Иллю­страция Sasha Denisova

Вальзер и Томцак
Эссе
Печа­та­ется с сокращениями

Конечно же, он хотел и чита­телей, и признания. Он был писа­телем, а не святым.
Чтобы стать собой, ему сперва нужно было отсечь чужое – театр.
Первое произ­ве­дение писа­теля – он сам. Так из глыбы мрамора нужно отсечь всё лишнее, чтобы появился мальчик, выни­ма­ющий занозу. Мальчик всегда уже в этой глыбе был.
Подмостки ещё кажутся ему призва­нием. Он знает все шилле­ров­ские моно­логи наизусть, но зеркало – небла­го­дарный зритель и удачно отра­жает лишь поклоны. Шаг на сцену кажется шагом в правильный искомый мир, где вымысел стано­вится жизнью, где зата­ивший дыхание зал внимает каждому твоему слову, где можно играть в прятки, быть любым, героем или злодеем, где шквал оваций заме­няет поиски смысла, где мёртвые, когда падает занавес, выходят кланяться, умерев по-насто­я­щему и по-насто­я­щему воскреснув. У него ломкий неуве­ренный голос – и оста­нется таким на всю жизнь. От театра его спасает проезжая знаме­ни­тость, поко­рившая все столицы мира, в том числе и Петер­бург. Великий Йозеф Кайнц встре­чает семна­дца­ти­лет­него юношу, гово­ря­щего со смешным швей­цар­ским акцентом, лёжа на отто­манке. Не дослушав монолог до конца, носком домашней туфли верши­тель судьбы даёт понять, что ауди­енция закон­чена. Роберт Отто Вальзер был плохим актёром.
Вскоре он напишет сестре: «Из моего актёр­ства ничего не вышло, и Бог хочет, чтобы я стал великим писа­телем». Книги растут из детства.
Отец – неудачник. Считал себя дельцом, но все коммер­че­ские начи­нания конча­лись безде­не­жьем, а в семье роди­лись восемь детей, всех нужно прокор­мить, всем нужно дать обра­зо­вание. Пере­плётная мастер­ская, лавка канце­ляр­ских принад­леж­но­стей и игрушек – всё прого­рает. Семья стре­ми­тельно опус­ка­ется по соци­альной лест­нице в городке Биле, стре­ми­тельно расцве­та­ющем на исходе XIX столетия. О будущем ещё никто ничего не знает. Кроме писа­теля. Но об этом позже.
Роберту двена­дцать, когда мать сходит с ума. Она в доме, но куда-то ушла от детей и мужа, оставив им только своё тело, старе­ющее и одно­вре­менно вернув­шееся в детство. Старшая сестра Лиза ведёт хозяй­ство, забо­тится о детях и ухажи­вает за матерью, которая ест, пьёт и ходит под себя. За обедом она вдруг может начать бросаться ложками и вилками.
Для полу­чения обра­зо­вания нет денег. В четыр­на­дцать он остав­ляет школу, отец устра­и­вает его в местное отде­ление Бёрн­ского канто­наль­ного банка. У подростка красивый почерк. Нужно зара­ба­ты­вать на пропи­тание для большой семьи. Вальзер больше ничему нигде не будет учиться – только читать.
Мать умирает, когда ему шест­на­дцать. Дома его ничто не держит, да это и не дом, а место, где прожи­вают вместе очень разные и чужие люди. Вальзер всю жизнь будет тоско­вать по семье, которой у него не было. Его первый полу­дет­ский рассказ о том, как мальчик пускает шляпу плавать в пруду и прячется, чтобы все домашние поду­мали, что он утонул. Ему важно, чтобы его искали и нашли, чтобы кто-то был счастлив от того, что он жив, что он просто есть на этой земле.
«Они все появ­ля­ются из самых разных направ­лений, неко­торые даже приез­жают по железной дороге из отда­лённых мест, терпе­ливые, как стадо баранов, а вечером снова расхо­дятся каждый в свою сторону, чтобы утром, ровно в то же время, опять собраться всем вместе. Все похожи на всех, но все друг другу чужие, и если один из них умирает или кого-то ловят на растрате, то до обеда их это зани­мает, а потом всё идёт своим чередом». Это из романа «Семей­ство Таннер». Больше всего на свете Вальзер не хочет быть одним из них. Он один из них.
