За окном сгуща­ются сумерки, окуты­вают верхушки дере­вьев, что видны из моего окна, разво­дами ложатся на клочок тяже­лого синего неба. Скоро разра­зится буря. Ветер креп­чает, солнце поблекло и медленно катится за гори­зонт — или за грани разум­ного, не все ли равно.
Мне зябко, даже холодно — слабый огонек свечи не согре­вает медленно коче­не­ющие пальцы. Толку от него ника­кого, я едва вижу собственные неуве­ренно выве­денные буквы. Пишу и понимаю, что слово за словом, вместе с остат­ками тепла улету­чи­ва­ется моя реши­мость. Сил и времени расска­зать эту историю у меня все меньше, надежды, что выйдет складно, немного, но я попробую. Я должна успеть — это все, что сейчас важно. Быть может, кто-то когда-то прочтет эту руко­пись, и тогда все не напрасно.
История, о которой пойдет речь, нача­лась двадцать шестого мая две тысячи вось­мого года. В тот день мне испол­ни­лось шест­на­дцать лет, и ровным счетом ничего не изме­ни­лось. Солнце не стало ярче, люди добрее, а я умнее или красивее.
Все меня поздрав­ляли. Поздрав­ления дома и в школе слива­лись в эдакий воздушный шарик, вместо воздуха напол­ненный одно­об­раз­ными фразами. Счастья, здоровья, удачи, успехов в учебе, всего самого наилуч­шего… Выпусти из шарика воздух, и пустые слова со свистом вылетят наружу. В поздрав­ле­ниях мне виде­лась фальшь, в глазах одно­класс­ников и даже собственных роди­телей — равнодушие.
Поздрав­ления сыпа­лись всю первую поло­вину дня. После третьего урока позвонил Дима.
— Привет, Вера, — тихо сказал он в трубку. От его голоса, глухо­ва­того и проку­рен­ного, у меня всегда мурашки по коже.
Я прошмыг­нула в женский туалет подальше от гула школь­ного коридора.
— Привет.
— Пойдем вечером в кино?
— Сегодня?
— Да.
— Почему сегодня?
— Думаешь, я забыл? — я прикрыла глаза и пред­ста­вила, как он лукаво улыб­нулся одними глазами.
Глаза Димы, карие с зеле­ными крапин­ками у самого зрачка, редко вторили его словам. Когда он старался выгля­деть серьезно, глаза его задорно блестели.
— О чем?
— Вера!
— Что? Погоди секунду.
Я заткнула одно ухо пальцем. В туалет проса­чи­вался топот, вой и победные визги — все, чем напол­нена самая обычная пере­мена самой обычной школы.
— Я люблю тебя, — вдруг сказал Дима.
Шум из-за неплотно прикрытой двери почти заглушил его слова.
— Что?
— Я люблю тебя.
Я присло­ни­лась спиной к прохладной кафельной стене.
— Правда?
— Да.
Это было, наверное, двадцатое его признание в любви. К тому времени эти признания, такие легкие и привычные, что я пере­стала воспри­ни­мать их всерьез, успели мне наску­чить. Нет, Дима не лгал, просто я не ценила его любовь, уже не детскую и не подрост­ковую, но еще не взрослую.
— Докажи! — потре­бо­вала я, чтобы не призна­ваться в ответ.
— Сегодня докажу. Ну что, пойдем?
— Ладно.
— У тебя какой-то неве­селый голос.
— У меня скучный школьный голос.
Я посмот­рела в окно туалета. На фоне сочной зелени пест­рела и пере­ли­ва­лась всеми оттен­ками лило­вого, синего и голу­бого души­стая сирень. Солнце жгло, как лампой нака­ли­вания. Учиться не было уже никаких сил, но учеба тяну­лась и тяну­лась. За двадцать третьим следо­вало двадцать четвертое, потом двадцать пятое мая. Вот уже наступил мой день рождения, почти всегда выпа­да­ющий на начало летних каникул, а мы по-преж­нему делаем вид, что учимся, проси­живая штаны и юбки в душных классах.
— Поду­маешь, пара дней всего оста­лась. И вообще, имей в виду: у именин­ников всегда хорошее настроение.
— Угу…
— Да брось. Шест­на­дцать лет — прекрасный возраст.
— Чем ты зани­мался в свои шестнадцать?
— Пил, курил и был абсо­лютно счастлив.
Я хмык­нула. Потом неожи­данно для себя рассмеялась.
— В таком случае я сегодня же куплю сига­реты и бутылку виски.
— Тебе не продадут.
— Я выгляжу старше.
— Вот уж нет!
— Вот уж да, — я снова засме­я­лась, хотя смешно мне уже не было.
— Вера…
— Что?
— Я правда люблю тебя. Ты даже не пред­став­ляешь, как сильно.
