Нож для бумаги
Из авто­био­гра­фи­че­ской повести «Почта­льон в/ч 49252»

Нож для бумаги, среди многих старинных вещей, остался от бабушки Ани, блокад­ницы, поте­рявшей своего жениха Василия, пропал без вести на Пулков­ских высотах, всю жизнь прождавшей его, возвра­щаясь в одинокую комнатку на Чайков­ской 77 с тёплым хлебом, селёдкой с душком, запо­тевшей с мороза чекушкой и пачкой папирос «Север» в авоське.
Увидев нас с двор­ником на пороге, без разго­воров пустила квар­ти­рантов, лейте­нанта с желез­но­до­рож­ницей, со мной на руках, отвела полу­торную кровать с шишеч­ками, старый кожаный диван, предо­ста­вила круглый стол, шифо­ньер с овальным зеркалом, за которым привыкла в уголке, на своём топчане под Христом из слоновой кости с прожил­ками на почер­невшем дере­вянном кресте на коврике с семей­ством оленей на водопое.
Уже на острове Сааремаа этим ножом я разрезал девственные стра­ницы изданий, мама была продав­щицей в город­ском книжном мага­зине, одна в русском отделе давала плана больше, чем эстон­ский, уступая лишь канце­ляр­скому. Среди офицер­ских жён книги были в моде, на них подпи­сы­ва­лись, заполняя форму­ляры, ждали неде­лями, выстра­и­вали тома в ряды в югослав­ские стенки, и забы­вали, привыкая в интел­лек­ту­аль­ному инте­рьеру с радио­лами и теле­ви­зо­рами, засто­льями с танцами и семей­ными просмот­рами программы «Время».

Газеты, помню «Футбол», «Аргу­менты и Факты», какие-то ещё, прода­ва­лись сложен­ными, листы прихо­ди­лось разре­зать, кто на ходу пальцем, кто расчёской, кто вечным пером, авто­ручкой чернильной, полу­ча­лись с бахромой по краям. Забирая из ящика почту – открытки, письма, прессу, я брал нож с гребёнкой и острым клиночком сверху, со львом на руко­ятке, с досто­ин­ством, поло­жившим лапу на раскрытую книгу, Библию, так Аня сказала.
Из сверст­ников, что крути­лись у всех под ногами, только я заби­рался с книгой на чердак, пока не заго­няли спать, не дыша, читал с фона­риком под одеялом. Начинал с писем, зачи­ты­вался, не зная ещё адре­сатов по именам, находя их родственные и друже­ские связи, надо­едал взрослым с вопро­сами. Отве­чать тем было некогда, под начё­сами маминых полковых подруг и школьных училок плелись и пута­лись любовные интриги коро­левы Марго с королём Анже­лики. Потом пришла пора Золя, под партами пере­да­ва­лись пере­пи­санные от руки рассказы про баньку и стихи про Луку…
По русскому языку и лите­ра­туре мне повезло, первая учитель­ница была погра­нич­ница, везде за мужем по заставам, вторая блокад­ница, с почти слепой матерью, ходила, как по сцене, чуть наклонив голову набок, она и была когда-то бале­риной. По долгу призвания и заодно за новин­ками, заходя в магазин, хвалили маме мои сочи­нения на вольную тему. Обе бездетные. Я знал только сынка геогра­фички из млад­шего класса, стукача, поку­рить спокойно не давал, повсюду хвостом, лупили его, на память в атте­стате на всю жизнь тройка, Ещё сын дирек­трисы, эстон­скую и русскую школы только объеди­нили, устроили марафон, замертво упал на финише, не отка­чали сердеч­ника. Так хотел первым.
Нож для бумаги был брон­зовым, бабушка рабо­тала на фабрике, такие гранитные, мраморные, мала­хи­товые пись­менные приборы на столах с зелёным сукном под лампой с абажуром. Крас­но­ватый гранитный Аня сделала для папы, серо­ватый мраморный мне. Осно­вание для ручки и стек­лянных чернильниц с крышеч­ками, как купола Исаа­ки­ев­ского собора, стакан для каран­дашей, как вазы на ограде Таври­че­ского сада, подставка пере­кид­ного кален­даря с дужками, как причальные кнехты на Набе­режной, и пресс-папье, на промо­кашке кото­рого все оказы­ва­лось наоборот.
Пройдя галь­ва­нику, нике­ли­ро­ванный нож стал как зеркало, и с его, не знав­шего точиль­ного камня, лезвия, тая, долго не исче­зают родные прикосновения.

