Солнце только пока­за­лось за неплотно задер­ну­тыми шторами, а я уже не спала, наблюдая, как блеклые лучи играют на смуглой Диминой коже. Он мирно спал, одну руку засунув под подушку, а другой крепко прижав меня к себе. Вряд ли от нахлы­нувших чувств — скорее, чтобы я не грох­ну­лась с его узкой кровати.
Я осто­рожно погла­дила его по щеке. Дима чуть помор­щился, но не проснулся.
События преды­ду­щего вечера одно за другим всплы­вали в памяти и действо­вали как холодный душ. Я вспом­нила, что на сегодня назначен последний экзамен, и стала спешно выби­раться из постели. Меньшее, что можно было сделать, раз уж я не удосу­жи­лась вчера открыть учеб­ники — не опоз­дать на него. А ехать от Димы до моей школы было больше получаса.
— Ммм? — не просы­паясь, Дима попро­бовал покрепче обнять меня.
— Мне пора.
— Куда?..
— Домой.
— Рано.
— У меня сегодня экзамен.
— Какой ужас, — он уткнулся носом в подушку и засопел, так и не ослабив хватку.
— Мне надо домой за вещами.
— Ммм.
— Ну пусти.
— Угу…
— Дима! — я больно ущип­нула его за плечо. Он молча приподнял руку, позволяя мне выбраться.
— Что тебе дома понадобилось?
— Ну что может пона­до­биться на экза­мене. Ручка. Паспорт. Лифчик, если я его здесь не найду, — я пооче­редно загля­ды­вала под все гори­зон­тальные поверх­ности в комнате. Что за дурацкая привычка у парней — отшвы­ри­вать одежду, едва она попа­дется под руку.
— А сколько времени? — спросил Дима в подушку.
— Шесть часов.
— Жесть.
— Вот-вот! Экзамен в восемь.
Я выта­щила из-под кровати свои трусы и джинсы. Если с первой попытки найду футболку, день опре­де­ленно задался.
— В последний день учебы важных экза­менов не бывает. Поверь быва­лому школяру… — Дима без особой надежды похлопал по кровати рядом с собой. — Оставайся.
Я продол­жала одеваться. Он решил зайти с другой стороны.
— Знаешь, как ты красива в лучах восхо­дя­щего солнца? — по его губам скольз­нула зага­дочная улыбка.
— Не знаю. Зато знаю, как в лучах восхо­дя­щего солнца тяжело искать раски­данную одежду.
Отыскав лифчик среди книг и блок­нотов на пись­менном столе, я внима­тельно огля­дела комнату в поисках теле­фона. Кажется, вчера он выпал из кармана джинсов. Но где именно?
За стулом обна­ру­жи­лись Димины потертые штаны. Недолго думая, я вытрях­нула содер­жимое его карманов в свои. Теперь у меня были проездной, мелочь, чтобы купить по дороге кофе, и его заря­женный телефон.
Под разде­ва­ющим взглядом Димы я покрепче затя­нула пояс и кое-как расче­сала волосы пальцами.
— Правда. Не уходи, — повторил он и сел в кровати.
Я молча заплела волосы в косу.
— Вера.
— Можно взять твою толстовку?
Несмотря на то, что лето почти насту­пило, по утрам все еще было прохладно.
— Можно все, если останешься.
— Спасибо.
Выудив из горы вещей под стулом более-менее чистую толстовку размера на два больше моего, я натя­нула ее.
— В ванной есть зубная щетка.
— Помню. В твоей коро­бочке для гостей.
Я накло­ни­лась, чтобы поце­ло­вать его на прощанье.
— Нет никакой коробочки.
— Есть. Там лежат щетки всех твоих девочек.
— Нет никаких девочек, — сообщил Дима мне прямо в губы.
— Мне все равно. Пока.
В ванной в отдельном стакан­чике стояли две зубные щетки, обе розовые. Я не глядя взяла одну из них, наспех почи­стила зубы и умылась. В дверях столк­ну­лась с мамой Димы, вежливо поздо­ро­ва­лась с ней и тут же попро­ща­лась, чувствуя странную нелов­кость, хотя он даже как-то пред­ставил меня своей девушкой.
Изви­нив­шись и наскоро сунув ноги в босо­ножки, я сбежала. Со стороны это, должно быть, выгля­дело ужасно глупо.
Домой я прие­хала в семь трид­цать. Своим ключом открыла входную дверь. Тишина в квар­тире царила полнейшая — никакой утренней суеты и запаха креп­кого кофе, который папа обычно выпивал перед работой. Кажется, никого и дома уже не было. Только у двери в кори­доре одиноко стоял мой школьный рюкзак. Мне хватило корот­кого взгляда, чтобы понять: кто-то собрал его, доверху набив всем, что лежало на моем пись­менном столе — послед­ними несдан­ными учеб­ни­ками, испи­сан­ными ручками и тетра­дями. Из боко­вого кармана торчал паспорт.
Я с полми­нуты стояла в темном кори­доре, тупо уста­вив­шись на этот рюкзак. Потом заки­нула его на плечо и вышла, неплотно притворив за собой дверь.
Я её не заперла.

В школе все было как обычно. Шест­на­дцать лет мне испол­ни­лось вчера, а сегодня все стало по-преж­нему. Никто не заметил ни моей мятой одежды, ни удру­чен­ного вида. Школа бурлила обычной школьной жизнью — спешила, гудела, сплет­ни­чала, дралась и орала. Я воткнула в уши науш­ники и осто­рожно проби­ра­лась к классу, здоро­ваясь по дороге со всеми, кого видеть совсем не хотела: одно­класс­ни­ками, учите­лями и мелочью из начальных классов, которая вечно прини­мала меня за училку.
У входа в класс стоял высокий мужчина. На фоне школь­ного кори­дора он выглядел странно. Странным было все: длинные белые волосы, неесте­ственно светлые глаза и тонкие руки с длин­ными, по-птичьи скрю­чен­ными паль­цами, торча­щими из-под манжет льня­ного пиджака. Мужчина заметил меня изда­лека и довольно улыб­нулся. Какое-то мгно­вение мы молча смот­рели друг на друга, потом прозвенел звонок, и я поспе­шила в класс, прижимая паспорт к груди. В школу пригла­сили особую комиссию, и заре­ги­стри­ро­ваться на экзамен было сложнее, чем на рейс самолета.