Звонок заглушил его последние слова. Дима редко говорил мне эту фразу при встрече, зато посто­янно в смс-ках и элек­тронных письмах, которые пери­о­ди­чески слал на почту. Два, три слова, пред­ло­жение встре­титься завтра или обещание присниться мне ночью — и в конце обяза­тельно: «Люблю тебя. Ты даже не пред­став­ляешь, как сильно».
— Конечно, не пред­ставляю. Слушай, у меня урок начи­на­ется. Пока.
— До встречи. Позвоню тебе вечером.
Вспо­минаю сейчас тот день и понимаю: я все равно не смогла бы так дальше. То, что случи­лось, должно было случиться. Пожалуй, я даже благо­дарна за это.
В шест­на­дцать лет нет ничего более нудного, чем отме­чать день рождения дома в кругу семьи. Все меня раздра­жало: одина­ковые, из года в год повто­ря­ю­щиеся поздрав­ления, мамино коронное блюдо — цыпленок с запе­ченым карто­фелем — и даже мой любимый кара­мельный торт-безе.
Когда папа вернулся с работы, мы сели за празд­ничный стол. Выпили по бокалу игри­стого вина. Папа сказал, что я должна стать чело­веком с большой буквы. Он всегда так говорил в мой день рождения и на Новый год. Мама сказала, что я обяза­тельно буду счаст­лива, иначе и быть не может.
Я улыба­лась и думала о том, что должна быть искренне благо­дарна за все это: стол, маму с папой и наску­чившее посто­ян­ство. Чуть ли не каждый день я повто­ряла себе, что уже счаст­лива. У меня есть то, чего нет у сирот или детей с пьющими роди­те­лями, детей из бедных семей, да у кого угодно. Убеж­дать себя полу­ча­лось не очень. В душе тлела и томи­лась тоска, больше похожая на тупое болотное безраз­личие. Иногда в этой тоске мне хоте­лось ущип­нуть себя — прове­рить, что я все еще живая, а не плод собственной фантазии.
Мы сидели за маленьким круглым столом, пили чай впри­куску с воздушным тортом-безе и гово­рили о школе и о моем будущем, когда раздался звонок в дверь.
— Наверное, теле­грамма пришла, — рассе­янно сказал папа и пошел открывать.
Я хотела спро­сить, какая может быть теле­грамма в двадцать первом веке, но не успела. Папа открыл входную дверь, даже не глянув в глазок.
Это была не теле­грамма и даже не письмо. На пороге стояла полная женщина лет сорока с белым свертком в руках. Из-за ее спины выгля­ды­вали двое детей: угрюмый мальчик в очках и хрупкая девочка неопре­де­лен­ного возраста, юркая, с мелкими чертами лица и хитрыми малень­кими глаз­ками. Неко­торое время все молчали. Внезапно сверток в руках женщины пискнул, всхлипнул, и снова все стихло.
— Ульяна? — недо­вер­чиво спросил папа. Не верил он скорее собственным глазам, чем тому, что женщину на пороге зовут Ульяна.
— Муж выгнал меня из дома, — загробным голосом отозва­лась та.
Лицо её с крупным носом и полными губами пере­ко­си­лось, губы задро­жали. Сверток пискнул громче. Прежде, чем папа успел опом­ниться, пищащее суще­ство уже копо­ши­лось в его руках, а необъ­ятная женщина сует­ливо затас­ки­вала внутрь прихожей чемо­даны. Дети жались к стене и с любо­пыт­ством озира­лись по сторонам.
— Он даже не дал мне времени собрать вещи! — сооб­щила женщина и втащила в нашу узкую прихожую третий по счету чемодан.
— Кто? Миша?
— Нет! Миша был таким хорошим, он бы никогда… о Боже, — она всхлип­нула. — Он умер в прошлом году.
— Мне жаль, — отозвался папа, подо­зри­тельно приню­хи­ваясь к свертку в руках.
— Ах! — женщина всплес­нула руками. Удиви­тельно, что кто-то еще умеет изоб­ра­жать этот жест в духе турге­нев­ских бары­шень. — Это было так давно… Теперь вот, пред­став­ляешь? Выгнал! С тремя детьми. С младенцем!
Сверток пищал все более настой­чиво. Мама акку­ратно забрала ребенка у папы. На лице ее отра­зи­лась вселен­ская нежность, которая всегда появ­ля­ется при виде детей и маленьких собачек.
Тетку Ульяну я видела всего пару раз в жизни, но оба раза была такой маленькой, что почти ничего не запом­нила — разве что ее громо­гласный голос и посто­янно меня­ю­щихся спутников.
Я молча следила за попыт­ками женщины впих­нуть себя, чемо­даны и своих отпрысков в нашу прихожую. Ее темные волосы выби­лись из толстой косы, щеки раскрас­не­лись. Несмотря на впечат­ление, которое стара­лась произ­вести, женщина была совсем не так проста. Её цепкий взгляд ощупывал собе­сед­ника за доли секунды, оставляя после себя желание окунуться в чистую ледяную воду. Движения ее были проворнее, чем можно было ожидать от столь грузной особы, одежда буквально вопила об отсут­ствии вкуса: красная блузка с желтыми цветоч­ками обтя­ги­вала внуши­тельный бюст, синяя юбка — не менее внуши­тельный зад. Рукава были зака­таны до локтей, на левой руке красо­вался массивный браслет с круп­ными стразами.