Это его универ­си­теты. И его театр. Он рабо­тает во множе­стве мест, примеряя всякий раз новую службу, как роль. Маска одна и та же. Хочешь чего-то в этой жизни добиться, нужно научиться быть слугой.
Его жизнь в эти годы напо­ми­нает игру актёра, он будто гастро­ли­рует, входит в один и тот же образ на разных подмостках. Неудачные актёры на сцене обычно прекрасно актёр­ствуют в жизни. Вальзер снова и снова играет маленькое коле­сико гигант­ской машины, вжива­ется в образ. Но в любую минуту готов выйти из роли и сойти со сцены. Отойти в сторону. Он рабо­тает мелким служащим, клерком в банках, стра­ховых агент­ствах, юриди­че­ских конторах, агент­ствах по найму безра­ботных, на пиво­ва­ренном заводе, в изда­тель­стве, на фабрике швейных машинок. Его берут из-за почерка. Он уходит с каждого места работы через пару месяцев. Он нена­видит свою службу. Такие не делают карьеры. Вальзер был плохим служащим. И мечтал он совсем о другой карьере.
Только в Цюрихе за десять лет он девять раз меняет работу и пере­ез­жает семна­дцать раз. Молодой человек неуживчив. Или ищет что-то? Или бежит от себя? Или меня­ется? Стано­вится собой? Переезд – это возмож­ность окру­жа­ю­щему миру нагнать тебя уже другого, изменившегося.
В своем днев­нике Макс Фриш расска­зы­вает, как Вальзер встре­тился с Лениным в Цюрихе и спросил его: «Вам тоже нравится гларн­ский бирн­брот?» Бирн­брот – пирог с начинкой из груши. Писа­тель и палач жили по сосед­ству на одной улице Шпигель­гассе, один в доме №23, другой в №14, но с разницей в несколько лет. Эта встреча и разговор – придумка Фриша. Их миры не сопри­ка­са­лись, и даже по узкому пере­улку они прохо­дили сквозь друг друга. Но оба знали, что призваны что-то сделать с этим постылым и непра­вильным устрой­ством жизни. Шагая по брус­чатке Шпигель­гассе, они были ещё никем. Нет, не так. Пока не подпишет первый приказ о расстреле залож­ников, убийца ещё не убийца, а просто человек, прохожий. Ещё не написав ни одной книги, писа­тель уже писа­тель. На Шпигель­гассе не встре­ти­лись прохожий и писатель.
В Цюрихе рожда­ются его первые произ­ве­дения. Через много лет он напишет о себе в третьем лице короткую «Биографию» и в ней коснётся своих ранних текстов: «Причём следует доба­вить, что он писал их не между делом, а всякий раз бросал именно для этого место службы, ибо верил, что искус­ство есть что-то великое. Писа­тель­ство было для него действи­тельно делом почти священным. Пусть это кому-то пока­жется чрез­мерным. Когда сбере­жения закан­чи­ва­лись, он снова устра­и­вался на подхо­дящую работу».
По жизни Вальзер – неудачник. По жизни мелкого служа­щего, которую он ведёт для окру­жа­ющих. Клерк-неудачник.
Он устра­и­ва­ется только на те скучные работы, где нужно иметь дело не с людьми, а с бума­гами. Ему приятнее быть наедине с черниль­ни­цами, перьями, пресс-папье. Молодой швей­царец натя­ги­вает на себя старую уютную шинель Акакия Акаки­е­вича. «Насто­ящим довожу до Вашего сведения».
Он пере­пи­сы­вает набело калли­гра­фи­че­ском почерком беско­нечную безличную корре­спон­денцию и несметные счета, впитывая в себя канце­ля­ризмы, презирая содер­жание и отдавая любовь буквам. Далёкий от лите­ра­туры побочный зара­боток пере­пис­чика кажется ему досадной потерей времени, но именно залежи дохлых штампов вели­кого и могу­чего немец­кого канце­ля­рита станут его золотой жилой в прозе.
Самое тяжёлое испы­тание в писа­тель­ской судьбе – слишком ранний успех. Сколько талант­ливых юношей и девушек бесследно исчезли из лите­ра­туры после шума вокруг первой книги, исполь­зо­ванные и выбро­шенные за нена­доб­но­стью на помойку. Успех приходит к Валь­зеру сразу же после первых публи­каций. Но успех какой-то странный, который будет пресле­до­вать его всю жизнь: восторг пишущих цени­телей и полное прене­бре­жение чита­ющей публики.