На следу­ющий час с лишним я напрочь выпала из реаль­ности, полно­стью погру­зив­шись в задания. Очну­лась только, когда объявили короткий перерыв. Я вышла в коридор и снова наткну­лась на стран­ного мужчину. Он стоял на том же месте и также странно и мечта­тельно улыбался.
Я молча прошмыг­нула мимо него в женский туалет.
— Ты знаешь, кто это? — спро­сила я одно­класс­ницу, когда мы вместе вышли.
Она уста­ви­лась прямо туда, где стоял незнакомец.
— Где? Ты что, Петренко не узнала? — она хлоп­нула меня по плечу. — Умойся, что ли. Протри глазки. Тебе ими еще час на буковки смот­реть. У тебя, кстати, что в четвертом номере?
Я хотела пока­зать ей мужчину, но на прежнем месте его уже не было. Его вообще нигде не было, хотя меня не поки­дало ощущение, будто он по-преж­нему за нами наблюдает.
«Ну да, — сказала я себе. — Наблю­дает, а сам превра­тился в неви­димку. Или парит где-нибудь на крыльях ночи».
Прозвенел звонок, и вместе с другими я верну­лась на экзамен. Но не проси­дела за партой и десяти минут: в класс вошел тот самый незна­комец. Просто открыл дверь и вальяжно пере­ступил порог. Потом чуть склонил голову в сторону учитель­ницы, привет­ствуя ее, точно аристо­крат из девят­на­дца­того века, и спросил:
— Могу я исполь­зо­вать ваше время?
Голос у него был приятный. О таких обычно пишут «бархатный» или даже «прони­ка­ющий под кожу». Я не дыша уста­ви­лась на учитель­ницу — хоть она-то его видит?
Она привет­ливо улыб­ну­лась ему, как старому знако­мому, и ответила:
— Разу­ме­ется. Класс в вашем распоряжении.
Вот так прямо посреди экза­мена? Серьезно? Прав был Дима, в последний учебный день серьезных экза­менов не бывает.
Мужчина неспешно, чуть шаркая ногами в светлых туфлях, двинулся к доске. Взгляд его пооче­редно оста­нав­ли­вался на лицах всех, кто был в классе. Свое я поста­ра­лась сделать макси­мально бесстрастным.
— Вы, может быть, спра­ши­ваете себя, дорогие дети, — начал он также нето­роп­ливо, как шел, — зачем я здесь. Хотя какие дети? Иные из вас способны на такое, что взрослым не снилось, — он замер у доски.
С последней парты мне было отлично видно, как сильно он похож на рисо­ванную картинку, стоя вот так на темно-зеленом фоне. С длин­ными белыми воло­сами, в светлом льняном костюме — вылитый Гендальф в юности. Мужчина взглянул на меня и снова улыб­нулся своей мечта­тельной улыбкой.
— Я пришел, чтобы лично сооб­щить вам одну непри­ятную… да, очень непри­ятную новость, — он выдержал теат­ральную паузу. — Сегодня утром были убиты госпожа Дымова с детьми. Заре­заны обычным кухонным ножом. Каждый получил удар в сердце. Произошло это примерно в начале девя­того. В квар­тире девя­носто один дома номер шесть на Марьин­ской улице.
Я почув­ство­вала, как внутри замер­зает айсберг размером с дом. Этот человек назвал мой адрес. Но моя фамилия — Царёва.
— Госпожа Дымова прие­хала в эту квар­тиру только вчера, — словно в ответ на мои мысли продолжал мужчина. — Она была родной сестрой владельца. Если бы не взяла фамилию мужа, то звалась бы сейчас Ульяной Царевой…
Его голос доно­сился до меня словно изда­лека. Ульяна мертва? Женщина, которую я видела всего пару раз в жизни, которая заста­вила меня уйти из дома, а сегодня утром навер­няка соби­рала мой рюкзак.
Не может быть.
Воца­рив­шаяся в классе тишина нависла липким облаком. Все обер­ну­лись ко мне.
— Семья Царевых, прожи­ва­ющая в этой квар­тире, нисколько не постра­дала, — продолжал мужчина. — Мы также можем с уверен­но­стью утвер­ждать, что убийца, — слово больно реза­нуло слух, — был знаком с жертвой. Иначе как объяс­нить, что она сама открыла ему дверь? И когда убийца несколько раз ударил Дымову ножом, она, судя по всему, не сопро­тив­ля­лась. Дети — девочка восьми лет, мальчик семи и младенец — убиты также.
Я поняла, что прижимаю ладонь к губам. Первым жела­нием было бежать домой. Или хотя бы прочь из класса, дальше от десятков устрем­ленных на меня глаз. Но стоило мне взгля­нуть на дверь, как до ушей донесся тихий щелчок — словно повер­нули ключ в замочной сква­жине. Кто-то запер нас снаружи? Что, черт бы все это побрал, происходит?
Я начала зады­хаться, хотя окна были распах­нуты настежь.
— …гово­рить о том, что мы знаем подо­зре­ва­емых, не имеет смысла. Я могу прямо здесь и сейчас назвать виновных.
Я подняла глаза — мужчина стоял прямо передо мной. Когда он успел подойти?
— Вера Царева, если не ошибаюсь?
— Да.
— Ты виновна в смерти своей тети и племянников.
Я глубоко вздох­нула. Это неправда. Не может быть правдой. Собрав все свое хлад­но­кровие в кулак, я спро­сила так спокойно, как только могла:
— Почему вы так считаете?
Мужчина изящно пожал плечами.
— Потому что это так и есть?
— Это вопрос?
— А что, похоже?
Он улыб­нулся, показав ровные белые зубы. Можно было поду­мать, я маньяк, за которым он гонялся лет двадцать и вот наконец настиг. Хотя из нас двоих на маньяка все больше походил он.
— Я никого не убивала.
— Хочешь обсу­дить это?
Класс вокруг меня словно замер — я даже не слышала ничьего дыханья. Все смот­рели на нас неми­га­ю­щими мерт­выми глазами. Чем бы это ни было, оно с каждой секундой все больше напо­ми­нало плохой ужастик.
— Где?
Он снова радостно пожал плечами.
— Да хоть в коридоре.
— Окей.