Ульяна подтолк­нула детей вперед.
— Это Антон и Катя.
— Ты… Хм, оста­нешься на ночь? — осто­рожно спросил папа.
Губы Ульяны преда­тельски задрожали.
— Если уж родной брат гонит меня, то, конечно, я не могу рассчи­ты­вать на чью-либо помощь в этом мире…
Я поко­си­лась на маму. Молча пока­чивая младенца, она присло­ни­лась к стене прихожей, словно та была последней опорой в мире, который вот-вот обру­шится ей на плечи.
— Конечно, ты можешь остаться, Ульяна, — сказал папа. — Я рад видеть тебя спустя столько…
Он не успел дого­во­рить — рев младенца заглушил его голос. Ульяна проворно выхва­тила ребенка из рук мамы и, сильно пока­чивая, понесла в гостиную. Из кори­дора я видела, как она удобно устро­и­лась на нашем диване, и, обло­жив­шись подуш­ками, выва­лила рыхлую грудь прямо в его чмока­ющие губы.
В одно мгно­вение это семей­ство заглу­шило тихое празд­но­вание моего шестнадцатилетия.
Мама с обре­ченным видом оторва­лась от стены и повела остальных детей в гостиную. Я не выдержала:
— Пап, можно тебя на секунду?
Папа молча кивнул. Выглядел он так, словно не я, а он стал старше. Причем не на год, а минимум на три.
Мы закры­лись в кладовке.
— Она оста­нется здесь? — спро­сила я.
— Видимо да. На какое-то время.
— А почему она пришла именно сегодня?
— Не знаю, Вера. Ты же сама все слышала. Так сложилось.
— Так сложи­лось? И все?
— А что тебе еще сказать? — сердито ответил папа. — Это моя сестра. И твоя тетя, если ты забыла. Сейчас ей с детьми идти некуда.
— А почему мы раньше не виде­лись? Где она была все это время?
Папа вздохнул.
— Все тебе надо знать, — уклон­чиво ответил он. — Она недавно только освободилась.
Я шагнула к нему. Роста мы были почти одина­ко­вого, и теперь я смот­рела ему прямо в глаза.
— За что?..
— Мошен­ни­че­ство. Но она говорит, что ее подставили.
— А если она у нас что-нибудь украдет?
— Она моя сестра, — с нажимом повторил папа. — И пока еще я в этом доме принимаю решения, она оста­нется здесь.
Мы постояли еще с полми­нуты, хмуро глядя друг на друга. Квар­тиру заливал детский рев, ему вторили громо­гласные причи­тания Ульяны: «Ну что ты, сыночка, ну покушай, покушай, шшш».
— Хорошо.
Я вышла из кладовки и напра­ви­лась в гостиную. Мама с вежливым внима­нием слушала Ульяну, которая успе­вала между возгла­сами младенца расска­зы­вать, как тяжело ей стало управ­ляться с годо­валым ребенком. Одной рукой она придер­жи­вала его, другую отвела далеко назад — пока­зать, каким крупным он родился.
Они не сразу обра­тили на меня внимание.
— Если отсюда не уйдете вы, уйду я, — тихо сказала я.
Какую-то долю секунды я насла­жда­лась этим моментом. Правда, длился он недолго. Ульяна пристально посмот­рела на меня, губы ее изогну­лись в приторной улыбке.
— Верунчик, зря ты так. Родные все-таки люди. Я поживу тут немного, пока муженек мой образумится.
Я молчала. Ульяна продол­жила еще более слащаво:
— В тесноте да не в обиде, как гово­рится… Уж поме­стимся как-нибудь. Уж потесним вас немножко… Ладненько?
— Да.
Не глядя на папу, который наблюдал за нами, я вышла в коридор. Когда до меня донес­лось его подо­зри­тельное «Ты куда это собра­лась?», входная дверь захлоп­ну­лась за моей спиной.

Погода в тот майский вечер стояла жарче, чем летом в разгар дня. Я ушла из дома, в чем была, джинсах и футболке, сменив только домашние тапочки на босо­ножки, и теперь шагала по улице, сунув руки в карманы и уткнув­шись взглядом в нагретый за день асфальт. Ни сожа­лений, ни угры­зений совести я в себе не ощущала. Вопросов о том, правильно ли посту­пила, тоже не было. Возможно, я могла бы присмот­реться к тетке, ее детям, позна­ко­мился с ними получше…
Может, и глупо полу­чи­лось. Как теперь вернуться домой, не уронив досто­ин­ства, я не пред­став­ляла. Ну и пусть. Все лучше, чем делать вид, что рада ее видеть.