Ему двадцать лет. Первая публи­кация стихов в бёрн­ской газете «Der Bund» сразу привле­кает внимание. Его зовут печа­таться в самый модный лите­ра­турный журнал того времени «Die Insel». Валь­зера пригла­шают к себе влия­тельные лите­ра­турные салоны куль­турных столиц Германии – Мюнхена и Берлина. Для моло­дого писа­теля начи­на­ется испы­тание лите­ра­турной богемой.
Изда­тели ждут от него руко­писи. О чём ещё можно мечтать моло­дому автору? Отныне Вальзер решает зара­ба­ты­вать деньги только своим призва­нием – писа­тель­ством. Ему пишется легко. Его тексты не знают черно­виков. Он публи­кует стихи, романы, рассказы, «драмо­леты». Каждую публи­кацию встре­чают удив­лённые и востор­женные рецензии. Но продаж нет. За свою первую книгу «Сочи­нения Фрица Кохера» гоно­рара он не получил – изда­тель­ство пообе­щало запла­тить 100 марок после покрытия расходов на печать. Через несколько месяцев после выхода книги Вальзер пишет изда­телю письмо с просьбой о высылке обещанной суммы. Полу­чает ответ, что из 1300 напе­ча­танных экзем­пляров проданы 47.
Швей­цария – провинция. Трижды провинция трёх великих культур. Негласный закон гель­ве­ти­че­ских лите­ра­торов: швей­цар­ский писа­тель, если хочет чего-то добиться, должен заво­е­вать загра­ничные столицы. Вальзер едет заво­ё­вы­вать Берлин.
Тень брата. Роберт с Карлом погодки. Роберт родился в 1878 году, Карл на год старше. Старший брат уже шесть лет в Берлине, он – преуспе­ва­ющий теат­ральный художник, о его поста­новках говорит весь Берлин. Ему зака­зы­вают фрески в домах высшего обще­ства. Изда­тели платят огромные деньги за его иллю­страции. Он входит в моду. Ему открыты богемные салоны. Его любят женщины. Он умеет общаться с важными людьми. Он был хорошим завоевателем.
Младший всюду следует за старшим – сначала в 1895 году был Штутт­гарт, где Карл учился на теат­раль­ного деко­ра­тора, теперь, в 1905-м, Берлин. Город принад­лежит стар­шему брату и тот щедро делится им с младшим – устра­и­вает нужные знаком­ства среди изда­телей и меце­натов, теат­раль­ного и лите­ра­тур­ного высшего света. Роберт живёт у брата в трёх­ком­натном ателье в Шарлот­тен­бурге и следит за его кошкой, когда хозяин в разъ­ездах. Их иногда прини­мают за близ­нецов – не по лицу, но по пове­дению, жестам, манерам. Их разде­ляет главное: один умеет почув­ство­вать и уловить вкусы публики, другой – нет. Не умеет и не хочет уметь. Он был плохим завоевателем.
В Берлине Вальзер пишет и публи­кует один за другим три романа: «Семей­ство Таннер» (Geschwister Tanner, 1907), «Помощник» (Der Gehülfe, 1908) и «Якоб фон Гунтен» (Jakob von Gunten, 1909). С первыми успе­хами он получил в лите­ра­турном мире огромный кредит доверия, но с каждой нерас­про­данной книгой этот кредит тает всё скорее. Его последний опуб­ли­ко­ванный и лучший роман – самый провальный. Тексты Валь­зера вызы­вают восторг у немногих, среди его почи­та­телей Гессе, Музиль. Но всё же его книги падают в пустоту. Они обма­ны­вают привычные ожидания чита­телей, потому что ни на что не похожи.
У Валь­зера в его время и не может быть чита­теля. Открыв его свеже­на­пе­ча­танную книгу в начале прошлого столетия, нельзя не почув­ство­вать подвох. Почва канона уходит из-под ног. Мир прозы идёт вразнос. Привычные опоры лите­ра­туры превра­ща­ются в труху. Жанр объяв­ля­ется, как король, – голым. Взаи­мо­дей­ствие персо­нажей и событий начи­нает проис­хо­дить по другим, ещё не открытым законам. Сюжет пере­стаёт быть сюжетом, повест­во­ва­тель – повест­во­ва­телем. Диалог не совсем диалог. Роман – не-роман.
