Её душа храни­лась в сумке

Ни с того ни с сего я вдруг пошла учиться на анти­кварные курсы. Группа подо­бра­лась инте­ресная, активная, с неиз­бывным жела­нием сказать своё худо­же­ственное слово и зара­бо­тать при этом много денег. Такая мечта многими владеет и сегодня. Раз – и в дамки. Фиг…
Препо­да­ва­тели из лучших музеев Москвы: знатоки, с чудесной речью и мане­рами, еще не испор­ченные сума­сшед­шими день­гами за свои атри­буции и знаме­нитые (в мгно­вение ока) фамилии. Учащийся народ попался сборный, сред­него достатка, преиму­ще­ственно женский, весёлый и легко­мыс­ленный, мечтал о несбы­точном и быстром пути на москов­ский Олимп. У многих были очень красивые ноги…
Мужчины-ювелиры с сильно пьющим выра­же­нием лица и соби­ра­тели икон и само­варов суще­ство­вали сначала как-то презри­тельно отдельно, а потом все слились в одно целое сообщество.
Кто-то хотел открыть мага­зинчик детской мебели в стиле «Бидер­майер», которая должна была прибыть из Америки, когда-то попавшая туда из Европы. И лекция на тему «Мода Бидер­майера – мода пушкин­ских времён» привела нас к лите­ра­туре, истории искусств… Слова «редингот», «фрак», «цилиндр» не звучали чужими и ненуж­ными, но к буду­щему бизнесу не прибли­жали ни на шаг. Тем более что мебель где-то поте­ря­лась. Но лекции по мебельным стилям были любимы, как и курс об истории подделок. Фальшак увлекал всех. И оказа­лось, что всегда подде­лы­вали все. Во все времена, эпохи…
Еще все хотели делать атри­буции. Деньги за них платили большие. Но это тончайшая и умная работа глаз. Научиться описы­вать можно, видеть – не всегда. И еще имя нужно иметь. Именно к нему и добав­ля­лись нули. Дизайном тоже все увле­ка­лись повально, все хотели оформ­лять инте­рьеры ресто­ранов и домов на Рублевке. Кто же знал тогда, что Заха Хадид без нас обой­дётся? И все остальные Фостеры, и их бюро и студии…
Царила у нас такая чудесная атмо­сфера надежд и всеоб­щего заблуждения.
И еще училась с нами одна краса­вица, насто­ящая, живо­писная, сошедшая прямо с салон­ного порт­рета кисти Серова в наш арен­до­ванный подвал на улице Правды. Брови собо­линые, стать лебе­диная, кожа – кровь с молоком. В ушах жемчуга, на пальцах брил­ли­анты – и все это было уместно, изящно и совер­шенно чуждо. На занятия она прибы­вала в чёрном «мерсе­десе». Шофёр в отгла­женном костюме и галстуке в тон терпе­ливо ждал. Она акку­ратно и молча запи­сы­вала лекции в тетрадь красивым почерком. И даже делала какие-то наброски. Особенно когда мы прохо­дили тему «Исто­ри­че­ские стили мебели». Я спро­сила, зачем ей это все, она отве­тила спокойно: «Мы строим большой дом в Жуковке, и я хочу понять, какая мебель нам подойдёт. У меня договор с мастер­скими Лувра по неко­торым образцам для спальни и кабинета».
В Лувре, оказы­ва­ется, мебель делают… Надо же… А я думала, что это музей… Беседа иссякла сама собой, хотя я успела вспом­нить два разно­мастных венских стула и крашеные табу­ретки в доме моего детства.
Коллектив ее дружно возне­на­видел, как-то исто­ри­чески у нас не любят красивых, богатых, успешных. Счита­ется боже­ственно неспра­вед­ливым. Она была из другого карасса и точек пере­се­чения с нами не искала.
У меня уже появи­лось несколько чудесных знакомств и одна неопасная влюб­лён­ность в препо­да­ва­теля итальян­ской живо­писи, мне было с кем разго­ва­ри­вать и курить на пере­менках. Может быть, самое главное я поняла в эти короткие минуты. Не было разде­ления на учителей и учеников, все гово­рили почти на одном языке.
И вот однажды наша краса­вица (никто не знал, как ее зовут) пришла на занятия с сумкой красоты невоз­можной, умопо­мра­чи­тельной. Архи­тек­турное произ­ве­дение малых форм. Золотой замочек – как навершие над куполом. Золотые ручки-цепочки драго­ценно блестели. Овал крас­ного тончай­шего бархата цвёл райскими садами бисера и мелких чёрных жемчу­жинок. Вышитые вставки напо­ми­нали полотна евро­пей­ских худож­ников, где в изобилии демон­стри­ро­ва­лись дорогие ткани, кружева, перья.
Женская часть нашей группы онемела; формы зависти и восторга много­об­разны, но хуже явного равно­душия и тупого разгля­ды­вания потолка – не знаю.
– Какая красота! – не поддер­жала я общего молчания, мгно­венно заслужив всеобщее презрение и испе­пе­ля­ющее негодование.