Солнце медленно кати­лось за каменные дома. Сумерки посте­пенно приглу­шали те немногие краски, что оста­лись летом в мега­по­лисе, ровняя их с дымчато-серым асфальтом. Весна в этом году пришла поздно, пого­стила с месяц и сразу обер­ну­лась летом. После первой радости от долго­ждан­ного тепла в людях заро­ди­лось ленивое ожидание пред­сто­ящей жары. Пока я брела, не разбирая дороги, неза­метно стем­нело, и улицы зажглись вспышки афиш. В насту­пившей прохладе пеше­ходы оживи­лись и словно бы приба­вили шагу. Одна я не вписы­ва­лась в это всеобщее ожив­ление, все также неспешно шагая сквозь толпу. В кармане футболки поми­нутно звонил мобильный телефон. Я не отвечала.
— Вера?
Я вздрог­нула. Голос прозвучал прямо за моей спиной. Обер­нув­шись, я увидела девочку примерно моего возраста, такую тонкую и хрупкую, что она каза­лась почти прозрачной. Я узнала её. Это была Зоя — новенькая, посту­пившая в нашу школу в начале четверти. До сих пор я гово­рила с ней не больше трех раз. Училась она посред­ственно, вела себя тихо и особыми талан­тами не отли­ча­лась. Кроме прият­ного нежного голоса и внима­тель­ного взгляда темных глаз мне ничего не вспо­ми­на­ется. Я даже не могу сказать, во что она была одета в тот вечер. Не сыграй эта девочка роковую роль в моей истории, я вряд ли бы вспом­нила, как ее зовут.
— Она самая. Привет, — сказала я не слишком привет­ливо, чтобы сомнений у нее не оста­лось: «Привет» в данном случае значит «Пока».
Но Зоя нагнала меня и пошла рядом, приме­ри­ваясь к шагам.
— Как дела? — робко поин­те­ре­со­ва­лась она.
Я вздох­нула. Зоя произ­во­дила впечат­ление скром­ного и тактич­ного чело­века. Отве­тить ей грубо было все равно, что пнуть котенка.
— Хорошо, — коротко отве­тила я, не поднимая головы.
— Ты чем-то расстроена?
— Все нормально.
Я даже поста­ра­лась дружески ей улыб­нуться. Наверное, полу­чи­лось не слишком удачно, потому что глаза её вдруг испу­ганно расши­ри­лись. Зоя нере­ши­тельно дотро­ну­лась паль­цами до моего плеча и тут же опустила руку.
— У тебя правда все нормально?
— Конечно.
— Что ж… тогда пока, — грустно произ­несла она.
— Пока.
Уже после того, как она исчезла за спиной какого-то мужчины, я поду­мала, что нужно было спро­сить, как у нее дела и что она вообще здесь делает. Искреннее сопе­ре­жи­вание, которое на мгно­вение отра­зи­лось в ее лице, заро­дило во мне угры­зения совести. Зоя промельк­нула и исчезла подобно видению, — только едва уловимый цветочный аромат её духов неко­торое время сопро­вождал меня, будто защищая от спешащих, что-то непре­рывно гово­рящих и на ходу жующих людей вокруг. Мобильный в кармане футболки вздра­гивал все реже. Роди­тели, должно быть, были в ужасе. Впрочем, мне ведь уже шест­на­дцать — иду, куда хочу. Взрослая.
Когда я наконец оста­но­ви­лась, оказа­лось, что ушла я неда­леко и стою прямо возле соседней станции метро. Это было похоже на намек: садись да поезжай назад. Я постояла возле станции с полми­нуты и, развер­нув­шись, реши­тельно пошла в прямо проти­во­по­ложном направ­лении вглубь какого-то парка. В конце слабо осве­щенной дорожки обна­ру­жи­лись две свободные лавки. Я уселась на одну из них и обхва­тила себя за плечи. С наступ­ле­нием вечера темпе­ра­тура резко упала, и у меня мерзли руки.
Росло ощущение полной беспо­мощ­ности. Я сидела, не шеве­лясь и не отрывая взгляда от темного куста по другую сторону дорожки, и искренне желала, чтобы все случив­шееся: и Ульяна, и наро­чито громко хлоп­нувшая дверь за моей спиной, — оказа­лось сном, а уже в следу­ющую секунду я просну­лась в своей кровати. Или на худой конец в кровати Димы.
Телефон зазвонил снова. Я негну­щи­мися паль­цами выта­щила его из кармана.
— Привет, Дима, — собственный голос пока­зался мне чужим и чересчур громким в пустом темном парке.
— Ты где?! — требо­ва­тельно рявкнул Дима. О да. Он злился. — Мы же соби­ра­лись в кино! Или по твоим меркам еще не вечер?
— Вечер, — я покру­тила головой в разные стороны. — Не знаю, где я.
Голос у меня был на удив­ление спокойным. Особенно по срав­нению с его.