Его тексты вроде бы аван­гард нарож­да­ю­ще­гося аван­гарда, из них один прыжок до дада, до сюрре­а­лизма. Но аван­гард Валь­зера какой-то неаван­гардный – в его прозе слишком много живой души, у неё темпе­ра­тура здоро­вого чело­ве­че­ского тела.
Кален­дарь уже перенёс чита­телей его первых романов в двадцатый век, но ожидания от чита­е­мого ещё только выпол­зают из девят­на­дца­того. В лите­ра­туре Вальзер пере­прыгнул сразу через две ступеньки и оказался в одиночестве.
С каждой книгой Вальзер уходит от чита­теля всё дальше к себе насто­я­щему. Рожда­ется непо­вто­римый, сразу узна­ва­емый стиль, его слова дышат странной смесью неве­ро­ятной свободы и спёр­того воздуха канцелярии.
Писа­тель в начале своего станов­ления состоит из прочи­тан­ного. В те годы Манн, Гессе, Джойс зачи­ты­ва­ются русскими. В Берлине Вальзер знако­мится с Фегой Фриш, пере­вод­чицей Толстого, Досто­ев­ского, Гонча­рова, Чехова и многих других. Поко­ления немцев будут узна­вать русскую клас­сику по её пере­водам. Она публи­ку­ется в том же изда­тель­ства Касси­рера, в котором выходят книги Валь­зера. Увле­чение русскими в то время – поветрие. Поэт и редактор текстов Валь­зера, горячий его поклонник Кристиан Морген­штерн пишет изда­телю Бруно Касси­реру: «Когда я читал о Симоне, я всё время думал об Алеше Кара­ма­зове. Вообще «Семей­ство Таннер» больше русская книга, чем немецкая».
В книгах Валь­зера посто­янно будут встре­чаться отсылки к русским писа­телям, особенно к Досто­ев­скому. Например, в «Разбой­нике», позднем и неза­кон­ченном романе, его герой упомянет «Униженных и оскорб­лённых», спутав при этом Валков­ского с Врон­ским. Мышкин и Аглая появятся в последней его опуб­ли­ко­ванной книге «Роза». Но всё это оста­ётся внешним, поверх­ностным. Он читал русских, но они на него по сути вовсе не повлияли. На него вообще никто по боль­шому счёту не повлиял, хотя сам он называл своими люби­мыми Серван­теса, Жан-Поля, Стен­даля. Есть писа­тели, которые возни­кают просто из языка, непо­рочным зача­тием. Если искать Валь­зеру соот­вет­ствия среди русских – это Платонов. Таких писа­телей порож­дает сам язык – полу­гра­мотная рито­рика расстрельных приказов или гирлянды контор­ского вола­пюка, не имеет значения. Такие писа­тели – ни в мать, ни в отца, а подки­дыши языка. Зато повлиял Вальзер.
Макс Брод о Кафке: «Иногда он неожи­данно врывался в мою квар­тиру, чтобы поде­литься со мной своим откры­тием чего-то нового, гран­ди­оз­ного. Так было с романом-днев­ником Валь­зера «Якоб фон Гунтен», так было и с проза­и­че­скими мини­а­тю­рами Валь­зера, которые он неве­ро­ятно любил. Я помню, с каким зара­зи­тельным весе­льем, с каким восторгом и как сочно он читал вслух рассказик Валь­зера «У горных круч» («Gebirgshallen»). Мы были вдвоём, но он читал так, как если бы перед ним сидели сотни слуша­телей. Иногда он преры­вался: «А теперь вот послушай, что будет!» Неко­торые словесные обороты он смаковал, повторяя их с радо­стью по несколько раз. Подолгу оста­нав­ли­ваясь на деталях, он добрался до конца рассказа и заявил: «Ну, а теперь послушай всё целиком!» На этот раз он читал, не преры­ваясь. Он наме­ре­вался повто­рить чтение и в третий раз.»
Жутко­ватая герме­тич­ность пансиона Бенья­менты в «Якобе фон Гунтене» выводит лите­ра­туру в другое изме­рение. Замкнутое, неуютно живое, вывер­нутое наизнанку простран­ство, созданное Валь­зером, отправ­ля­ется осно­вать свою колонию в прозу Кафки.
Есть писа­тель­ство здоровое и больное. Здоровое писа­тель­ство – профессия, способ зара­ботка пером. Пред­ло­жение своего таланта и мастер­ства на рынке услуг. Кто-то зара­ба­ты­вает педи­кюром, кто-то прини­мает роды, кто-то пишет книги. Нужно просто следо­вать потреб­но­стям потре­би­теля. Быть чувстви­тельным к запросам чита­телей и книго­про­давцев. Писа­тель­ство как обслуга.
