Маленький герой

Маленький герой. Где ты, мой маленький герой? Давно мы не виде­лись. Куда ты запро­па­стился? Может быть, тебя уже нет. И живо лишь воспо­ми­нание. Когда я позна­ко­мился с тобой, тебе было три года. Голубые глаза и вьющиеся волосы до плеч. И звали тебя Леночкой. Ты был похож на девочку. Так что имя вполне подхо­дило. Мы позна­ко­ми­лись в Башкирии, там было много эваку­и­ро­ванных из Ленин­града. Но война нача­лась и закон­чи­лась. Ты уехал, чтобы больше никогда не возвращаться.
В Ленин­граде мы не раз встре­ча­лись с тобой. Тебя уже не звали Леночкой. Тебя звали Серёжей, именем, данным тебе при рождении. В честь погиб­шего друга твоего отца. Впрочем, с именами пута­ница продол­жа­лась. Тебя ещё звали и Борей, как и отца. Он тоже погиб. В день твоего рождения. Это обсто­я­тель­ство и опре­де­лило твою жизнь. Такие совпа­дения не проходят даром.
Всё, что было, было так давно, что моё признание не огор­чило бы тебя сегодня. Даже не удивило. Мне всегда было неловко перед тобой. В твоём присут­ствии я чувствовал себя вино­ватым. В чём? Да, я любил твою мать, люблю и сейчас. Вряд ли это можно назвать преступ­ле­нием. Тем более, что её первой и, как оказа­лось, последней любовью был твой отец. Думаю, ты тоже сыграл здесь свою роль, Анна могла бы быть счаст­лива. Или, во всяком случае, не одинока. А оста­лась она наедине с тобой. Я не имею права тебя винить, но могу теперь сказать: ты принёс ей много зла и очень мало радости.
Что каса­ется меня, то вспо­миная прошлое, я ни о чём не жалею. Твоя мать была необык­но­венной женщиной, а встреча ней – един­ственным оправ­да­нием моей жизни. Ты пони­маешь, мне не за что тебя любить. И, признаюсь, я не люблю тебя.
Да, я всё ещё жив, мой старый и поста­ревший друг. Я тоже не забыл тебя. Ты много сделал для нас, помог пере­жить тёмные времена. Отдаю дань твоему мужеству.
Кампании не отка­жешь в эмоци­о­наль­ности, едином порыве. Борьба с космо­по­ли­тами объеди­нила, сделала жизнь осмыс­ленной, почти счаст­ливой. Народ на сей раз не безмолв­ствовал. А оскал власти был просто­душно-искренен. Не заме­тить этого было трудно. А ты вёл себя так, как если б на дворе стояла обычная погода с белыми ночами в июне и ранними зимними сумерками.
Но делал ты всё небес­ко­рыстно, из эгоизма любви. Ты ничего не ждал и уж тем более не требовал, – я знаю, – но ты любил, а значит, не был свободен в своих поступках.
Мама была аспи­ранткой Эйхен­баума Бориса Михай­ло­вича и писала диссер­тацию о Лермон­тове Михаиле Юрье­виче. Но объявили борьбу. И не стало ни Лермон­това, ни Эйхен­баума, ни аспи­ран­туры с диссер­та­цией о любимом поэте.
Если б не ты, я не знаю, как нам пришлось бы. Может быть, не пришлось вовсе…
Холодной буквой трудно объяснить…
Я чувствую, но слов не нахожу…
Когда мы ещё были в эваку­ации, ты подарил Ане том Лермон­това, – выхо­дили тогда фоли­анты, в каждый из которых умещался любой автор, весь, от младен­че­ства до слабо­умия, за исклю­че­нием разве Льва и Неми­ро­вича-Данченко. У одного девя­носто, у другого и того… триста. С надписью. Книга сохра­ни­лась. Могу привести.
– Самой умной и инте­ресной женщине, суще­ство­вавшей в Кара­и­деле в течение трёх с поло­виной лет.
Корректно, придраться не к чему. Но это хитрость, уловка, расчёт. Главное ты оставил между строк. Дога­даться не трудно. Во всяком случае, мне.
Ты повлиял на мою жизнь. Благо­даря тебе я впервые узнал, что такое ревность. К тому же ты был моим воспи­та­телем. Тебя всегда призы­вали, когда я выходил из колеи. Такое случа­лось часто. Мне особенно запом­ни­лась одна воспи­та­тельная прогулка с тобой. Ты был после­до­ва­телен. Даже жесток. Но в резуль­тате спра­вед­ли­вость торже­ство­вала, а маленький преступник, – то есть, я, – наказан. И сегодня мне больно и стыдно вспо­ми­нать. Препо­данный урок не пропал, не забылся. Но не только.