— Почему ты не отве­чала? Как ты можешь не знать, где нахо­дишься? Что проис­ходит, Вера? С кем ты?
— Я сижу на лавке в каком-то парке. Здесь совсем темно, — я помол­чала. — И мне ужасно холодно.
— Что случилось?
— Я ушла из дома.
Дима на время замолчал. Видимо, пытался решить, что ему делать.
— И ты не можешь вернуться домой? — уже мягче спросил он.
— Могу, наверное. Только не сегодня.
Дима снова замолчал. Я слушала его ровное дыхание и думала, что отдала бы все на свете, лишь бы увидеть его прямо в эту минуту.
— Ты можешь узнать, где сейчас находишься?
— Где-то неда­леко от дома.
— Как долго ты шла?
— Может, полчаса… или меньше. Не знаю. Не волнуйся, я в порядке.
Голос Димы потеплел:
— Конечно. Все обяза­тельно будет в порядке. Только скажи мне, где ты. Ты видишь кого-нибудь?
— Нет… Правда, я слышу чьи-то голоса. По-моему, мужские.
— Отлично. А еще что-нибудь?
— Нет.
Дима помедлил.
— Ладно… Не клади трубку. Попробуй спро­сить у них.
Какое-то время я чувство­вала себя не в силах не то, что встать, а даже просто поше­ве­литься. Дима несколько раз повторил моё имя, но потом замолчал. Он просто был там, на том конце провода, и ждал. Безгра­ничное терпение — еще одна причина любить его.
Обла­да­тели голосов, двое пьяных мужчин, сами подошли ко мне — кажется, они искали свободную лавку. Поша­ты­ваясь и подбад­ривая друг друга, они разом пова­ли­лись на соседнюю. Я повер­ну­лась к ним, прижав трубку к животу.
— Простите, вы не могли бы мне помочь?
— Дддаа..
— Где вы находитесь?
Я могла бы спро­сить, где нахо­жусь я, но запас вред­ности у меня к тому моменту еще не иссяк.
— Ты ддду­маешь, я даже не знаю, где нахо­жусь? — возму­щенно протянул мужчина. — Я прекрасно знаю, где я… В Марьино! В парке. Вот тут река еще… на набе­режной. Что непонятного?!
— Большое спасибо.
Я прислу­ша­лась к протяжным гудкам почти полно­стью разря­жен­ного мобиль­ника. Дима навер­няка уже мчал сюда. Если он решил поиг­рать в героя, то впервые в жизни я была этому рада.
Оста­ва­лось ждать. Я забра­лась на скамейку с ногами и, обхватив колени, размыш­ляла о том, что сейчас делают роди­тели, Ульяна и ее дети — и о том, как хорошо, что у меня в мои шест­на­дцать уже есть Дима. Изредка с соседней лавки доно­си­лись посви­сты­вания и призывные воскли­цания, но я не реаги­ро­вала. Очень хоте­лось спать и наконец согреться. Глаза медленно закрывались.
Дима появился, когда я уже почти выру­би­лась. Бог знает, как он нашел меня в этом парке. Он накло­нился и положил широкую ладонь мне на затылок. Коснулся лба обвет­рен­ными губами.
— Просы­пайся. Идем домой.
С трудом разлепив глаза, я подня­лась. Тело била мелкая дрожь. Не говоря ни слова, Дима накинул мне на плечи свою куртку и повел сквозь темноту назад к ночным огням, афишам и витринам. Яркий свет резал мне глаза.
— Твоя мама звонила. Она с ума сходит. Все тебя ищут. Что случилось?
— Долгая история.
— Так расскажи, пока идем, — его рука мягко легла на мою талию.
— Нечего рассказывать.
— Из-за «нечего» из дома не уходят.
Я молча разгля­ды­вала черный асфальт под ногами, считая шаги. Клянусь, если он начнет читать мораль или учить меня, я вернусь на лавку.
Телефон у меня в кармане грустно пискнул, сообщая, что батарея полно­стью разряжена.
— Позвони маме с моего. Скажи, что все в порядке.
Я также молча продол­жала ковы­лять за ним.
— Вера.
Молчание.
— Так не дела­ется, в конце концов.
Я остановилась.
— Не надо, Дима.
— Что не надо?
— Вот это все. Не надо.
Он тоже оста­но­вился и заставил меня посмот­реть ему в глаза — карие с зеле­ными крапин­ками, которые всегда оказы­вали на девушек маги­че­ское воздей­ствие. Потом кивнул и дальше просто шел рядом. Больше он не обнимал меня до самого дома.
Иногда я думаю: Дима был со мной только потому, что на меня не действо­вали его чары. Он обладал всеми досто­ин­ствами, какие могут быть у двадца­ти­лет­него парня: длин­но­во­лосый, вечно слегка небритый, с низким проку­ренным голосом и пламенной любовью к рок-музыке. Большую часть года он носил косуху и кожаные штаны и раньше по праву считался главным секс-символом нашей школы.