Его писа­тель­ство – болезнь. Писание как невоз­мож­ность иным способом спра­виться с реальностью.
Для него писание – един­ственный способ прожи­вать жизнь. Уже в двадцать два года в «Поэте» он пишет о жизненной потреб­ности давать чувствам выход в слове: «Что мне делать с моими пере­жи­ва­ниями, я не могу смот­реть, как они беспо­мощно трепы­ха­ются и умирают в песке языка. Я не смогу жить, если пере­стану писать».
В Берлине Вальзер проводит семь лет. Столичная лите­ра­турная жизнь, манившая изда­лека, теперь, увиденная с изнанки, оттал­ки­вает, вызы­вает брезг­ли­вость. Схватка само­любий, подко­вёрная борьба амбиций, унизи­тельная снис­хо­ди­тель­ность знаме­ни­то­стей, железные локти лезущих вперёд бездарностей.
Лите­ра­турный терра­риум ему отвра­ти­телен. У него аллергия на пошлость. Однажды на приёме он громко говорит Гофман­сталю: «Неужели вы не можете забыть, хотя бы нена­долго, что вы – знамениты?»
Но в этой выходке чувству­ется и привкус прорвав­шейся, тщательно скры­ва­емой зависти. Смертный грех писа­теля – гордыня.
Гордыне можно проти­во­по­ста­вить только смирение, умаление себя, скром­ность до само­уни­чи­жения. Отсюда настой­чивая идея слуги, которая пресле­дует Валь­зера. Однако в его текстах слуга стано­вится мета­форой не обслуги, но служения. Его герои хотят служить, а не прислу­жи­вать. Писа­тель – слуга не чита­ющей публики, но своего текста.
В Берлине он ощущает себя в лите­ра­турной давке, в унизи­тельной и смешной гонке за успехом. Толкучка олим­пийцев, в которой он явный аутсайдер, кажется даже не театром, а клоу­надой. Он – такой же клоун.
В Берлине Вальзер реша­ется на главный шаг своей жизни. Шаг в сторону.
Теперь он кажется им клоуном. Вальзер подыг­ры­вает. Роль шута, смею­ще­гося над теми, кто смеётся над ним, ему больше по душе. В отличие от них, он свободен. Он может взять и стать Monsieur Robert. Пройти школу слуг и отпра­виться на пару месяцев в замок Дамбрау в Верхней Силезии. Набрать мате­риал для романа, снова бросить всё и вернуться в себя.
Его пове­дение кажется эпатажем даже в глазах тех, кто ему благо­волит. Изда­тель Фишер пред­ла­гает отпра­виться в Польшу и Турцию, чтобы напи­сать книгу репор­тажей. Ответ Валь­зера: «Зачем писа­телям путе­ше­ство­вать, если у них есть фантазия? Я только что в мыслях провёл полчаса в Турции, и мне там было очень скучно.» Бруно Кассирер выпи­сы­вает Валь­зеру чек на большую сумму для много­ме­сяч­ного путе­ше­ствия в Индию. Тот носит чек долгое время в кармане, будто забыв о нём, потом, будто вспомнив, возвра­щает. Ему важны только путе­ше­ствия к самому себе. Не пере­ме­щения по глобусу, а проник­но­вение в саму суть чело­ве­че­ского – в процесс твор­че­ства. Все его тексты – не просто о «я», но о «я», сотво­ря­ющем мир. Идея зара­ба­ты­вать на жизнь писа­нием благо­по­лучно похо­ро­нена. Вальзер получал ежеме­сячно деньги от изда­тельств в счёт гоно­рара за будущие книги, но после провала «Якоба фон Гунтена» это больше невоз­можно. Ему хотят помочь, устра­и­вают секре­тарём в модную худо­же­ственную галерею «Berliner Sezession». О нём просит сам знаме­нитый импрес­си­о­нист Макс Либер­манн, возглав­лявший объеди­нение берлин­ских худож­ников, проти­во­по­ста­вивших себя акаде­ми­че­скому искус­ству. Но долго на этой службе Вальзер не задер­жи­ва­ется. Он был плохим секретарём.