Мадам, позвольте Вашу ручку!
Из сбор­ника «В полторы стра­ницы» или воскресное вечернее чтиво.

Она рабо­тала завсе­гда­тель­ницей малень­кого кафе. День напролёт, сидя за столиком в витрине, с малю­сенькой чашечкой кофе, поддевая тоненькой блестящей ложечкой такие же, как ее губки, блестящие вишенки с дрожа­щего желе сердечка пирож­ного на блюдечке, изредка бросая взгляд через стекло. Когда прохожий господин задер­жи­вался перед витриной, увидев в ней прелестное создание с лёгким румянцем на щеках, ей следо­вало смущённо опустить глаза и чуть отвер­нуться, чтобы попра­вить крах­мальные ворот­нички или распра­вить неви­димую складку платья, чтобы, вдруг, как бы невзначай, случайно не взгля­нуть в ответ.
Тот, что в тот день застыл в восхи­щении, коснув­шись шляпы, сжав до белизны на костяшках пальцев трость, одет был по моде столетней давности. Уже через мгно­вение очаро­ванный посе­ти­тель попал в кафе, в мягкий полу­мрак, осве­ща­емый стек­ля­рус­ными фона­ри­ками на обтя­нутых выцветшей обивкой стенах, чтобы, обер­нув­шись к витрине, обна­ру­жить, что изнутри она закрыта аляписто крашеной фанерой. Есть окошко, оно откры­ва­ется со стороны витрины прелест­ницей в витрине, которая может пригла­сить, приот­крыв потайную дверь, к себе за столик всего за пару монет. Обычно любо­пытные гости теря­лись и любезно отка­зы­ва­лись, опасаясь быть увиден­ными с молодой особой за выстав­ленным на всеобщее обозрение столиком. Но этот, будто актёр, забывший пере­одеться в гримёрке после старо­мод­ного спек­такля, молодой человек в сюртуке и с тростью отка­зался не из-за опасения оказаться ском­про­ме­ти­ро­ванным, у него просто не было денег.
Они кончи­лись ещё месяц назад, когда режиссёр отчислил его из трупы, граж­дан­ская жена выста­вили из комнаты теат­раль­ного обще­жития, а в каче­стве выход­ного пособия оста­вили лишь костюм его первой роли в спек­такле, в котором он произ­носил только одну фразу: «Кушать подано», шляпу и трость в придачу. А перчатки, что он держал в руке, веро­ятно, так их и надо держать, - мизинцем, безы­мянным, средним, указа­тельным паль­цами и, как бы, создавая настро­ение жесту или следя за ходом мысли, управляя свобод­ными паль­цами перчатки большим пальцем, эти перчатки пошила его матушка, которая была рада, что сын не состо­ялся как заурядный актёр, как подкаб­лучник костю­мерши, а просто вернулся, как блудный сын.
Теперь матушка шила женские перчатки немыс­лимой красоты и изяще­ства из нево­об­ра­зимых мате­ри­алов и с разными выдум­ками. А сын, наря­див­шись в сюртук, каждое утро отправ­лялся на улицы города подобно множе­ству других мане­кенов, наря­женных пинг­ви­нами, поро­ся­тами, зайчи­ками, ещё черт знает кем, назой­ливо пред­ла­га­ющих тури­стам и гостям столицы пригла­си­тельные, купоны, билеты, черт знает что еще, он же, элегантный, пахнущий на рассто­янии никому не знакомым, а это был обычный скипидар, его запах так резко контра­сти­ровал с внеш­но­стью моло­дого повесы, что заставлял застыть на месте каждую пред­ста­ви­тель­ницу слабого пола, будто ей подали конский навоз на подносе.