Будь я, как другие девочки, без памяти влюб­лена в его длинные волосы и кожаную куртку, вряд ли он приехал бы за мной ночью в парк.
Роди­тели его давно спали. Мы умуд­ри­лись бесшумно пройти по темному кори­дору, не задев ни один из много­чис­ленных ящиков, которые оста­лись после недав­него переезда.
— Устала? — Дима неслышно открыл передо мной дверь в свою комнату.
Я на ощупь прошла знакомым марш­рутом: не задеть шкаф, не стук­нуться коленкой об угол кровати, добраться до глубо­кого кресла, зава­лен­ного подуш­ками, и рухнуть в него без сил.
— Не знаю. Немного, — я пожала плечами, чувствуя, как в тепле расслаб­ля­ется продрогшее тело.
Я действи­тельно не знала, устала ли я, хочу ли спать или вернуться домой — или остаться там, в той комнате, ожидая, пока Дима обнимет меня и, как пишут в романах, «покроет поце­луями каждую клеточку моего тела».
Он опустился передо мной на корточки. Взял за руки и заглянул в глаза.
— Домой? — шепнул он.
Я пока­чала головой. Ком подступил к горлу, но плакать рядом с ним не хоте­лось. Я так и не научи­лась толком дове­рять ему ничего, кроме собствен­ного тела.
Впервые это случи­лось, когда мне только-только испол­ни­лось пятна­дцать. Страшно не было, больно тоже. Я думала, что любила его, и просто позво­лила делать то, что, не сомне­ваюсь, делать ему прихо­ди­лось не раз. Это было странно, больно, горячо, влажно — и лишь потом немного приятно.
Я видела, что он снова хотел меня, хоть и сдер­жи­вался. Глубоко вздох­нула, улыб­ну­лась и погла­дила его по щеке. Дима поднялся и снял с меня футболку. От джинсов я изба­ви­лась сама.
Кровать его была узкая и жесткая, потолок над кроватью — идеально белый, без единого пятнышка. Ночью на этом потолке причуд­ливо играл тенями лунный свет, рисуя картины, в которых моё вооб­ра­жение раство­ря­лось также, как Дима во мне.
— С днем рожденья, Вера, — шепнул он, оказав­шись внутри.
Его дыхание обожгло щеку.
— Спасибо.
— Я люблю тебя.
Комната тонула в темноте, и я не разли­чала даже очер­таний его лица. Минуту спустя он с тяжким вздохом опустился на меня, всем весом прижав к кровати. Я погла­дила его намокшие от пота волосы.
Дима встал, походил по комнате. Ему навер­няка хоте­лось курить, но курить в квар­тире роди­тели запре­щали. Наконец он тихо лег рядом со мной, обнял одной рукой и прижал к себе.
Вскоре послы­ша­лось негромкое сопение. Дима заснул.

Глава 2

Солнце только пока­за­лось за неплотно задер­ну­тыми шторами, а я уже не спала, наблюдая, как блеклые лучи играют на смуглой Диминой коже. Он мирно спал, одну руку засунув под подушку, а другой крепко прижав меня к себе. Вряд ли от нахлы­нувших чувств — скорее, чтобы я не грох­ну­лась с его узкой кровати.
Я осто­рожно погла­дила его по щеке. Дима чуть помор­щился, но не проснулся.
События преды­ду­щего вечера одно за другим всплы­вали в памяти и действо­вали как холодный душ. Я вспом­нила, что на сегодня назначен последний экзамен, и стала спешно выби­раться из постели. Меньшее, что можно было сделать, раз уж я не удосу­жи­лась вчера открыть учеб­ники — не опоз­дать на него. А ехать от Димы до моей школы было больше получаса.
— Ммм? — не просы­паясь, Дима попро­бовал покрепче обнять меня.
— Мне пора.
— Куда?..
— Домой.
— Рано.
— У меня сегодня экзамен.
— Какой ужас, — он уткнулся носом в подушку и засопел, так и не ослабив хватку.
— Мне надо домой за вещами.
— Ммм.
— Ну пусти.
— Угу…
— Дима! — я больно ущип­нула его за плечо. Он молча приподнял руку, позволяя мне выбраться.
— Что тебе дома понадобилось?
— Ну что может пона­до­биться на экза­мене. Ручка. Паспорт. Лифчик, если я его здесь не найду, — я пооче­редно загля­ды­вала под все гори­зон­тальные поверх­ности в комнате. Что за дурацкая привычка у парней — отшвы­ри­вать одежду, едва она попа­дется под руку.
— А сколько времени? — спросил Дима в подушку.
— Шесть часов.
— Жесть.
— Вот-вот! Экзамен в восемь.
Я выта­щила из-под кровати свои трусы и джинсы. Если с первой попытки найду футболку, день опре­де­ленно задался.
— В последний день учебы важных экза­менов не бывает. Поверь быва­лому школяру… — Дима без особой надежды похлопал по кровати рядом с собой. — Оставайся.