Я встала из-за парты и, с трудом пере­ставляя ватные ноги, в гробовой тишине после­до­вала за незна­комцем. Стоило ему оста­но­виться перед дверью, как снова раздался щелчок, и дверь мягко отво­ри­лась. Сама.
Я шла за ним в каком-то оцепе­нении. Школьный коридор был пуст, двери в классы закрыты. Я поду­мала, может, пора прощаться с родными стенами? Что, если всех вывели, а меня прямо сейчас куда-то увезут? Тогда где группа захвата или хотя бы его напарник с наруч­ни­ками и пистолетом?
Пока я размыш­ляла, что из произо­шед­шего вчера стоит расска­зы­вать, а что нет, мужчина оста­но­вился в конце кори­дора и знаком пригласил меня в пустой класс. Я молча повиновалась.
Снова щелкнул замок, хотя я точно помнила, что дверь в этом классе неис­правна. Ее даже не закрыть толком — не то, что запе­реть. Я присло­ни­лась к стене.
— Вы не можете обви­нить меня в убийстве.
Он чуть заметно склонил голову набок.
— Именно это я и соби­раюсь сделать.
— То, что я захо­дила домой сегодня утром, не значит, что я убила тетку.
Брови его насмеш­ливо взмет­ну­лись. Он развел руками с изяще­ством, кото­рому поза­ви­до­вали бы многие женщины.
— Позволю себе заме­тить, я этого не говорил. Я сказал, что ты виновна в ее смерти.
— Тем, что оста­вила дверь открытой?
— Тем, что нена­ви­дела Ульяну.
Мужчина повер­нулся ко мне. Нас разде­ляло полк­ласса, но от холода, которым от него веяло, кожа от шеи до кистей рук покры­лась мурашками.
— Если это все, что вы можете мне предъ­явить, мы теряем время.
— Ну почему же. Мы знакомимся.
— И как вас зовут?
— Лестер. Для тебя, Вера, просто Лестер.
Его мечта­тельно-мани­а­кальная улыбка начи­нала действо­вать мне на нервы. Хоте­лось обхва­тить себя за плечи, но я даже не скре­стила рук.
— Если я сейчас с силой дерну дверь, она не откроется?
— Ты чрез­вы­чайно догадлива.
Он плавно двинулся ко мне. Мне ничего не оста­ва­лось, кроме как рассмат­ри­вать его, прямо и нагло, пока он с нескры­ва­емым любо­пыт­ством рассмат­ривал меня. Почему у него белые волосы? Седые? И почему глаза с цепким взглядом такие странные, почти бесцветные?
Почему я виновна в смерти Ульяны?
— Почему я виновна в смерти Ульяны? — вслух произ­несла я.
— Потому что это правда.
— Это не ответ.
Он сделал еще шаг. Я почув­ство­вала, как леде­неют ладони и кровь медленно отли­вает от лица.
— В тебе скрыто больше, чем ты думаешь.
Я выдохнула.
— И это все?
— А этого мало?
— Этого недо­ста­точно, чтобы обви­нить меня перед всем классом и прита­щить сюда.
— А по-моему…
— Откройте дверь.
— Разве она заперта?
— Откройте. Дверь, — тихо повто­рила я.
Он поднял руки, словно сдавался.
— Хорошо. Я объясню тебе так, чтобы было понятно. Начну… с чего бы начать? Вот возьмем вчерашний вечер — с него же все нача­лось? Ты встре­тила Зою, пере­дала ей часть своей энергии. Да-да, это возможно, ты и сама прекрасно знаешь. Ты поде­ли­лась энер­гией, а заодно неистовым жела­нием уничто­жить тетку вместе с детиш­ками. Зоя впитала твое настро­ение, она, знаешь ли, очень воспри­им­чивая девочка. Прома­я­лась до утра, бедняжка, но так и не смогла совла­дать с собой и отпра­ви­лась к тебе, даже толком не зная, зачем. И поду­мать только! Дверь в квар­тиру оказа­лась не заперта. Даже толком не закрыта. И, как назло, Ульяна с детьми были дома, но ничего не услы­шали — крепко спали после того, как прово­дили твоих маму и папу на работу. Пред­ставь, — он махнул рукой куда-то в сторону, точно на стене пока­зы­вали фильм, — Зоя вошла и увидела спящую Ульяну. И вчерашнее желание причи­нить боль этой женщине — твое желание, между прочим, — овла­дело ей. Думаю, Ульяна так и не просну­лась. Разве что дети… но что могут дети, когда перед ними человек с ножом и четкой целью их прикон­чить. Младенчик, наверное, орал… Мда. У вас вся гостиная в крови, — закончил он будничным тоном.
Я медленно сползла по стене вниз. Отки­нула голову и стала смеяться. Я хохо­тала в голос. О Господи Боже мой. Не меня надо забрать, а этого сума­сшед­шего — причем прямиком в психушку.
Лестер молчал. В лице его не отра­жа­лось ничего — он терпе­ливо ждал, пока мой исте­ричный смех утихнет.
— Ты связана с Зоей.
— С чего бы?
— Ты имела несча­стье испор­тить свою душу до такой степени, что не способна жить в гармонии с миром.
— И поэтому можно считать меня сума­сшедшей? — я все-таки обхва­тила себя руками. Может, он все это выдумал, а Ульяна как ни в чем не бывало прямо сейчас хозяй­ни­чает у нас дома?
— Я не считаю тебя сумасшедшей.
— Вы считаете, что я могла бы пове­рить в эту чушь?
— А ты не веришь?
— А вам не надоело отве­чать вопросом на вопрос?
Он проигно­ри­ровал мой язви­тельный тон.
— Так было с начала времен. Чтобы худшие из людей не смогли принести слишком много боли другим. Стоит тебе обра­тить свою злость против кого-то, этот человек будет страдать.
Я медленно подня­лась. Страх посте­пенно улету­чи­вался. Хоте­лось двух вещей: изба­виться от его обще­ства и как можно скорее попасть домой.
— Это несе­рьезно. Это просто смешно.
Он с невоз­му­тимым видом кивнул в сторону двери.
— Сейчас прямо за дверью стоит Зоя. Она борется с невы­но­симым жела­нием убить меня: я тебе, мягко говоря, не нрав­люсь. Но она не сделает этого. Знаешь, почему?