Как и тогда, я чувствую жуткую непри­язнь к тебе. Что-то очень похожее на нена­висть. Я отдаю тебе должное, но не более.
Да, я украл. Украл последние деньги, две недели нам не на что было жить. Мама одол­жила у соседки. Зато я устроил праздник. Большой праздник себе и такому же, как я, нищему прия­телю. Нам было по один­на­дцать лет. За один день мы пере­жили больше, чем за всю преды­дущую жизнь. Здесь было всё: аттрак­ционы, катание на горках, зоопарк, кино и неимо­верное коли­че­ство моро­же­ного. В первый и последний раз в жизни я чувствовал себя свободным, богатым, счаст­ливым. Это было глубокое заблуж­дение. Я дога­ды­вался, мне было страшно.
Мама узнала о пропаже. Не помню как. Возможно, я не выдержал и признался. Бедная мама. Тогда и был вызван ты. Ты не поле­нился и прошёл со мной весь путь того прокля­того чудного дня.
– Это тот мальчик, – каждый раз спра­шивал ты, – который… И тебе всегда отве­чали: – Да, он.
В этот день я узнал не только, что красть плохо, – об этом я знал и раньше, – но что люди могут быть ужасно жестоки. И именно тогда, когда они тебя любят и хотят тебе добра.
Я помню многое. Спирт, выпитый мной в три года, и день моего рождения на берегу Чёрной реки, в родильном отде­лении маленькой боль­нички. Я помню больше. Моё первое путе­ше­ствие, – ещё не родился, – в поезде. В последнем поезде, вырвав­шимся из осажен­ного Ленин­града. Тогда я ещё не знал, что когда поезд наби­рает скорость, окна вагонов слива­ются в одну линию. Помню долгую ночь, долгую дорогу женщины моей – и как скоро – матери, в обле­де­невшем январе. Застывший воздух. Застывшую тишину. Звёзды над её головой. Яркие, не греющие. Давно погасли, но светят. И осве­щают ей путь. Почув­ство­вала прибли­жение родов и пошла. Двена­дцать кило­метров – не близко. Светили не только звёзды. Свети­лись глаза волков, то прибли­жав­шихся, то отстававших.
Ты утвер­ждаешь, что помнишь, маленький само­влюб­лённый герой. Вряд ли. Разве что из рассказов взрослых. Через три дня после твоего рождения Анна смогла напи­сать открытку. Несколько слов твоему отцу на фронт. Ты пере­стал кричать. Ты кричал трое суток, не пере­ставая. Похоже, не слишком обра­до­вался своему появ­лению на свет. Испуг понятен. Ты явился не в самое подхо­дящее время.
Анна писала:
– Поздравляю тебя, родной мой. 22 января в 8.25 у нас родился сын Сергей. Роды были ненор­мальные и прошли очень мучи­тельно. Но всё оста­лось позади. Лежу в родилке. Он рядом со мной. Его не успели ещё убрать от меня. На тебя походит пора­зи­тельно. Ресницы длинные, брови густые, светлые, глаза ясные – прямо вылитый ты.
Открытка дошла, но полу­чить её уже было некому. Тихая синяя ночь с яркими звёз­дами. Светят. Свет после Рожде­ства. Длинные, долгие тени дере­вьев. Тишина. Нару­ша­ется лишь воем волков. Анна идёт медленно. Экономит силы, боится резких движений. Идти не трудно. Светло, как днём. Луна осве­щает зимнюю, белую дорогу лучше фонарей. Мороз под сорок. Безветрие. Первые кило­метры даются легко. Она и не заме­тила, как прошла их. Или так только кажется. Но чем ближе к цели, тем труднее даётся каждый шаг. Появи­лась нервоз­ность, време­нами нака­ты­вает страх, дышать стано­вится тяжело. Это отни­мает остав­шиеся силы.
Она дошла. Дошла до ступенек боль­ницы. И упала. Подняться, посту­чать в дверь… На это её не хватило. Сколько проле­жала, неиз­вестно. Никто не мог ей сказать. Очну­лась в палате. Через полчаса нача­лись роды.