Я продол­жала одеваться. Он решил зайти с другой стороны.
— Знаешь, как ты красива в лучах восхо­дя­щего солнца? — по его губам скольз­нула зага­дочная улыбка.
— Не знаю. Зато знаю, как в лучах восхо­дя­щего солнца тяжело искать раски­данную одежду.
Отыскав лифчик среди книг и блок­нотов на пись­менном столе, я внима­тельно огля­дела комнату в поисках теле­фона. Кажется, вчера он выпал из кармана джинсов. Но где именно?
За стулом обна­ру­жи­лись Димины потертые штаны. Недолго думая, я вытрях­нула содер­жимое его карманов в свои. Теперь у меня были проездной, мелочь, чтобы купить по дороге кофе, и его заря­женный телефон.
Под разде­ва­ющим взглядом Димы я покрепче затя­нула пояс и кое-как расче­сала волосы пальцами.
— Правда. Не уходи, — повторил он и сел в кровати.
Я молча заплела волосы в косу.
— Вера.
— Можно взять твою толстовку?
Несмотря на то, что лето почти насту­пило, по утрам все еще было прохладно.
— Можно все, если останешься.
— Спасибо.
Выудив из горы вещей под стулом более-менее чистую толстовку размера на два больше моего, я натя­нула ее.
— В ванной есть зубная щетка.
— Помню. В твоей коро­бочке для гостей.
Я накло­ни­лась, чтобы поце­ло­вать его на прощанье.
— Нет никакой коробочки.
— Есть. Там лежат щетки всех твоих девочек.
— Нет никаких девочек, — сообщил Дима мне прямо в губы.
— Мне все равно. Пока.
В ванной в отдельном стакан­чике стояли две зубные щетки, обе розовые. Я не глядя взяла одну из них, наспех почи­стила зубы и умылась. В дверях столк­ну­лась с мамой Димы, вежливо поздо­ро­ва­лась с ней и тут же попро­ща­лась, чувствуя странную нелов­кость, хотя он даже как-то пред­ставил меня своей девушкой.
Изви­нив­шись и наскоро сунув ноги в босо­ножки, я сбежала. Со стороны это, должно быть, выгля­дело ужасно глупо.
Домой я прие­хала в семь трид­цать. Своим ключом открыла входную дверь. Тишина в квар­тире царила полнейшая — никакой утренней суеты и запаха креп­кого кофе, который папа обычно выпивал перед работой. Кажется, никого и дома уже не было. Только у двери в кори­доре одиноко стоял мой школьный рюкзак. Мне хватило корот­кого взгляда, чтобы понять: кто-то собрал его, доверху набив всем, что лежало на моем пись­менном столе — послед­ними несдан­ными учеб­ни­ками, испи­сан­ными ручками и тетра­дями. Из боко­вого кармана торчал паспорт.
Я с полми­нуты стояла в темном кори­доре, тупо уста­вив­шись на этот рюкзак. Потом заки­нула его на плечо и вышла, неплотно притворив за собой дверь.
Я её не заперла.

В школе все было как обычно. Шест­на­дцать лет мне испол­ни­лось вчера, а сегодня все стало по-преж­нему. Никто не заметил ни моей мятой одежды, ни удру­чен­ного вида. Школа бурлила обычной школьной жизнью — спешила, гудела, сплет­ни­чала, дралась и орала. Я воткнула в уши науш­ники и осто­рожно проби­ра­лась к классу, здоро­ваясь по дороге со всеми, кого видеть совсем не хотела: одно­класс­ни­ками, учите­лями и мелочью из начальных классов, которая вечно прини­мала меня за училку.
У входа в класс стоял высокий мужчина. На фоне школь­ного кори­дора он выглядел странно. Странным было все: длинные белые волосы, неесте­ственно светлые глаза и тонкие руки с длин­ными, по-птичьи скрю­чен­ными паль­цами, торча­щими из-под манжет льня­ного пиджака. Мужчина заметил меня изда­лека и довольно улыб­нулся. Какое-то мгно­вение мы молча смот­рели друг на друга, потом прозвенел звонок, и я поспе­шила в класс, прижимая паспорт к груди. В школу пригла­сили особую комиссию, и заре­ги­стри­ро­ваться на экзамен было сложнее, чем на рейс самолета.
На следу­ющий час с лишним я напрочь выпала из реаль­ности, полно­стью погру­зив­шись в задания. Очну­лась только, когда объявили короткий перерыв. Я вышла в коридор и снова наткну­лась на стран­ного мужчину. Он стоял на том же месте и также странно и мечта­тельно улыбался.
Я молча прошмыг­нула мимо него в женский туалет.
— Ты знаешь, кто это? — спро­сила я одно­класс­ницу, когда мы вместе вышли.
Она уста­ви­лась прямо туда, где стоял незнакомец.