Дистанция между нами резко сокра­ти­лась. Я не заме­тила, как он оказался на рассто­янии корот­кого выдоха. Успела только поду­мать: этот человек намного опаснее Зои с ножом в руках.
— Потому что я здесь, чтобы защи­щать ее, — сказал Лестер. — Но подчи­ня­ется она тебе. Ты разры­ваешь её.
— И мне стоит пове­рить в эту сказку?
— Ты уже в нее веришь.
Мы стояли там, уста­вив­шись друг на друга. Я разгля­ды­вала крошечные льдинки в его глазах. Он тоже во мне что-то очень внима­тельно разгля­дывал, точно искал подтвер­ждения своей теории.
— Хорошо. Я верю.
— Правда? — Лестер выглядел удивленным.
— Вы бы не привели меня сюда, если бы думали, что я не поверю.
— Можешь обра­щаться ко мне на «ты».
Я спро­сила, не отрывая взгляда от его глаз:
— А кто ты?
Лестер улыб­нулся так обая­тельно, что у меня на секунду пере­хва­тило дыхание.
— Кто захо­чешь. Если только ты мне веришь.
— Я же сказала, что верю. В то, что дверь закры­ва­ется сама, хотя в ней даже нет замка. Или что есть тот, кто за меня прикончит любого, кто мне не нравится. Окей. Пусть так.
Я ждала, что он расте­ря­ется от моих слов, но он только удовле­тво­ренно кивнул. Лестер отступил на шаг, но и этого хватило, чтобы воздух едва заметно потеплел. Я почув­ство­вала, что крепче стою на ногах и даже почти увери­лась, что меня не арестуют.
— Значит, я не ошибся…
— Даже если так. Чего ты хочешь?
— Исце­лить твою душу.
Я успо­ко­и­лась настолько, что смогла снис­хо­ди­тельно улыбнуться.
— Я совсем не жестока.
— Это не так.
— Ну, я бы точно не стала никого убивать. И злости во мне никакой нет. Я обычная.
Настал его черед скре­щи­вать руки.
— А что ты делаешь в свободное время?
— Ничего особен­ного. Рассказы пишу.
— И о чем эти рассказы?
— Ты что, их читал?
Он кивнул.
— А если скажу, что я их выбросила?
— Это неважно.
Я действи­тельно раньше много писала и точно знала, что никто не читал моих опусов. В последнее время я в красках описы­вала одни кровавые убийства.
— И зачем ты здесь?
— Увидим. Пока я соби­раюсь следить за безопас­но­стью Зои. И за тобой.
Я помол­чала. Потом спросила:
— Если я такая ужасная, кто же спасет меня от монстра, что живет во мне самой?
— Милосердие.
Я чуть снова не рассмеялась.
— Мило­сердие? Ты это серьезно?
Кажется, в его глазах мельк­нуло сомнение. Я решила восполь­зо­ваться моментом и прошмыг­нула мимо него к двери. Снова щелчок — передо мной с поте­рянным видом стояла Зоя. Тонкие худые руки ее сжима­лись в кулаки.
Прежде чем пройти мимо нее обратно в класс, я тихо и четко произ­несла, не оборачиваясь:
— Ничего у тебя, Лестер, не выйдет. Я такая, какая есть. И если нена­вижу, то до самой гробовой доски.

Глава 3

Если кто-то задастся вопросом, злой он или добрый, праведный, порочный, да хоть святой — придется признать, что в каждом из нас есть всего поне­многу. Абсо­лют­ного зла и добра не суще­ствует, как не суще­ствует абсо­лютных тьмы или света. По крайней мере так я тогда думала, и потому мысль, будто я со своей черной душой могу погу­бить полмира, пока­за­лась мне абсурдной.
Нашли тоже исчадие ада. Оценки у меня так себе, талантов никаких, внеш­ность непри­ме­ча­тельная. Я круглый год ношу рваные джинсы, туфлям пред­по­читаю кеды, волосы убираю в косу до плеч. Фигура у меня обычная: ника­кого пятого размера и женственных изгибов. Понятия не имею, стал бы Дима со мной встре­чаться, будь я при всей своей непри­ме­ча­тель­ности девушкой глубоко пури­тан­ских взглядов. Может, его заво­дила сама мысль, что в свои двадцать он спит с пятна­дца­ти­летней? Точнее, спал до вчераш­него дня. Теперь ситу­ация не такая щекот­ливая: он спит с прак­ти­чески взрослым человеком.
В свои шест­на­дцать этот человек наме­ре­вался окон­чить девятый класс, сдать экза­мены и посту­пить в колледж. Юриди­че­ский меня бы вполне устроил, раз уж у нас в стране все равно не учат на писа­телей. Стать писа­телем я мечтала с того момента, как начала запи­сы­вать маленькие отрывки в конце школьных тетрадей. Посте­пенно они скла­ды­ва­лись в рассказы. Я никому их не пока­зы­вала, прекрасно сознавая, насколько они далеки от идеала. Даже сейчас я пишу и посто­янно думаю, как все это неук­люже и путано, и что можно было бы лучше.
И ведь я точно знаю, что права. Я теперь так много знаю, что от этого сдох­нуть хочется.

После разго­вора с Лестером я поспе­шила домой. Роди­тели уже верну­лись с работы и сидели в гостиной. Там же за пись­менным столом разме­стился следо­ва­тель, на этот раз самый насто­ящий — грузный крас­но­щекий мужчина в очках, одетый во все черное. Он без особого инте­реса спросил, где я была вчера вечером, взял у папы номера наших мобильных, попросил не уезжать из города и ушел. Кажется, соби­рался пого­во­рить с последним мужем Ульяны о ее крайне неустой­чивом психи­че­ском состо­янии. Бьюсь об заклад, Лестер устроит так, что убий­ство чудесным образом свяжут именно с ним, и дело закроют.
Когда мы оста­лись одни, мама крепко обняла меня.
— Слава Богу тебя здесь не было, дочка!
— Угу.
— У меня в голове не укла­ды­ва­ется, как это могло случиться… Ужас!
— Да уж.
— Если бы ты была здесь, когда все это…
«То со мной ниче­го­шеньки бы не случи­лось», — отстра­ненно поду­мала я и погла­дила маму по спине.
— Меня тут не было. Не пере­живай. Никто не пострадал.