Может быть, старый друг малень­кого героя не прав. Тот, действи­тельно, всё помнит. Наши воспо­ми­нания начи­на­ются ещё до рождения. И последний поезд, вырвав­шийся из окру­жения, и низко летящие юнкерсы, и пада­ющие бомбы. Они падают прицельно и точно. Люди выска­ки­вают из горящих вагонов и бегут. Среди них Анна. Она несёт ещё нарож­дён­ного младенца. Почему бы ему и не помнить. Маленький герой был там, участ­вовал. Поверим ему. Впослед­ствии ему придётся и лгать и изво­ра­чи­ваться, и делать вид, что он – не он, другой, более подхо­дящий для Данного времени. Но здесь он не врёт. Он помнит.
Назы­вать меня героем, пусть маленьким, можно только в насмешку. Но я не обижаюсь. Я воспри­нимаю этого маль­чика, как кого-то другого, давно знако­мого, но не как себя. Я часто вижу его. Он ещё не родился, уже куда-то едет, куда-то идёт, кого-то встре­чает. Или прово­жает. В последний путь. Не дога­ды­ваясь об этом.
Когда он родился, Анне принесли стакан козьего молока и бублик. Всё, что удалось достать. Молоко она выпила, а бублик отдала женщине, лежавшей рядом. Та заплакала.
Башкирия, сорок второй, январь. Тишина, нару­ша­емая лишь звуками топоров и пил, да медленно оседа­ю­щими в глубокий снег дере­вьями. Боёв здесь нет. Есть лесо­за­го­товки, лесоповал.
Анна живёт вместе со свекровью. Свекровь изба­ло­вана мужем и ведёт себя, как маленькая упрямая и немножко вздорная девочка. Кажется, она не дога­ды­ва­ется, что идёт война. Она живёт в другом мире, который когда-то, когда ей было шест­на­дцать, устроил ей мой дед. Мир уютный, комфортный, где не надо рабо­тать, не надо думать, только позво­лять себя любить. Разница в возрасте. Когда они поже­ни­лись, деду было трид­цать два, а бабушке шест­на­дцать. Она так и оста­лась изба­ло­ванной девочкой, гимна­зисткой 1914 года. До самой смерти.
Помнит ли маленький герой, что из-за него бабушку чуть не отпра­вили на лесо­за­го­товки. Оттуда редко кто возвра­щался. Оста­ва­лись, где валили лес. Но лес выво­зили. А их зарывали
там, где они падали. От уста­лости, исто­щения, холода. Это назы­ва­лось – всё для фронта, всё для победы.
Он любил, он обожал свою мать. И не мог без неё. Он любил и бабушку. Но бабушка была, как маленькая девочка, с которой скучно. Маленький герой убегал из дома, – убежать от
бабушки, занятой только собой, было не трудно, – и шёл к Анне на работу. В проходной, – дальше проходной не пускали, – он заби­рался на стул и начинал звонить. Однажды Анну вызвали и сказали:
– Если Ваш сын ещё раз здесь появится, Ваша свекровь отпра­вится на лесозаготовки.
Время было нешу­точное, но маленький герой не знал об этом. Узнает он об этом довольно скоро. Но сейчас его все любили и все бало­вали. Насколько это возможно во время войны. Ведь он был сирота. Сирот было много, но он был особенный сирота. Его мамой была Анна. Каза­лось, весь мир принад­лежит ему. И что это прекрасный мир. Где есть мама, бабушка, – пусть и маленькая девочка, с которой скучно, – красивые картинки или книжки с картин­ками. Иногда и на короткое время быть сиротой хорошо. Даже удобно.
Смутно. Грезится. Паутина рук, голосов. Волнение, сумя­тица, смущение чувств. Тени от поздних фонарей. Тепло, отда­ва­емое домами, нагре­тыми за день солнцем. Столик. Покрыт белой, крах­мальной. Сухое красное. Не то «Напа­реули», не то «Муку­зани».
Засу­ченный рукав, рука, трогает гитару – раз, другой – и голос поёт. Знаком,
узна­ваем. Давно нет. Ушёл, не допев.
Всплы­вает прошлое, словно утоп­ленник. Больно колется, не даёт забыться. Оно живёт, прядёт нить и замед­ляет шаги. Идёшь не по сего­дняш­нему пере­улку. По буль­вару прошлого с осыпав­шейся и сырой листвой. Своими слoвами, своими слoвами, как говорил мой учитель Гyстав Густaвович Густавсoн. Вода, мосты и белая ночь.
Но это всё потом. А сейчас маленький герой всего лишь мальчик. Любит маму и стра­дает её отсутствием.