Шут

Поздней осенью 1534 года власти­тель артей­ский, Фран­ческо Форца, умер внезапно, не дожив 17 дней до своих сорока восьми лет. Это был крупный мужчина с внеш­но­стью носо­рога – огромный бугри­стый нос и маленькие подсле­по­ватые глазки. Мгно­венная смерть от удара пора­зила его прямо в седле и на землю с коня власти­тель упал уже мёртвым. Его шут, за несносный характер полу­чивший среди придворных кличку «Заноза», пустился было в бега, но был вскоре изловлен, доставлен в артей­ский замок, бит плетьми, клеймён калёным железом, посажен на цепь и брошен в пыточной на ночь.

1

Пир был в самом разгаре. То есть до смерти пьяных пока еще не было, но все нахо­ди­лись в лёгком и приятном подпитии: шумели, горла­нили песни, несли, не стес­няясь дам, жере­бя­тину, похва­ля­лись кичливо всякими глупо­стями… В общем, весе­ли­лись на славу.
Огонь бушевал в каминах. Было душно. Дамы усиленно обма­хи­ва­лись веерами. Два дога бело­мра­морной масти лежали возле камина и спали вполглаза. Карлы и карлицы, одетые в серые хламиды, точно ночные бабочки, носи­лись по залу, развевая широ­кими рука­вами, как крыльями, и противно хихи­кали. Музы­канты в синих костюмах с сереб­ря­ными позу­мен­тами играли тихонько гавот – для лучшего усво­ения пищи…
Тут парадная дверь отво­ри­лась, и в залу походкой кана­то­ходца скользнул разря­женный шут. Правой рукой он вертел непре­рывно мароту, а левой подбра­сывал в воздух чёрный шар, весь в сереб­ряных звёздах. Бесшумно – ни один коло­кольчик на дурацкой шапке не вздрогнул – дошёл он до центра зала, сложил свои атри­буты к ногам и застыл, прищу­ривая пооче­рёдно то правый, то левый глаз: ждал внимания публики. Гостям было не до шута. Тогда он осто­рожно подкрался к дебелой расфу­фы­ренной даме, усиленно флир­то­вавшей со своим кава­лером, присел у неё за стулом и вдруг… завизжал по-свинячьи. Звук был такой, как будто бы стадо свиней решили прире­зать разом. Несчастная жертва трясла двойным подбо­родком, махала руками, вере­щала от ужаса еще пуще шута и, наконец, стала тоск­ливо икать. Доги просну­лись и осата­нело залаяли. Гости бурно смея­лись и были проказой довольны. Шут был тоже доволен: скалил длинный безгубый рот и двигал отто­пы­рен­ными ушами – он достиг своей цели и был теперь в центре внимания. Насла­див­шись своею победой, шут подпрыгнул, сделал сальто-мортале и прон­зи­тельно заорал, подражая город­скому глашатаю, что сегодня покажет гостям чудесное пред­став­ление под назва­нием «Утро наслед­ника» и расскажет о том, как юный артей­ский наследник просы­па­ется утром. С дозво­ленья, конечно, своего господина.
Власти­тель артей­ский пребывал в эйфории. Он доста­точно к этому времени выпил и был полон радужных мыслей. Поэтому он не очень-то слушал, что кричит ему шут, но слова «пред­став­ление» и «дозво­ление» все же расслышал и мило­стиво махнул рукою.

2

Есть и пить давали маль­чишке тогда, когда были еда и питье, а били всегда и часто без всякой пощады – за подки­дыша некому было всту­питься. Хозяин бродя­чего цирка, Кривой Корраджо, решил, что публики станет больше, если в труппе будет уродец с головою, как тыква и носом, как у обезьяны. К тому же, он оказался довольно способным: здорово подражал голосам людей и животных, а кроме того, разыг­рывал препо­тешные панто­мимы. Так что хлеб он свой отра­ба­тывал, хозяин не просчитался.
Ему было четыр­на­дцать лет, когда труппа забрела в окрест­ности артей­ского замка, и Форца вытор­говал уродца за немалую сумму, сделал своим шутом и жизнь его изме­ни­лась. Теперь его били редко, а еды было вдоволь; ему не хоте­лось вновь возвра­щаться к голоду и побоям и он очень старался.
С тече­нием времени шут стал ужасно дерзким и ядовитым; собственно, в замке, как правило, все было слегка ядовитым, и шут исклю­че­нием из этого правила не был. Отличие состояло лишь в том, что был ядовит он открыто и беспечно сеял себе недругов тайных и явных – в изрядном коли­че­стве. Покро­ви­тель­ство власте­лина расхо­ла­жи­вало, притуп­ляло чувство опас­ности, вселяло уверен­ность в абсо­лютной и вечной вседоз­во­лен­ности. Он приобрёл дурную привычку выби­рать себе жертву и всякими дерз­кими фоку­сами дово­дить ее до исступ­ления. Только это не всегда удава­лось. Однажды он стал цепляться к началь­нику замковой стражи, пытался его извести подкол­ками и ядови­то­стями, но пузан хохотал до слез вместе со всеми и нисколько не злился. Видя такой афронт, шут скоро остыл и выбрал новую жертву, не слишком при этом досадуя. Но это случа­лось так редко… А в основном, его жертвы неистов­ство­вали ужасно…

