Кино для миллионера

1.
Безучастные глаза. Такие глаза бывают у людей, которых что–то мучает в душе. То ли нераз­де­лённая любовь, то ли тяжёлая ностальгия, от которой – не отцепиться.
Лео Шнэуру было 76 лет. Он был милли­онер. Гово­рили, что он муль­ти­мил­ли­онер. У него была вилла, три авто­мо­биля и жена Джоан, которая была младше его на 20 лет и по–прежнему красива. Впрочем, и самого Лео трудно было назвать стариком. Скорее – элегантный пожилой джентльмен. В прежние годы он делал большие дела на бирже. Теперь этим зани­мался его сын Боб. Не хуже, чем отец.
Джоан позво­нила Бобу:
– С папой что–то проис­ходит – уже несколько дней. Его пере­стали инте­ре­со­вать друзья, яхта, рыбалка. Приезжай. Надо пого­во­рить. Срочно!
Через час Боб приехал на виллу. Горничная накрыла стол на террасе.
– Лео, – сказала Джоан, – я позвала Боба, потому что у меня кончи­лось терпение. Что с тобой проис­ходит? Ты уже и со мной почти не разго­ва­ри­ваешь. Я встревожена.
– Я хочу в Бердичев, – ответил Лео.
– Куда?! – не понял Боб.
– Я сказал – в Бердичев! Но я туда не поеду. Там теперь все другое. Боюсь, что сердце не выдержит пере­жи­ваний. Нет, я туда не поеду.
– А где это? – спросил Боб.
– У тебя плохая память! – недо­вольно произнёс отец. – Ты даже не помнишь, где родился твой отец!
– Ах, Бердичев! – сказал Боб. – Россия?
– Украина! Ты слышал про город Киев? От Киева туда едут поездом. Но я в Киеве никогда не был. Мы уезжали паро­ходом из Одессы. На днях я начал писать мемуары, но кончил их на первой стра­нице. Я понял, что ничего не помню о Берди­чеве. Почти ничего. А ведь это – часть моей жизни. Как бы я хотел это опять увидеть и вспом­нить себя ребёнком!
– Если ты не против, я возьму эту стра­ницу, – сказал Боб. – Я попробую понять, в чем дело.
– Бери, – пожал плечами отец. – Она мне уже не нужна.

2.
Вечером, у себя дома, Боб сел в кресло и стал внима­тельно читать эту страницу:
«Я с трудом помню Бердичев. Я там родился в 1920 году. Мой отец был рабочим на коже­венном заводе. Мама была модистка, она брала заказы на дом. Мы уехали в Америку, когда мне было шесть лет.
Что еще я помню про Бердичев? Две улицы – Бело­поль­ская и Махнов­ская. На Бело­поль­ской стояли большие мага­зины. А в начале Махнов­ской – сина­гога. Где–то рядом с площадью. Помню старую крепость и рядом – Пески, там жила бабушка, а внизу была река. А мы жили тоже у реки, но это были квар­талы Кача­новки. Я запомнил такой момент: мама полос­кала белье в реке. Я был босиком, в матроске. Я окликнул маму. Она огля­ну­лась и засме­я­лась: «Левэню, майн гликэлэ!» Я помню, как сейчас её смех и ее улыбку. На ней было тёмное, длинное платье, подо­бранное до колен. У неё были полные, белые ноги. Ее тёмные распу­щенные волосы лежали на плечах.
Больше я ничего не помню о Берди­чеве – о моей маленькой родине. Это приводит меня в отча­яние! Черт возьми!»
В самом деле – черт возьми, подумал Боб. Но такое, наверное, бывает у старых людей. Чем старше человек, тем прон­зи­тельнее для него эти воспо­ми­нания. Особенно – детство: самая безоб­лачная часть жизни. Корни! Да, корни.
Боб не был сенти­мен­тальным чело­веком. Но он был деловым чело­веком. У него мельк­нула мысль о психо­те­ра­певте, однако он отбросил эту мысль: нет, это беспо­лезно. Он любил отца и знал, скольким ему обязан. Он подумал, прикинул несколько вари­антов и оста­но­вился на одном. Он позвонил отцу:
– Папа, займись пока опять яхтой. Это свежий воздух и азарт. А Бердичев у тебя скоро будет. С доставкой на дом.