— Где? Ты что, Петренко не узнала? — она хлоп­нула меня по плечу. — Умойся, что ли. Протри глазки. Тебе ими еще час на буковки смот­реть. У тебя, кстати, что в четвертом номере?
Я хотела пока­зать ей мужчину, но на прежнем месте его уже не было. Его вообще нигде не было, хотя меня не поки­дало ощущение, будто он по-преж­нему за нами наблюдает.
«Ну да, — сказала я себе. — Наблю­дает, а сам превра­тился в неви­димку. Или парит где-нибудь на крыльях ночи».
Прозвенел звонок, и вместе с другими я верну­лась на экзамен. Но не проси­дела за партой и десяти минут: в класс вошел тот самый незна­комец. Просто открыл дверь и вальяжно пере­ступил порог. Потом чуть склонил голову в сторону учитель­ницы, привет­ствуя ее, точно аристо­крат из девят­на­дца­того века, и спросил:
— Могу я исполь­зо­вать ваше время?
Голос у него был приятный. О таких обычно пишут «бархатный» или даже «прони­ка­ющий под кожу». Я не дыша уста­ви­лась на учитель­ницу — хоть она-то его видит?
Она привет­ливо улыб­ну­лась ему, как старому знако­мому, и ответила:
— Разу­ме­ется. Класс в вашем распоряжении.
Вот так прямо посреди экза­мена? Серьезно? Прав был Дима, в последний учебный день серьезных экза­менов не бывает.
Мужчина неспешно, чуть шаркая ногами в светлых туфлях, двинулся к доске. Взгляд его пооче­редно оста­нав­ли­вался на лицах всех, кто был в классе. Свое я поста­ра­лась сделать макси­мально бесстрастным.
— Вы, может быть, спра­ши­ваете себя, дорогие дети, — начал он также нето­роп­ливо, как шел, — зачем я здесь. Хотя какие дети? Иные из вас способны на такое, что взрослым не снилось, — он замер у доски.
С последней парты мне было отлично видно, как сильно он похож на рисо­ванную картинку, стоя вот так на темно-зеленом фоне. С длин­ными белыми воло­сами, в светлом льняном костюме — вылитый Гендальф в юности. Мужчина взглянул на меня и снова улыб­нулся своей мечта­тельной улыбкой.
— Я пришел, чтобы лично сооб­щить вам одну непри­ятную… да, очень непри­ятную новость, — он выдержал теат­ральную паузу. — Сегодня утром были убиты госпожа Дымова с детьми. Заре­заны обычным кухонным ножом. Каждый получил удар в сердце. Произошло это примерно в начале девя­того. В квар­тире девя­носто один дома номер шесть на Марьин­ской улице.
Я почув­ство­вала, как внутри замер­зает айсберг размером с дом. Этот человек назвал мой адрес. Но моя фамилия — Царёва.
— Госпожа Дымова прие­хала в эту квар­тиру только вчера, — словно в ответ на мои мысли продолжал мужчина. — Она была родной сестрой владельца. Если бы не взяла фамилию мужа, то звалась бы сейчас Ульяной Царевой…
Его голос доно­сился до меня словно изда­лека. Ульяна мертва? Женщина, которую я видела всего пару раз в жизни, которая заста­вила меня уйти из дома, а сегодня утром навер­няка соби­рала мой рюкзак.
Не может быть.
Воца­рив­шаяся в классе тишина нависла липким облаком. Все обер­ну­лись ко мне.
— Семья Царевых, прожи­ва­ющая в этой квар­тире, нисколько не постра­дала, — продолжал мужчина. — Мы также можем с уверен­но­стью утвер­ждать, что убийца, — слово больно реза­нуло слух, — был знаком с жертвой. Иначе как объяс­нить, что она сама открыла ему дверь? И когда убийца несколько раз ударил Дымову ножом, она, судя по всему, не сопро­тив­ля­лась. Дети — девочка восьми лет, мальчик семи и младенец — убиты также.
Я поняла, что прижимаю ладонь к губам. Первым жела­нием было бежать домой. Или хотя бы прочь из класса, дальше от десятков устрем­ленных на меня глаз. Но стоило мне взгля­нуть на дверь, как до ушей донесся тихий щелчок — словно повер­нули ключ в замочной сква­жине. Кто-то запер нас снаружи? Что, черт бы все это побрал, происходит?
Я начала зады­хаться, хотя окна были распах­нуты настежь.
— …гово­рить о том, что мы знаем подо­зре­ва­емых, не имеет смысла. Я могу прямо здесь и сейчас назвать виновных.
Я подняла глаза — мужчина стоял прямо передо мной. Когда он успел подойти?
— Вера Царева, если не ошибаюсь?
— Да.
— Ты виновна в смерти своей тети и племянников…

Полный роман: «Мечты не сбыва­ются» Надежда Дубоносова

Надежда Дубо­но­сова. Мечты не сбыва­ются (Глава 1)

Надежда Дубо­но­сова. Мечты не сбыва­ются (Главы 2-4)