3

Было раннее, раннее утро. Тёмное, тёмное… Очень сильно хоте­лось, но чёртов горшок куда-то запро­па­стился. И он очень злился, и нерв­ничал, и даже слегка повиз­гивал от нетер­пения. Насилу горшок отыс­кался, но теперь, это просто ужасно, пропало причинное место. Правда оно отыс­ка­лось немного быстрее, чем горшок в темной комнате, но было так страшно, что вдруг оно да не найдётся. Ну, слава Богу! Теперь, наконец, все удастся! Но время было упущено и хоте­лось уже так сильно, что в нём ходуном все ходило от дрожи, и он мазал все время, отчего на полу появи­лась изрядная лужа. Наконец-то… Он лёг рядом с лужей без сил и просто блажен­ствовал. Но лужа противно воняла… Он снова обшарил комнату на четве­реньках, нашёл какую-то тряпку и, брезг­ливо крив­ляясь, уничтожил следы позора, улёгся и снова уснул, счаст­ливый безмерно…

Все хохо­тали до невоз­мож­ности. Разъ­ярённые доги лаяли и прыгали, как очумелые. Власти­тель топал ногами, бил по столу кула­ками и слезы по красным щекам текли не переставая.
Анемичный артей­ский наследник стал сине-зелёным, щека его дёрга­лась, рот пере­ко­сило; еще в самом начале он взял из высокой сереб­ряной вазы сочную грушу и теперь в парок­сизме бешен­ства превратил ее в липкое месиво…
Все еще хохо­тали, когда Форца почув­ствовал вдруг неладное, огля­нулся на сына, сорвался с места, схватил шута здоро­венной лапищей за шиворот и вышвырнул вон. Но хохот не прекра­щался аж до тех самых пор, когда все наконец разо­шлись. И долго еще после пира вспо­ми­нали проделку шута, и при виде наслед­ника прыс­кали и отво­ра­чи­ва­лись. Каза­лось, проклятую выходку никто никогда не забудет…

4

Всю ночь на рыночной площади нагло стучали топоры, выли надсадно пилы, брани­лись усталые люди, но к утру помост и висе­лица на нем были готовы: торо­пился новый власти­тель с испол­не­нием своей воли.
Поздним утром два дюжих увальня с пост­ными мордами близ­нецов схва­тили шута подмышки, выво­локли наверх, швыр­нули в телегу, запря­жённую чалой клячей, прива­лили спиной к заднему борту, взгро­моз­ди­лись на козлы, и телега медленно пота­щи­лась по кривым немо­щёным улочкам на базарную площадь.
Еще с вечера ветер натащил на небо жирные черные тучи и ближе к полу­ночи мощно и ровно повалил огром­ными хлопьями снег, первый в этом году, украшая прокоп­чённый, угрюмый, зага­женный нечи­сто­тами город, скрывая всю гадость и мерзость чело­ве­че­ской жизни. К утру снег прекра­тился, морозец ударил и теперь было чисто кругом и красиво, и тихо, только галки и вороны кричали, но они не мешали тишине и покою, их не нару­шали. Снег скрипел под колё­сами. Кругом были красота и покой, но шут ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Один только ужас владел им всецело. И только когда проез­жали мимо снего­вика с двумя голо­вами, в нем что-то тихонько вздрог­нуло, как капелька талой воды упала с сосульки и тут же снова застыла серою льдинкой.
Все те же два увальня втащили шута на помост и поста­вили перед толпой. Но ноги совсем не держали, и шут упал на колени, и стоял перед толпой на коленях, раска­чи­ваясь как маятник. Палачу пока­за­лось, что жертва молится напо­следок и он не трогал беднягу. А толпа расплы­ва­лась перед глазами шута и не было мыслей, и не было веры, а был один страх, гнилой, удуша­ющий страх…
И тут вдруг случи­лось. Глаз шута заце­пился за рожу рыбной торговки. Рожа пяли­лась тупо, жирный губа­стый рот приот­крылся, сальный чепец над узким намор­щенным лобиком сдви­нулся на затылок, рука тере­била нетер­пе­ливо боро­давку на жирном носу…
Х-ха, что за сладкая рожа! Дивная рожа! Страх внезапно иссяк. Рожа его засло­нила. Шут встал, не чувствуя боли. Весь выгнулся, точно змея, зад отставил, щеки надул, глаза выпучил и вдруг заорал на всю площадь голосом рыбной торговки, известным любому и каждому: «А-а-а-а… Кому рыбки! Кому гнилой и вонючей…» Он орал, что попало, корчил ужасные рожи, похаб­ничал и сквер­но­словил… Толпа, пона­чалу нестройно, хохот­нула, качну­лась и вот уже ржала отменно во всю мощь своих лёгких. А шут принялся за апте­каря, но не закончил: палач, здоро­венный детина, одетый в неряш­ливый чёрный балахон и стальной шлем с забралом, чтоб не видно было лица, вдруг озлился, схватил бедо­лагу за шиворот и швырнул его под пере­кла­дину, накинул петлю, затянул до упора… Пол под шутом прова­лился, тело его задёр­га­лось в пред­смертной невы­но­симой муке, коло­коль­чики на дурацкой шапке, что было сил, зазве­нели… И все было кончено. И только толпа продол­жала еще хохо­тать, доводя до безумия нового прави­теля артей­ского замка.

Ночью снова шёл снег, а поутру помост разо­брали, и на рыночной площади среди снега оста­лось чёрное скорбное место. Впрочем, до первой метели.