Поняв, как это прозву­чало — вроде бы я Ульяну и за чело­века не считаю, — я осто­рожно взгля­нула на папу. Выглядел он неважно.
— Пап…
— Ты вчера само­вольно ушла из дома, ты это помнишь? — мрачно спросил он.
— Помню.
— И считаешь в порядке вещей?
— Нет.
— В другой ситу­ации тебя ждал бы домашний арест минимум на месяц.
— По-моему, мы и так под домашним арестом, — пробор­мо­тала я.
Он нахму­рился еще больше.
— Это временно.
Я кивнула, рассмат­ривая свои босые ноги.
— И необоснованно.
— Да.
— Но это никаким образом не отно­сится к твоему поведению.
— Извини, — тихо сказала я.
— Ты не только передо мной должна извиниться.
— Мам… — я повер­ну­лась к маме, думая о том, как бы скорее покон­чить с этим и загля­нуть в гостиную.
После тотальной уборки там стоял такой едкий запах, что слышно было даже из кори­дора. Но меня разби­рало любопытство.
Мама похло­пала меня по плечу. Папа упрямо молчал. Так быстро он меня не простит, хотя бы для вида. Я решила зайти с другой стороны.
— У вас с Ульяной были близкие отношения?
— С тетей, Вера, она твоя тетя.
— Саша! — вски­ну­лась мама. — Ну теперь-то не начинай, она ее почти никогда не видела!
— Она ее тетя, — повторил папа и опустил глаза. — Даже если это уже не важно.
Я видела, как он расстроен, и изо всех сил делала вид, что мне жаль. Может, я просто не пони­мала, что Ульяны больше нет. Или не хотела пони­мать. Я никогда раньше не стал­ки­ва­лась со смертью.
— Ты сможешь спать в своей комнате? — мама решила сменить тему. Она всегда так делала, когда папа упирался и гнул свое.
— А что с ней не так?
— Ну… там ночью спала Ульяна.
Вот так сюрприз. Хотя где бы ей еще спать при наличии троих детей и всего одного свобод­ного дивана в квартире.
— А где, позволь спро­сить, спала ты? — встрял папа.
— У Димы.
— Опять?!
— Он мой парень.
— Ты забыла, сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
Папа хмыкнул. Каждая моя ночевка у Димы закан­чи­ва­лась скан­далом. Не будь мои роди­тели столь консер­ва­тив­ными… Впрочем, они приду­мали бы что-нибудь другое.
— С сего­дняш­него дня ты ночуешь в этой квар­тире. Всегда, — отрезал папа и ушел на кухню, демон­стрируя, что разговор окончен.
Мама дотро­ну­лась до моего плеча.
— Ты точно в порядке, дочка? — она хотела снова обнять меня, но я отстранилась.
— Ага. Все нормально, мам.
В кармане зазвонил мобильный. Я с опоз­да­нием вспом­нила, как по-свински обошлась утром с Димой. На экране высве­тился незна­комый номер.
— Алло?
— Верни мне, пожа­луйста, мой проездной.
Голос у Димы был абсо­лютно нейтральным. Таким голосом он говорил, когда был смер­тельно обижен.
Ну нет, второй раз за пять минут я изви­няться не буду.
— Хорошо. Где встретимся?
— Там же, где вчера. Откуда я тебя забрал.
Последняя фраза прозву­чала как упрек.
— Хорошо.
— И привези мне, пожа­луйста, мой телефон.
— Окей.
Он отключился.
Я постояла в кори­доре, сооб­ражая, какое из дел более срочное: принять душ или загля­нуть, наконец, в гостиную. Любо­пыт­ство побе­дило. Проигно­ри­ровав слабые мамины протесты, я босиком прошла в злопо­лучную комнату и замерла на пороге. Прислу­ша­лась к себе — никакой гнетущей атмо­сферы, никаких следов крови на стенах. Я простояла там не меньше минуты, пытаясь пред­ста­вить спящих на диване детей и саму Ульяну где-нибудь… ну, скажем, в кресле. Вот Зоя подходит к ней, вот заносит руку — резкий удар, вскрик, на диване поти­хоньку начи­нает хныкать проснув­шийся младенец…
— Вера!
Я вздрог­нула. Рядом стояла мама, зажимая нос двумя пальцами.
— Закрой дверь, запах просто невы­но­симый! Вся квар­тира хлоркой провоняет!
— Прости.
— Стой! — мама вдруг застыла, прижав руки к груди. — Слышишь?
— Что?
— Как будто ребенок плачет… Слышала? Вот только что?
— Чего-о-о? — я даже отсту­пила от нее на шаг.
— Свят, свят, свят, — мама, обычно далекая от рели­ги­оз­ности, пере­кре­сти­лась. — Будут теперь по квар­тире неупо­ко­енные души завы­вать. Надо батюшку звать, пусть тут все хоро­шенько… — она обвела гостиную озабо­ченным взглядом. — Вот ведь не было печали!
Я украдкой поко­си­лась на нее. Похоже, смерть Ульяны расстра­и­вала ее меньше, чем пред­сто­ящие расходы на священ­ника. Не желая продол­жать тему, я захлоп­нула дверь в гостиную.
— Я в душ.
— Ты точно не…
— Мам, тебе показалось.
— Ну да, наверно. Но вот послушай!
— Я в душ, — громко повто­рила я и напра­ви­лась в ванную, посто­янно прислу­ши­ваясь. Не может быть, чтобы нам обеим пока­за­лось. Пока­за­лось же, да — или я себе это только что придумала?
Наспех высушив волосы и натянув чистую футболку и джинсы, я поехала на встречу с Димой.
При свете дня парк, откуда он вчера забрал меня, вовсе не казался таким большим. Аллеи, редко заса­женные моло­дыми дере­вьями, пусту­ющие в сере­дине рабо­чего дня лавочки и маленький пруд с мутной водой являли собой плачевную картину. Это место даже парком было не назвать — так, небольшой сквер с водохранилищем.
Дима ждал меня у той самой лавки, где я гото­ви­лась вчера ноче­вать. Я молча протя­нула ему мобильный.
— Ничего не хочешь сказать? — спросил он, глядя куда-то в сторону.
Я замерла. Что он успел узнать? И что я могу ему расска­зать, не рискуя сойти за сумасшедшую?
