Мой оран­жевый город

Волна эмиграции выки­нула меня на песчаный берег Хавеля равно­душно проте­ка­ю­щего по сонному городку Ораниен­бург. После много­людной, горла­стой Москвы, где обилие дел не дают возмож­ности притор­мо­зить и взгля­нуть на свою жизнь трезво и непред­взято, оказа­лась я на этом мало обита­емом острове в расте­рян­ности, пытаясь найти новый смысл своего суще­ство­вания. В отда­лении соблаз­ни­тельно сияет Берлин, будо­ража вооб­ра­жение своими филар­мо­ниями, музеями, проспек­тами и парками, но мне и его мало, он как теат­ральная деко­рация, всё в нём слишком условно, слишком разме­ренно. Нет той яростной пуль­сации, которая присуща Москве, нет того ритма, который управ­ляет мозгами, да и всем чело­веком, выросшим в ней. Бегун-спринтер, оста­но­вись, твержу я себе, найди силы спра­виться с инер­цией, толка­ющей на продол­жение бега, поста­райся найти удовле­тво­рение в покое, привыкай к новой реальности.
Ну что же, жизнь в нашем городке кажется простой и регла­мен­ти­ро­ванной, что опре­де­ля­ется необык­но­венной точно­стью обще­ствен­ного транс­порта. Каждые 20 минут подка­ты­вает эсбан, автобус же, без опоз­даний, раз в час. Но лучше не задер­жи­ваться в Берлине, потому что в 10 часов вечера город уже спит. Ничего не вспугнет пере­бе­га­ющих дорогу лисиц, ни машина, ни случайный прохожий. Иногда прошмыгнет затур­канный студент на вело­си­педе, и всё, окна темны, двери на запоре. Уличные фонари горят впол­силы, все замерло, даже вода в реке застыла, и с ней, кажется, все дневные заботы. Когда в полу­тьме пере­би­ра­ешься через узенький мостик, невольно оста­нав­ли­ва­ешься и всмат­ри­ва­ешься вначале в стылую воду, а затем с надеждой в небо. Глядя на звезды, с легким страхом начи­наешь ощущать свое беско­нечное одино­че­ство, умно­женное на одино­че­ство и случай­ность Земли. Если пригля­деться, можно увидеть огоньки заблу­див­ше­гося в ночи само­лета, а если смот­реть долго, то и, прости Господи, звез­дочку спут­ника, этот крик отча­яния старе­ю­щего чело­ве­че­ства. Да, долог путь до дома, чего только не пере­ду­маешь и не перевспоминаешь…
Все дневное под тяже­стью темноты стано­вится зловещим и призрачным, а немота, невоз­мож­ность выплес­нуть в словах, понятных для здешних людей, чувства и мысли – основной повод для тоски. Крик немощи, неслышный и ненужный в земле Браден­бург, может вспуг­нуть только птиц или зверей, пыта­ю­щихся застен­чиво найти свое место рядом с испо­лином хозя­ином, пере­ко­павшим, пере­стро­ившим их вселенную. Птицам легче, фрр и поле­тели искать другие пределы, зверям тяжко, как и мне.

Город мой, как старый инвалид, никак не может забыться. Жизнь здесь до сих пор прони­зана ужасами войны. Рвутся бомбы, рабо­тает конц­ла­герь, раз в месяц проис­ходит эваку­ация, школь­ников соби­рают на траурные линейки по поводу очередной страшной годов­щины. Самое сложное меро­при­ятие – эваку­ация. Начи­на­ется все с масштабной статьи в местной газете, с публи­кации подроб­ного плана. День прибли­жа­ется, народ нерв­ни­чает, пере­зва­ни­ва­ется, тщательно выби­ра­ются знакомые, живущие за преде­лами плана. В 8 часов, из репро­дук­торов проез­жа­ющих поли­цей­ских машин доно­сится «АХТУНГ… АХТУНГ…». Машины из дворов разъ­ез­жа­ются, настает очередь пеше­ходов. Должны исчез­нуть все, с соба­ками, с кошками, с хомя­ками и кроли­ками. За непо­ви­но­вение штраф 300 евро. Ходят слухи, что зата­иться, скрыться от суро­вого взгляда тепло­ви­зора невоз­можно, дескать, поли­цей­ские делают поквар­тирный обход, не знаю, не наблю­дала, но думаю, что это возможно – полиции с добро­воль­ными помощ­ни­ками крутиться у каждого дома доста­точно. Итак, исход. Тащат стариков, на колясках, на ролла­торах, иногда на носилках, бегут с рюкзач­ками детишки, на вело­си­педах разъ­ез­жа­ются взрослые, ведут и везут собак и младенцев, из сумок верещат коты. Много пере­жившие старухи испод­воль, из-под ладони, косятся на небо. Но в полде­вя­того все, тишина. Город мертв. Только на пере­крестках стоят грозные люди в броне­жи­летах.  Наконец около двух слышишь взрыв очередной бомбы и пони­маешь Свобода, вот она, наконец-то. И скорей бежишь, торо­пишься домой, на ходу благо­даря знакомых, а то и вовсе незна­комых, приютивших тебя людей.

Все дело в том, что песок хищно поглотил все отходы жизне­де­я­тель­ности войны. Поло­вина обру­шив­шихся на городок бомб не взорва­лось, а застряла в земле, и теперь каждую улочку, каждый огородик, каждую полянку вынуж­дены проты­кать множе­ством длинных труб, через которые прослу­ши­вают и прощу­пы­вают всю почву на огромной глубине. Ищут бомбы, но находят кроме них остовы машин, орудий, куски кровли и прочий метал­лолом. Поэтому все дороги и мостовые, кажутся пере­бо­лев­шими оспой, а окру­жа­ющая земля – вся в белых от выбро­шен­ного песка кротовых холмиках, будто покрытых снегом.
Днем улицы также безлюдны. Иногда пройдет мамаша с коляской или ребя­тишки из школы проне­сутся на вело­си­педах, или маленькая стайка больных детишек даунят из детского дома под оком бдительных воспи­та­телей, проша­гает на прогулку, и только машины на двух наших центральных улицах, да поли­цей­ский вертолет в небе нару­шают стрекот сорок и писк синиц.
Но все меня­ется, и сейчас, загля­дывая в коляски, я пора­жаюсь разно­об­разию корич­невых оттенков кожи личиков малышей и возни­кает робкая надежда, что город, наконец, проснется и забурлит.