В столичную писа­тель­скую и худо­же­ственную среду он явно не вписы­ва­ется, да и не хочет вписы­ваться. Подчёр­ки­вает это даже одеждой, шокируя приличное обще­ство, появ­ляясь в костюме бродяги. Этот образ вага­бунда, символ неза­ви­си­мости и непри­ка­ян­ности, срастётся с ним, станет писа­тель­ской кожей. Жена брата Карла дарит Роберту новый костюм, чтобы он не смущал её гостей своим видом, но тот вскоре приходит снова в старых обносках.
Ему нужно осво­бож­дение. От бессмыс­лен­ности общения с другими писа­те­лями. От лите­ра­турной суеты. От стар­шего брата.
Отно­шения с Карлом, его любимым в детстве това­рищем по играм, более чем сложные. В Берлине восхи­щение сменя­ется непо­ни­ма­нием, близость пере­рас­тает в нена­висть. Он не может и не хочет больше играть роль брата-неудач­ника. Выра­жа­ется это проти­во­сто­яние иногда совсем по-детски. Фега Фриш вспо­ми­нает, как Вальзер пришёл к ней неза­долго до своего отъезда из Берлина с расца­ра­панным лицом и объяснил, что это их кошка Муши. «Но я думаю, что это братья хоро­шенько подрались».
Шаг в сторону, отказ от участия в общем забеге за успехом, требует внеш­него подтвер­ждения. Вальзер должен уехать. Прочь от лите­ра­торов – к лите­ра­туре. Для насто­ящей работы нужно одино­че­ство. Келья. Его кельей стано­вится Швейцария.
В Берлин приехал 27-летний автор, пода­ющий надежды и ещё ищущий себя. Уезжает перед самой мировой войной писа­тель Роберт Вальзер, нашедший себя к трид­цати пяти. Лучший возраст для писания.
В 1913 году Вальзер приез­жает в Биль, в родной город, откуда он уехал когда-то в поисках призвания и признания. Жизненный круг замы­ка­ется. Призвание есть, признания нет. Его келья – полу­пу­стая холодная каморка под самой крышей в дешёвых номерах «Zum blauen Kreuz». В этой мансарде на последнем этаже, где живёт обслуга, он проводит следу­ющие восемь лет своей одинокой жизни.
Один из мему­а­ри­стов, пастор Эрнст Хубахер, инте­ре­со­вав­шийся лите­ра­турой и пригла­шавший в свою общину Гренхен высту­пать таких авторов, как Гессе, описы­вает жилище Валь­зера: «Мне сказали, что тот, кого я ищу, живёт на шестом этаже отвра­ти­тель­ного обшар­пан­ного заве­дения, так назы­ва­е­мого отеля «У голу­бого креста». Каморка, чтобы восполь­зо­ваться его языком, была обстав­лена заметным отсут­ствием мебели. Там стояли только кровать, стол и стул.»
Отсут­ствие мебели, быта, забот – это то, что Вальзер ищет. Ему нужна свобода от всех потреб­но­стей и обяза­тельств. У него обяза­тель­ства только перед нена­пи­санным текстом. В этом писа­тель­ском раю не хватает лишь тепла – не натоп­лен­ного, от печки, этого тоже нет, но тепла чело­ве­че­ской близости.
Иногда он ходит за 25 кило­метров в Бельлей наве­стить свою сестру Лизу. Отныне и до самого конца эта женщина будет присут­ство­вать в его жизни и прини­мать самое непо­сред­ственное участие в судьбе.
Её квар­тирка стано­вится для него островком детства. Деся­ти­летия исче­зают, он снова мальчик, она – строгая и любящая старшая сестра, заме­нившая ему мать. Лизе к этому времени сорок, она учитель­ница, старая дева с исто­рией несчастной любви. Её жених, судебный прото­ко­лист, не решился сделать ей пред­ло­жение, сослав­шись на сума­сше­ствие матери, Элизы Вальзер– из опасений, что болезнь может оказаться наслед­ственной. Этот удар Лиза пере­жила только бросив Швей­царию и уехав на семь лет в Италию, где препо­да­вала в швей­цар­ской школе в Ливорно. Вернув­шись на родину за год до Роберта, она устра­и­ва­ется в Бельлей, в сума­сшедшем доме для неиз­ле­чимых, распо­ло­женном в бывшем мона­стыре, рабо­тает в маленькой школе для детей персо­нала лечеб­ницы. У неё отдельный домик. Наверху маленькая квар­тирка, внизу классная. Все дети из разных классов зани­ма­ются в одной комнате. Едят все вместе в боль­ничной столовой. Иногда из мона­стыр­ских заре­шё­ченных окон, из беспро­свет­ности, доно­сятся крики, не животные, но и не человеческие.