3.
На другой день у него состо­я­лась встреча с Джозефом Миль­маном. Это был молодой человек лет тридцати.
– Мне вас реко­мен­до­вали, – сказал Боб. – Вы кино­опе­ратор и режиссёр. Ваши дела идут… средне?
– Средне, – согла­сился Мильман. – Но месяца через три у меня опять будет работа.
– Это прекрасно, – сказал Боб. – Насто­ящий художник – это вечный поиск. Как давно вы в Штатах?
– Восем­на­дцать лет. Мне было 12 лет, когда мы сюда эмигри­ро­вали из Киева.
– Вы не забыли русский?
– Нет. С роди­те­лями я говорю только на русском. А моя жена родом из Петер­бурга, она тут всего четыре года. Мы обща­емся с ней тоже на русском.
– Моего отца в детстве назы­вали Лева. А вас?
– Ося.
– Ося, – повторил Боб. – Хорошо, Ося. Пожа­луйста, прочтите этот текст. Это начало мему­аров моего отца.
Боб ждал, пока Ося читал. Затем тот спросил:
– А при чём тут я?
– Я пред­лагаю вам съез­дить в Бердичев и снять там фильм для моего отца. На хороших условиях.
– О чём?
– По этой стра­нице текста. О Бердичеве.
– Но это – не сценарий! – сказал Ося.
– Вы отка­зы­ва­е­тесь? – поднял брови Боб.
– Нет, я согласен! – быстро ответил Ося. – Но это недё­шево, мистер Шнэур. Съёмки, асси­стент, монтаж фильма. Плюс поездка туда, куда мирные люди не очень–то любят ездить. Там красивая природа, но бандитов там больше, чем листьев на деревьях.
– Все расходы я оплачу. Проезд, отель, суточные по 200 долларов плюс 10 тысяч на непред­ви­денные расходы. А как вы оцени­ваете свой личный гонорар?
– Пять­десят тысяч.
– А не много ли? – прищу­рился Боб.
– Можно дешевле! – раздра­жённо ответил Ося. – Например, зака­жите этот фильм кому–нибудь в Киеве. Они тоже умеют работать.
– У меня нет времени на пере­го­воры с Киевом, – улыб­нулся Боб. – Я очень занят. Да и дело это – интимное. Поэтому – рабо­тайте, Ося. Вы мне понра­ви­лись. У меня есть чутье на талант­ливых людей.

4.
Асси­стента звали Стив. По–русски он знал одно слово: спа–си–ба.
– Как назы­ва­ется этот город? – спросил он в само­лёте у Оси.
– Бердичев.
– Нас там не ограбят?
– А чёрт их знает, – сказал Ося.
В Киеве они взяли такси и поехали в Бердичев. Номера в гости­нице были зака­заны. Ося позвонил в сина­гогу: нет ли у них старого–старого еврея на роль экскур­со­вода? Ему отве­тили: найдём, приез­жайте через час.
В сина­гоге их ждал сухой старик в соло­менной шляпе. Он смот­релся бодро.
– Сколько вам лет? – спросил Ося.
– А что? – спросил старик.
– А именно? – спросил Ося.
– Восемь­десят три. Это бесплатно или я надеюсь на премию?
– Сколько вы хотите?
– Сто долларов.
– Будете рабо­тать хорошо – дам вам двести. Вам знакома фамилия Шнэур?
– Митя Шнэур, компо­зитор, у него есть свой ансамбль, они ездят на гастроли. Митя написал парочку песен про Бердичев.
– А из двадцатых годов? Шнэуры с Качановки?
– Которые фура­нули в Америку?
– Да.
– Которые жили на Качановке?
– Да!
– А что? – спросил старик.
– Так вы знали этих Шнэуров или нет?! – вскипел Ося.
– У них был сын?
– Да!
– Лева?
– Да!
– Это будет еще сто долларов, – сказал старик. – Я один, кто это помнит. Итого – двести. Деньги вперёд!