Она вежливо похвалила:
– Я рада, что вам нравятся вещи от Бален­сиаги. Сумка, конечно, не дневная, но у меня несколько важных встреч, и домой я не попаду.
Села на своё место, поставив сумку рядом. Достала изящный блок­нотик. Занятия были сорваны. Они, конечно, продол­жа­лись, но никто не мог отвести глаз и заду­маться о левкасе и иконных шпонках. Сумка обла­дала каким-то гипно­ти­че­ским эффектом – не смот­реть на неё было невоз­можно. Рисунок пере­ли­вался, бархат стру­ился, застёжка золо­ти­лась при свете элек­три­че­ских лампочек. Мы вдруг оказа­лись в музее Прадо в Мадриде. На нас свали­лись шедевры Сурба­рана, Велас­кеса, Гойи. Ужас…
Контраст был невоз­можным, подвал без окон. И из него, забегая вперед, нас все равно выста­вили. Не прогнали, конечно, а зало­мили такую цену, которая орга­ни­за­торам курсов была не под силу.
После занятий мы почти всей женской группой шли до Ленин­град­ского шоссе, где обычно проща­лись… Но в тот день не могли расстаться, что-то важное было не обго­во­рено, но и не форму­ли­ро­ва­лось. Возбуж­дённые, вместе дошли до метро «Аэро­порт», захлё­бы­ваясь от всяких слов. В конце концов, что такое сплетни – инте­ресные чужие истории, деко­ри­ро­ванные по ходу действия всяким дерьмом и метафорами.
– Бален­сиага? Это кто или что? – шумели женщины.
– Лучше узнать, кто эта дама!
– Жена чья-то! Номер машины! Мигалка!
– Да ладно! Красивая она.
– Нена­вижу этих, что из грязи в князи…
Вернув­шись, наконец, домой, первым делом рванула к компью­теру, нашла «Энцик­ло­педию моды» – и все узнала про знаме­ни­того кутюрье, испанца Кристо­баля Бален­сиагу. Имена его заказчиц скажут все: герцо­гиня Елиза­вета Винздор­ская, актриса Грейс Келли, испан­ская коро­лева Виктория и бель­гий­ская прави­тель­ница Фабиола. А также Полин де Ротшильд, Марлен Дитрих, Мона фон Бисмарк, Ингрид Бергман, Джекки Кеннеди. Неве­ро­ятные женщины ушедших лет.
Рассмат­ривая шляпки, я вдруг поняла, кто хорошо знал этого фанта­зий­ного Кристо­баля! Феде­рико Феллини! Да! Вспом­ните фильм «Джульетта и духи» и удиви­тельные головные уборы Джульетты Мазины, какие-то полу­сферы, полу­шария, планеты. Как будто она закры­ва­лась от духов и видений внеш­него мира. И собственных мыслей… Потом, как из тумана забвения, прояви­лись на стра­ницах романов Ремарка женщины в туалетах от Бален­сиаги («Жизнь взаймы», «Тени в раю»).
Все давно умерли, бренд Balenciaga принад­лежит корпо­рации Gucci Group. Были модные дома – стали корпо­рации моды. Худож­ников сменили продю­серы, эсте­тику – рейтинги, цена стала главным критерием.
Занятия продол­жа­лись. Дней через десять вдруг кто-то спросил у руко­во­ди­тель­ницы курсов:
– А где наша красавица?
– Ирина умерла!
Вот, оказы­ва­ется, как ее звали.
– Господи! Такая молодая, красивая! – запри­читал народ, который, хорошо известно, жалеть умеет только мёртвых. На живых времени нет!
– А что случи­лось? Инфаркт? Авария? – прики­ды­ва­лись вари­анты столь стре­ми­тель­ного ухода.
– У неё украли сумку.
– И что?
– Ну, что? От Бален­сиаги! Шок! Потрясение!
– У нас каждый день шок, потря­сение – и живём, рюкзаки таскаем.
– Знаете, друзья мои, – сказал препо­да­ва­тель итальян­ской живо­писи, – я понимаю её. Лишиться красоты – убий­ственная вещь. Смер­тельная. Особенно когда ты к ней привы­каешь. Может быть, ее душа храни­лась в сумке, уютно там устро­и­лась и жила. Сумку украли вместе с душой.
– Печаль утраты – не всегда смерть. Ведь человек за жизнь теряет не только сумки, людей любимых. И оста­ётся жить.
– Хорошо! – сказал он. – Вот вам задание на следу­ющую пятницу: опишите эпизод владения шедевром и его потери. Пред­ставьте, что с вами было бы, если бы у вас украли (тут на выбор) бабушкин медный крестик, алмаз Хоупа, картину Бори­сова-Муса­това – вещь вашей души. Худо­же­ственный разбор произ­ве­дения необя­за­телен. Рабо­тайте только с чувствами…
Как с ними рабо­тать, я не знала. Мне не было известно, в чём живёт моя душа. Где? Но точно не в сумке.