В Бельлей Вальзер знако­мится с подругой сестры, Фридой Мермет, которая рабо­тает в лечеб­нице касте­ляншей. Эта женщина, далёкая от лите­ра­туры, одна воспи­ты­ва­ющая внебрач­ного сына, станет странной музой писа­теля на долгие годы. У него всё в жизни странно, так что в такой музе нет ничего странного.
В 1913 году начи­на­ется эта, наверно, любовь по пере­писке. Оста­нутся только его послания – Вальзер уничто­жает все письма, которые полу­чает. Мысль о лите­ра­турном архиве и будущих иссле­до­ва­телях, очевидно, не приходит ему в голову.
Фрида уверяет всех, что была замужем в Безан­соне за кучером и разве­лась, но так или иначе шансов выйти замуж и устроить свою жизнь у этой немо­лодой уже женщины с ребёнком по тем временам немного. Пред­ло­жение Валь­зера могло бы решить её судьбу, но даже в таком поло­жении она отка­зала бы ему. По крайней мере, она будет гово­рить так в старости, объясняя это тем, что Вальзер был просто не приспо­соблен для семьи. Очевидно, что так и было.
Что должна испы­ты­вать женщина, полу­ча­ющая от возмож­ного жениха письмо с такими словами: «Я так чудесно себе всё пред­ставляю, как буду Вашим мужем и как мы оба будем жить вместе с Лизой, во всём, так сказать, послушные ей, под её добрым влия­нием. Так будет здорово, если моя сестра не выйдет замуж».
Фрида чинит и стирает ему одежду, отправ­ляет продук­товые посылки. Если бы он искал жену, нашёл бы жену, но он ищет в женщинах мать. Он готов прини­мать заботу, но не в состо­янии пред­ло­жить взамен ни дома, ни защиты, ни уверен­ности. У него ничего не было, что ожидает женщина от заму­же­ства. Он был плохим женихом. Невоз­можно пред­ста­вить себе Валь­зера семья­нином. Его одино­че­ство – не стечение обсто­я­тельств, но осознанный выбор. Он сделал шаг в сторону. Оставил гонку за успехом. Сложил с себя все обязан­ности от мира сего. Семья потре­бо­вала бы конечной жертвы: вернуться в реаль­ность быта, зара­ба­ты­вать деньги, идти на компро­миссы. Сделать шаг обратно.
Каждый писа­тель рано или поздно должен отве­тить на простой вопрос: что он готов принести в жертву? Что ему важнее: ответ­ствен­ность перед текстом или перед семьёй? Что сильнее: чувство долга перед неска­зан­ными словами или перед близ­кими людьми?
Выбор Валь­зера. Фрида оста­ётся на долгие годы его корре­спон­дентом и чем-то вроде мамы на рассто­янии. В письмах он будет благо­да­рить её за присланные продукты, за почи­ненные носки. Обсуж­дать с ней всё на свете, кроме самого глав­ного. Туда он её не пустит.
Сестра Лиза потом будет гово­рить, что Роберт мучил Фриду своей нере­ши­тель­но­стью, и пере­даст слова подруги: «Мне и с одним ребёнком трудно – как мне выдер­жать с двумя?» Для них он просто не стал взрослым, не смог взять на себя ответ­ствен­ность за жизнь людей, которые были ему дороги, остался ребёнком. Он не смог сделать счаст­ливым себя и дать счастье люби­мому чело­веку. Что это было – детскость или муже­ство отречения?
В одном письме он написал Фриде: «У меня есть один долг, который я должен исполнить».
К своей работе он ещё никогда раньше не отно­сился с такой серьёз­но­стью. Вальзер в моло­дости работал без черно­виков, запи­сывал сразу начисто готовый текст. В Биле писа­тель пере­ходит на карандаш. Здесь он начи­нает отно­ситься к своей работе серьёзнее: сначала он запи­сы­вает куски прозы микро­ско­пи­че­ским почерком для себя, потом, в случае надоб­ности отослать текст куда-то для публи­кации, пере­пи­сы­вает набело пером. Его любовь к калли­графии пере­ходит в микро­письмо. Для непо­свя­щён­ного разо­брать его кара­кули, напо­ми­навшие тайно­пись, специ­альный шифр, невозможно.