– Какая у вас память! – восхи­тился Ося и дал старику двести долларов. – А что вы помните про этого Леву?
– Э, это был засраный шмын­дрик. Я был старше и раза два топил его в речке. Жаль, что не утопил. Но его папу я помню лучше. Он у нас бывал на Песках, там жила его мать. Этот папа тоже был засранец, а мама – стерва.
– Будем рабо­тать! – сказал Ося. – Дедушка, вы золотое дно!
Ох, не надо было Осе это гово­рить. Компли­мент в Берди­чеве – это повы­шение цены.
– Я счастлив с вами рабо­тать! – вдруг просле­зился старик. – Дайте мне за моё счастье еще 100 долларов!
Ося нахму­рился, но выхода не было, и он дал сто долларов.
– А кто теперь этот Лёвка Шнэур? – спросил старик. – Зять Рокфеллера?
– Не–ет, – сказал Ося. – Это бедный пенси­онер. Ни семьи, ни квар­тиры. Живёт на мусорной свалке.
– Так ему и надо! – сказал старик.
– Стив! – сказал Ося по–английски. – Этот старый хрыч меня доко­нает! Если бы он знал, для кого мы делаем этот фильм, то у сына Шнэура не хватило бы милли­онов, чтобы это оплатить!
– Евреи – это деловые люди, – с одоб­ре­нием сказал Стив.
Сделали план: где снимать и кого снимать.
– Без меня вы тут ничего не сделаете, – сказал старик. – Но я старый комму­нист. Я не люблю западные фокусы. Запад, – вдруг закричал он, – это прогнившее обще­ство плюс импе­ри­а­лизм! Поэтому в конце работы я требую еще 300 долларов. А иначе я сделаю скандал. С прокурором!
– Не надо проку­рора! – ответил Ося. – Под конец вы полу­чите еще триста долларов.
Он подумал и добавил с улыбкой по–английски:
– Чтоб ты сдох, старый грабитель!

5.
Рабо­тали сильно.
Старик был в самом деле – золотое дно. Он знал все старые дома, постро­енные до рево­люции. Он помнил все и всех. Заодно он потре­бовал для себя отдельное такси и каждый день – обед в ресторане.
Ося снимал сина­гогу и старые дома на Бело­поль­ской, Махнов­ской, на Песках. Снимал крепость, речку и квар­талы бывшего гетто – там в 41–м году была семья с фами­лией Шнэур. Записал рассказы старых евреев про Кача­новку, но Леву Шнэура эти старики не помнили. На всякий случай Ося снял даже тюрьму – она тоже была построена до рево­люции. Конечно, он снял конезавод.
Но Осю мучила Кача­новка. Он не знал, как ее снимать.
А Стив жил – хорошо. Каждый вечер он спус­кался в ресторан, а потом приводил к себе в номер женщину. Каждый раз – новую. У Стива был полный восторг.
– Шеф! – говорил он Осе. – Как жаль, что ты не изме­няешь жене! О, если б ты знал, какие это страстные женщины! А какие у них груди! А какие попы! А какие они бесплатные! А как они любят амери­канцев! Они все хотят за меня замуж!
– Ну, так женись, – отвечал Ося.
– Но их столько, что мои глаза уже смотрят в разные стороны! О, как бы я хотел тут остаться… но при этом полу­чать амери­кан­скую зарплату!
Погода была хорошая. Осю это радо­вало. Он сказал старику:
– Дедушка! Сегодня мы запишем ваши лири­че­ские воспо­ми­нания про Леву Шнэура и его родителей.
Старик принял умилённый вид и сказал, глядя в камеру:
– Лёвочка Шнэур! Я помню этого краси­вого маль­чика, он жил на Кача­новке. Я был старше, но я с ним дружил и всегда его слушал. Этого маль­чика любил весь город. Его до сих пор тут помнит каждая собака! Мой папа работал с его папой на коне­за­воде. Что у него был за папа – загля­денье! Ему надо поста­вить памятник в центре Берди­чева – как Ленину с Кача­новки. А Лёвоч­кина мама?! Она была – ангел! С такими добрыми глазами! И если Лёвочка пришлёт мне, свиде­телю его беспри­мер­ного, геро­и­че­ского совет­ского детства хотя бы тысячу баксов, то я буду помнить его ещё сто лет!