Вспом­ни­лась манера Лестера отве­чать вопросом на вопрос.
— О чем?
— Что вчера произошло на самом деле?
— С пред­ками поссорилась.
Я сунула руки поглубже в карманы джинсов. Как расска­зать ему о том, что случи­лось утром? Как описать Лестера, который идеально подходит для того, чтобы его выдумал какой-нибудь чокнутый люби­тель аниме, и совсем не подходит для реаль­ного мира?
— И все?
— Нет.
Дима упер руки в бока — еще один жест, кото­рого он за собой не заме­чает, когда недо­волен. Потом вдруг притянул меня к себе. Я прижа­лась щекой к сереб­ря­ному пентаклю на его груди. От него пахло туалетной водой и кожей — Дима был в своей неиз­менной косухе.
— У меня тетка умерла сегодня утром, — пробор­мо­тала я в его куртку. — Дома.
Дима крепче прижал меня к себе, точно соби­рался защи­тить от всего мира.
— Ты как?
— Нормально.
— Точно?
— Хм… — еще немного, и изоб­ра­жение пентакля впеча­та­ется мне в щеку навечно. — Ты меня задушишь.
— Извини, — он чуть ослабил объятья, — хочешь моро­же­ного? Или прогуляться?
— Давай.
Возле киоска с моро­женым он погладил меня по плечу так же сочув­ственно, как мама пару часов назад.
— Ты поэтому вчера ушла из дома?
— Нет. Я ушла, потому что она прита­щи­лась к нам.
— Значит, вчера она чувство­вала себя нормально?
— Да.
— А когда она?..
— Я же сказала, сегодня утром у нас дома.
Он снова обнял меня — я еле успела отвести руку с мороженым.
— Да со мной все в порядке! И я не плюшевый мишка! Почему все жалеют меня, хотя умерла она? И ее дети, — уже тише доба­вила я.
— Что? Дети?
— Да.
— Поэтому ты выгля­дишь растерянной?
— Из-за детей, которых я видела один раз в жизни?
— Ну да, — Дима мягко развернул меня за плечи в сторону одной из зате­ненных аллей.
Я расте­рянно попле­лась за ним.
— Ну окей. Допу­стим. Расте­рянной. Потому что, знаешь… — «ее убили по моей вине». Нет. «Потому что суще­ствует человек, который щелчком пальцев запи­рает двери». Не так. Может, «потому что мир пере­вер­нулся с ног на голову, а я этого вроде как всю жизнь ждала и оказа­лась не готова». Да, пожалуй, это оно. — Потому что я была к этому не готова, — я шагала, задум­чиво обли­зывая пальцы, на которых моро­же­ного было больше, чем в стаканчике.
— К этому никогда не бываешь готов. Знаешь, когда я был маленьким, лет в семь или восемь, у меня умер дед, — начал Дима. — А сразу за ним моя любимая бабушка. Мне тогда сказали, что они уехали на небо, и я плакал три дня от обиды, что они не взяли меня с собой.
Он продолжал гово­рить, но я не вслу­ши­ва­лась. Мы брели по аллее пустого парка, Дима обнимал меня за плечи, а я спра­ши­вала себя: что я вообще здесь делаю? Что случи­лось утром, и что мне обо всем этом думать? Может, просто убедить себя, что все это мне присни­лось? Или что я слишком устала. Что такого не бывает. Но разве не я без конца выво­дила в днев­нике одну и ту же фразу: «Мне душно, мне тесно в этой реаль­ности, я зады­хаюсь… точно знаю, что есть другая, а нет, значит, я вправе создать её, выду­мать в своей голове»?
Раньше я стра­дала от того, что каждый день похож на преды­дущий, и ничего вокруг не меня­ется — ни мир, ни люди вокруг. Говорят, каждый человек уникален — но вот они, люди, одина­ково озабо­ченные, сосре­до­то­ченные, вечно куда-то спешат, идут мне навстречу, раду­ются, что закон­чился очередной рабочий день. Разве они не стре­мятся к одному и тому же — успешной учебе, успешной карьере, крепкой семье? И разве так уж плохо верить в суще­ство­вание иных людей, тех, кто способен щелчком пальцев запи­рать не запи­ра­ю­щиеся двери, — раз остальные мне все равно не нравятся?
— Может, все это и к лучшему, — пробор­мо­тала я.
— К лучшему? Что люди умирают?
— А?
— Ты вообще слушала, что я говорил?
— Да.
Дима покачал головой.
— Вера, Вера… Что у тебя в голове?
— Видимо, что-то странное.
— Вот именно. Ты иногда самый странный человек из всех, кого я знаю. А потом раз — и снова нормальная. А потом опять что-то пишешь в своем блок­но­тике, и не дай Бог к тебе подойти в этот момент.
— Я, между прочим, давно уже ничего не писала, — призна­лась я, чувствуя, что это расстра­и­вает меня чуть ли не больше всего, что произошло со вчераш­него дня. — Когда не пишу, мне кажется, будто я вообще ничего стоя­щего не делаю. Ничего по-насто­я­щему важного. И сама ничего не стою, просто дышу воздухом вместе с другими.
Дима оста­но­вился и поце­ловал меня в лоб.
— Еще напи­шешь. Обязательно.
— Да.
— А потом станешь великой писа­тель­ницей, — он улыб­нулся. — И я буду тобой гордиться.
Я почув­ство­вала себя ребенком, кото­рому дали конфетку, лишь бы не ревел.
— Спасибо.
— Все уже позади, — Дима обнял меня. — И скоро забу­дется, вот увидишь. Учебный год закон­чился, лафа…
— Я не хочу это забы­вать, — тихо возра­зила я. Только не Лестера. Благо­даря ему впервые ирре­аль­ность оказа­лась так близко, и впервые ее приду­мала не я.
— Все плохое быстро забы­ва­ется, — сказал Дима с видом умуд­рен­ного жизнью профес­сора. — Зажжешь пару раз как надо, разве­ешься. У нас в универе туса на следу­ющей неделе. Приходи.
— Ладно.
Мы помол­чали еще немного.
— Если захо­чешь пого­во­рить об этом, просто знай, что я рядом, — добавил он.
— Неа, — я отстра­ни­лась и быстро поце­ло­вала его. — Не захочу.