О любом другом писа­теле можно было бы сказать: здесь начи­на­ется расцвет его твор­че­ства. Почему-то о Валь­зере не полу­ча­ется гово­рить так, как о других.
Эмиль Шибли, когда-то известный бёрн­ский писа­тель, теперь забытый и упоми­на­емый в основном лишь в связи с Валь­зером, описал их встречу в Биле. Этот текст был опуб­ли­кован в 1927 году.
«Что расска­зать о его внешнем виде? Что ж, выглядит он не так, как может пред­ста­вить себе чита­тель его книг. Все его книги проник­нуты чем-то лёгким, изящным. Чем-то шеле­стящим и скорее радостным, подчас чересчур вити­е­ватым. Сам писа­тель, напротив, тяже­ло­ватый, молча­ливый, своим простым видом скорее напо­ми­нает ремес­лен­ника, слесаря или меха­ника. Во всяком случае он произ­водит впечат­ление совер­шенно здоро­вого чело­века. Его книги странные, крайне свое­нравные и ориги­нальные, несут отпе­чаток непо­вто­римой личности; автор же ничем не приме­ча­тельный, кроткий, подчёрк­нуто будничный. Только глаза смотрят значи­тельно. Его костюм дышал на ладан. На коленках видне­лись огромные заплаты, пришитые с трога­тельной беспо­мощ­но­стью мужской рукой. Весь облик этого чело­века, пере­ва­лив­шего за сорок, излучал богат­ство духа, знания и, что важнее, чело­веч­ности и говорил о муже­стве и даже гордости, с которой тот пере­носил свою крайнюю бедность. Смот­реть на него было больно. Этот писа­тель, издавший десять книг, стра­дает от нужды, носит лохмотья бродяги, хотя рабо­тает как одер­жимый. Этот писа­тель (король нашей лите­ра­туры), кото­рого потомки признают если не великим, то мастером высо­чайшей пробы, испы­ты­вает лишения горь­кого одино­че­ства и терпит боль мещан­ского презрения, всё для того, чтобы отстоять своё право быть писа­телем. Да черт побери! Пусть найдёт себе другое занятие, которое принесёт ему больше доходов и уважения! Он не может. Бог призвал его быть писа­телем. И он лучше будет умирать с голода и ходить в изно­шенном и зала­танным тряпье, терпеть унижение от уничи­жи­тельных взглядов благо­по­ря­дочных бюргеров, прилежно зани­ма­ю­щихся зара­ба­ты­ва­нием денег. Во имя того, кто его призвал».
Его выбор – повер­нуться спиной к обще­ству, пред­по­честь жизнь отще­пенца, принять всё, что этот выбор за собой влечёт: нищету, изоляцию, презрение. Это не страх перед жизнью, это совсем другое. Устро­енный быт требует слишком высокую цену. У него нет даже книг. Нищета и отсут­ствие какой-либо собствен­ности – логи­че­ское продол­жение избран­ного пути. Все ценности этого мира идут в обмен на другое, более ценное. Точка невоз­врата прой­дена, для него уже невоз­можно вернуться и участ­во­вать в жизненном забеге вместе со всеми.
Он накла­ды­вает на себя обет нищеты, нестя­жа­тель­ства, безбрачия, получая за это блажен­ство неза­ви­си­мости от мира сего. Писа­тель­ство как юрод­ство. Но не тяжёлое, поуча­ющее и обли­ча­ющее, с вери­гами и публич­ными само­ис­тя­за­ниями, а лёгкое, никому не видимое, радостное. Его радость – плоть от плоти той радости, которая пере­пол­няла гово­рив­шего птицам Франциска.
Шибли вспо­ми­нает, как Вальзер сказал ему: «Я всё равно не брошу мою работу. Она несмотря ни на что делает меня счаст­ливым чело­веком. Хотя я и знаю, что в обще­стве меня держат за сума­сшед­шего … или за люмпена и туне­ядца. Но это не так важно. Судьба не захочет сотво­рить из меня второго Генриха фон Кляйста». Он усмех­нулся. «Нет, счастья больше, чем стра­дания. Правда.»
Он не отвер­нулся от жизни. Он выбрал свободу творить. Твор­че­ство – это прояв­ление высшей любви к жизни…

Опуб­ли­ко­вано: «Вальзер и Томцак», Москва, «Ад Моргинем Пресс», 2014.