Наш франт оста­нав­ливал не всех прохожих женщин, а лишь тех, руки которых не были заняты ничем, кроме сумочки, что сейчас крайне редко, а наряд не извлечён из-под дивана в комму­налке или из-под койки в хостеле, а из шифо­ньера и прикинут перед трюмо, на котором заман­чиво блестели флаконы синего стекла с духами и пудрами, чьё одеяние приме­рено попе­ре­менно, искусно, на выход. Молодой человек нарочно выбирал дам с ухожен­ными руками, с достатком, с уваже­нием в обще­стве и к самой себе. Их возраст значения не имел реши­тельно, цвет волос, глаз, длина ног, размер груди, талии, бёдер — тоже. Красивые руки, вот, что попа­дало во внимание актёра-неудач­ника, именно им адре­со­вался компли­мент, с которым он обра­щался к поку­па­тель­нице: «Мадам, позвольте Вашу ручку!».
Вы ошиба­е­тесь, если думаете, что от него шара­ха­лись, хотя в наше время — это обычная реакция совре­менниц на любой, даже самый изыс­канный компли­мент. Граж­данка может все же его принять, но момент оказы­ва­ется безвоз­вратно упущен. Что за прелесть, поймать момент! Сделать компли­мент, это только пол дела, многие сыплют ими налево и направо, принять его — вот искус­ство, которым владеют насто­ящие женщины. И этот миг незабываем.
С присущей элегант­но­стью, наш друг брал протя­нутую для поцелуя руку и ловко надевал на неё - не перчатку, произ­ве­дение искус­ства, которая, появив­шись как по волшеб­ству, мгно­венно обре­тала свою совер­шенную форму именно на руке избран­ницы. Не подо­зре­вавшая, её обла­да­тель­ница, с восхи­ще­нием смот­рела на обтя­нутую неви­данной красоты перчаткой собственную руку, которая в детстве носила вязаные бабушкой варежки, их надо было штопать каждый день, в школе серые форменные перчатки, они коло­лись, если прихо­ди­лось выти­рать нос в строю скаутов, на работе рези­новые меди­цин­ские, которые с непре­хо­дящим отвра­ще­нием швыряла в окро­вав­ленное ведро, в театр, на концерт, на бал никогда не пригла­шали, чтобы наря­диться во взятое напрокат платье, бархатные туфли, длинные перчатки…
Именно эту руку, средь бела дня, он облёк в почти прозрачную перчатку посреди улицы, напротив опустевшей витрины кафе, хозяин кото­рого только что выгнал её с работы, подсчитав убытки от выпи­того кофе и съеденных пирожных за семь дней испы­та­тель­ного срока. В этих перчатках смуща­ю­щаяся невеста пошла с нашим героем под венец, их она бережно хранила в комоде матери мужа, которая пере­дала ей искус­ство руко­дель­ницы, выкрасив в чёрный, наде­вала на похо­роны сначала свекрови, потом супруга, затем дочери.
Если вам на улице города, возле кафе, где в витрине выставлен только столик, встре­тится полу­слепая старушка и пред­ложит простые перчатки, не отка­жите, купите, они приго­дятся, в них будет хорошо лепить снежки, чтобы запу­стить в прохо­жего, браться за холодные ручки дверей, чтобы открыть их с мороза, снимать их для руко­по­жатия добрых друзей. За старушку не пере­жи­вайте, её обогреет, накормит, угостит кофе с пирожным хозяин того же кафе, где опустевший столик в витрине, перед которой никто не останавливается.

Кивиыли, Эстония, февраль 2019.