Солнце подня­лось так высоко, что слепило глаза. Погода стояла летняя. Учебный год закон­чился. Я должна была чувство­вать себя счастливой.
Мы прошлись еще немного. У выхода из парка Дима сказал:
— Береги себя.
— Обязательно.
— Созвонимся.
— Ага. Кстати, спасибо, что забрал меня вчера, — мне каза­лось, я должна сказать это. Все-таки я его была его девушкой.
— Не за что.
Он легко коснулся губами моей щеки и зашагал по направ­лению к метро. Даже на таком рассто­янии я угады­вала долгие взгляды, которые девушки бросали на него. Высокий, крепкий, в черной косухе поверх черной футболки в обтяг. Идеальный парень, который совсем меня не понимал. Да и как он мог понять, если я даже толком не объяс­нила, что произошло?
Я посто­янно твер­дила себе, что скоро все и впрямь забу­дется — и сама в это не верила.

Оста­нов­люсь здесь. Мне холодно. Окоче­невшие пальцы почти не слуша­ются. Кажется, сама кровь в жилах остыла, пока я пишу здесь при свете един­ственной свечи. От каменных стен, стре­ми­тельно осты­ва­ющих после долгого дня, веет холодом. От них — и от страха перед тем, что должно произойти.
Скоро он придет, и я больше не оста­нусь одна.

Глава 4

Я долго терла ладо­нями друг о друга — будь между ними дере­вянная палочка, впору было бы развести огонь. Мне по-преж­нему холодно, но я по крайней мере могу писать дальше — должна, иначе не успею.
Вернув­шись домой, я первым делом поста­вила телефон на зарядку. Потом не нашла ничего лучше, как засесть в своей комнате за учебник истории. Учеба еще толком не закон­чи­лась: впереди маячили всту­пи­тельные экза­мены в колледж. За год я наслу­ша­лась от учителей, какие они сложные, и насколько невелик шанс из сдать у тех, кто «бросает учебу на полпути». Я стара­лась не обра­щать внимания на их слова и гото­ви­лась при каждой удобной возможности.
Сосре­до­то­читься толком не удава­лось: роди­тели так громко спорили на кухне, что до меня пери­о­ди­чески доно­си­лись их голоса. Сначала папа обвинял прави­тель­ство, которое не защи­щает своих граждан, потом маму, которая во всем мне пота­кает, и наконец начал ругать меня.
— Она не только стыд, она и гордость поте­ряла! — доно­си­лось из кухни. — Этот позвал, она пошла. А если другой позовет? Тоже пойдет, как девочка по вызову? Так тем хоть платят.
Не помню, что отве­тила мама. Или, может, я просто не услы­шала: мама всегда говорит тихо. Помню, как-то отстра­ненно поду­мала: с чего это заботит папу больше смерти сестры? Может, Лестер сделал так, что все посте­пенно об этом забывают?
Или папу действи­тельно больше всего волнует, с кем я сплю.
Я открыла последний пара­граф и с минуту пере­чи­ты­вала один и тот же абзац, не замечая, что ничего не вижу из-за слез. От уста­лости хоте­лось спать. Свет настольной лампы неза­метно тускнел, пока не погас совсем. Я заснула прямо за столом.
Просну­лась ночью — мне пока­за­лось, кто-то тронул меня за руку. Я вздрог­нула спро­сонья, ожидая увидеть в темноте что угодно — призрак, Лестера, хоть даже самого дьявола. Но это всего лишь завиб­ри­ровал телефон. Смс-ка.
«Дима серьезно болен. Причину объяс­нять не стоит, не так ли?»
Конечно, никакой подписи. Номер был незна­комый. Первой мыслью было набрать его, но я была почти уверена — равно­душный женский голос сообщит, что такого номера не существует.
Сон как рукой сняло. Я встала и, не зажигая свет, подошла к окну. Окинула взглядом ночной город. Раньше я часто описы­вала черное небо, полную луну с её зага­дочным молочным светом и теперь не знаю, что нового сказать об этом. Разве что о темноте, которая обла­дает удиви­тельной властью притуп­лять любые чувства: боль, страх, радость, отча­яние. Темнота приглу­шает их, пока начисто не сотрет из души и не вернет блаженное бесчувствие.
Я поду­мала о Диме. Навер­няка он не спит, хотя время позднее. Почему Зоя решила отомстить ему? За что? Он же любит меня. Забо­тится. Мне не за что на него злиться.
Возможно, эта хрупкая Зоя, частичка всемирной неле­пости, созданной «вместе с сотво­ре­нием чело­века», просто ошиб­лась. Или ошиб­лась я, и мне в самом деле пора обра­титься за психи­ат­ри­че­ской помощью.
Я отошла от окна и нере­ши­тельно взгля­нула на кровать. Ехать к Диме? Ложиться спать? Он не звал меня — да и откуда мне знать, что ему плохо?
Похоже, придется спать. В той самой кровати, где нака­нуне спала Ульяна. Мама сказала, что сменила белье еще утром.
Я легла, ожидая ощущения тревоги или страха. Но ничего не было. Я заснула быстро и даже выспа­лась. Всю ночь мне снился высокий худой мужчина с длин­ными воло­сами, одетый в старинный сюртук и панта­лоны. Он гулял по облакам, ступая по ним босыми ногами и не обращал на меня ника­кого внимания.

На следу­ющий день после смс-ки Димы о том, что он почти при смерти и ждет меня, чтобы проститься, я поехала к нему. Дверь открыла его мама и тут же сооб­щила, что нака­нуне он отравился.
— Отра­вился? — вырва­лось у меня вместе со вздохом облег­чения. По крайней мере никто не втыкал в него нож.
— Ест всякую дрянь в этих кафешках, — Димина мама, крепкая женщина с деловым каре, кивнула на комнату сына. — Нет, чтобы дома нормально поесть, он где-то шляется. Вот дошлялся. Ночью думали, аппен­дицит — скорую вызы­вали. Такой цирк стоял. Они его в боль­ницу, он уперся, поми­рать так дома…
Я на секунду пред­ста­вила, как высокий и крепкий Дима упира­ется, и пока­чала головой.
— Так что если это все-таки аппен­дицит, а его не выре­зали, то дома он как раз и помрет. В ближайшие двадцать четыре часа, — громко закон­чила его мама, явно рассчи­тывая, что Дима нас слышит. И тут же вежливо доба­вила: — Чаю?