– Спасибо, – сказал Ося. – Вы просто артист. А теперь я знаю, что нам делать на Кача­новке. Дедушка, найдите мне молодую, красивую еврейку с длин­ными темными воло­сами и маль­чика лет пяти–шести.
– Зачем искать? – сказал старик. – Они уже есть! Это моя внучка и мой правнук. Сколько вы им дадите?
– А сколько? – спросил Ося.
– А что? – спросил старик.
– А именно? – спросил Ося.
– По пятьсот каждому. Ося, детей надо любить!
– Надо, – согла­сился Ося. – Но не так сильно! По сто – каждому. Нет – найдём других.
– Этот Левка Шнэур – большое дерьмо! – сказал старик. – Жаль, что я его тогда не утопил в речке. Я сразу понял, что это не бедный пенси­онер. Для пенси­о­неров такое кино не делают. По триста – это моя последняя уступка!
– О’кэй, – сказал Ося. – А теперь дого­во­римся об одежде.
– За одежду – еще по сто каждому!
Ося вздохнул. Кивнул. И сказал по–английски:
– Дедушка, чтоб ты сдох, я тебя уже никогда–никогда не забуду!

6.
Вскоре Лео Шнэур смотрел фильм, который снял для него Ося. Рядом сидели Джоана и Боб. Фильм был в англий­ском переводе.
– Папа, кто этот старик в шляпе? – спросил Боб. – Ты его помнишь?
– Нет, ответил отец. – Наверное, какой–то мелкий авантюрист.
Его лицо было – безучастным. Боб с тревогой смотрел на отца. Неужели фильм не получился?
Вдруг на экране появи­лась река и старые домики на берегу. К реке шла молодая женщина с бельём. На ней было длинное тёмное платье. На ее плечах лежали тёмные волосы. Она подо­ткнула подол и стала полос­кать белье.
– Ох! – произнёс Лео.
Потом он увидел маль­чика лет пяти. Тот был босиком и в матроске. Мальчик окликнул женщину:
– Мама!
Та огля­ну­лась и радостно засмеялась:
– Лёвэню, майн гликэлэ!
Она обняла маль­чика мокрыми руками и поце­ло­вала его. Это был конец фильма.
Лео сидел неподвижно.
– Папа, тебе понра­вился фильм? – спросил Боб.
Лео помолчал, потом спросил:
– Сколько ты дал ему за этот фильм?
– Пять­десят тысяч.
– Хорошая работа, – сказал отец. – Спасибо, Боб. Ты мне подарил еще десять лет жизни – как минимум.
…Ося и Стив полу­чили гонорар и пошли отме­тить это в ресторан.
– Шеф, – сказал Стив, – я не могу забыть Бердичев. Не открыть ли нам тура­гент­ство – только для мужчин? Будем возить их туда груп­пами по сто человек. Они вернутся в Америку сума­сшед­шими от счастья! Таких женщин, как в Берди­чеве, больше нигде нет. Мы зара­бо­таем кучу денег!
– О, нет! – сказал Ося. – Меня туда больше не тянет. Я до сих пор не могу забыть этого старика.
– Он обошёлся тебе всего в 600 долларов!
– Плюс 800 – на внучку и правнука вместе с одеждой. Плюс пять тысяч – опять на этого бандита.
– Как, еще пять тысяч? – удивился Стив. – За что?
– За то, что меня там не убили.
— Да–а?!
– Он сказал мне так: «Если ты хочешь уехать отсюда живым – одолжи мне хотя бы пять тысяч. Иначе я наведу на тебя недис­ци­пли­ни­ро­ванных маль­чиков. Это будет через пять минут!»
– И ты дал?
– Дал, – вздохнул Ося. – Я сразу понял, что этот еврей­ский праде­душка никогда не бросает слов на ветер.
Ося отхлебнул глоток вина из фужера. Помолчал и с насла­жде­нием добавил по–русски:
– Чтоб ты сдох, старый хулиган!..