— Да, спасибо.
Поль­зуясь тем, что его мама отпра­ви­лась на кухню, я прошла в комнату Димы. Он лежал на своей узкой кровати, не двигаясь и не открывая глаз, бледный и глубоко несчастный. Странно было видеть его в домашних штанах и растя­нутой футболке. Я поце­ло­вала его в небритую щеку.
— Это не аппендицит.
Он слабо пожал мою руку.
— Откуда ты знаешь?
— Ты бы уже умер.
— А…
Про себя я поду­мала, что устроить кому-то аппен­дицит Зое не под силу. Даже открыла рот, чтобы спро­сить, не встречал ли он вчера девочку, похожую на приви­дение, но тут вошла его мама. В руках у нее была чашка размером с небольшую кастрюльку.
— Чай с чабрецом.
— Спасибо.
— Дима, есть хочешь?
— Неа…
— А чаю?
— Ничего не хочу, спасибо, мам.
— Смотри, — она поста­вила поднос на стол и по-хозяйски потро­гала его лоб. — Опять подни­мется темпе­ра­тура, вызову скорую.
— Мам.
— На этот раз тебя точно заберут.
— Мам! — от возму­щения он даже припод­нялся на локтях.
— Что мам? У меня, знаешь ли, не пятеро сыновей, а всего один, — невоз­му­тимо отозва­лась женщина. Выгля­дела она обес­по­ко­енной. — Лежи, лежи. Захо­чешь есть, скажешь.
Она чуть заметно кивнула мне и вышла. Я села на един­ственный свободный стул в комнате — за стол, зава­ленный кучей запи­сочек и оберток от конфет. Дима был ужасным сладкоежкой.
— Такое ощущение, что у тебя на столе завелся хомяк.
— Ммм?
— Откуда столько обгры­занных бумажек? Мама не кормит?
Это был самый простой способ его расше­ве­лить. Дима искренне считал, что в двадцать лет пора жить отдельно. Стоило напом­нить, что он до сих живет с мамой, как он взры­вался. Но на этот раз он ничего не ответил, даже глаза не открыл.
Я сделала глоток креп­кого чая, размышляя, как бы расспро­сить его о случив­шемся и не выгля­деть при этом подо­зри­тельно. Хотя что мне терять? Я и так «самый странный человек из тех, кого он знает».
— Вера? — вдруг обра­тился ко мне Дима.
— Я тут.
— Какой сегодня день?
— Суббота.
— А… Я думал, воскресенье.
Я подошла к нему и прикос­ну­лась ко лбу. Кажется, темпе­ра­тура все-таки поднялась.
— Все это так странно… еще вчера мы разго­ва­ри­вали в парке. Там было так тепло, солнечно. А потом все.
— Что все?
— Зашел в кафе. Просто в кафе, блин… Ох… — из блед­ного он сделался почти зеленым.
— Тошнит? — я потя­ну­лась за тазиком, который стоял наго­тове рядом с кроватью.
— Нет. Не надо, — он сглотнул, справ­ляясь с приступом. — Одна кафешка изме­нила все!
— Ну, ты же не умер.
Я снова погла­дила его по голове. Когда болел, Дима любил драма­ти­зи­ро­вать. После мы обычно делали вид, что ничего не было — ни драм, ни беско­нечных разго­воров о непред­ска­зу­е­мости жизни. Я вообще не пони­мала, к чему они: пусть мы все умрем хоть завтра, сегодня-то оста­нется прежним.
— А что бы ты делала, если бы я умер? — Дима попы­тался улыбнуться.
— Поста­ра­лась бы умереть с тобой в один день.
— Ого. Я польщен.
На неко­торое время он замолчал.
Я все думала, как Зоя могла отра­вить его.
— Ты был один в кафе?
Он попы­тался улыбнуться.
— Нет. С очаро­ва­тельной шате­ночкой, такой, знаешь… если бы я не узнал, что вы вместе учитесь, подумал бы, что ей лет тринадцать.
— Это с которой?
— Такая, знаешь, тихая девочка…
— Которая? — с нажимом повто­рила я, хотя уже знала ответ.
— Кажется… да. Кажется, её зовут Зоя.
Я ждала этого и все равно оказа­лась не готова. С трудом успо­коив дыхание, я хотела спро­сить, о чем это они мило бесе­до­вали, но тут раздался звонок. Кто-то без оста­новки жал на дверной звонок.
Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вско­чила и захлоп­нула дверь в Димину комнату, для пущей верности присло­нив­шись к ней спиной.
— Ты что творишь? — Дима так удивился, что пере­стал похо­дить на умира­ю­щего и даже привстал с кровати.
Вместо ответа я прижала руки к груди, пытаясь унять серд­це­би­ение. Сердце коло­ти­лось у самого горла, в голове одно за другим проно­си­лись кровавые видения. Вот Зоя врыва­ется в квар­тиру с огромным ножом для разде­лы­вания мяса. Слепо, словно на ощупь, ищет Диму, набра­сы­ва­ется на него…
— Вера? Ты чего? — он с трудом поднялся с постели. Попы­тался отодви­нуть меня, но не тут-то было: в дверь я упер­лась спиной, в пол ногами и испу­ганно качала головой. Не пущу. Не пущу ее сюда.
— Да что с тобой? Это моя мама! Я слышал, как она уходила. Что ж такое-то, дай я открою дверь!
— Нет, ты не пони­маешь! — выдох­нула я. — Это не она.
Звонок затих. Послы­шался звук пово­ра­чи­ва­ю­ще­гося ключа. У Зои не могло быть ключа от квартиры.
— Вы тут уснули, что ли? — послы­шался голос Диминой мамы. — А? Трудно открыть дверь? У меня сумки в руках!
— Вера, — Дима смотрел на меня так, будто это я стояла перед ним с ножом для разделки мяса. — Это моя мама. Дай я пройду. Что с тобой?
Его голос пробился в мое сознание только с третьей попытки.
— Ау, есть кто дома? — судя по шагам, его мама стояла уже перед самой дверью.
Дима взял меня за руки.
— Ты чего-то боишься?
— Нет.
— Успо­койся. Сядь, — он почти силой отодвинул меня от двери и усадил за стол.
Вошла его мама.
— Вы чего закры­лись? Непо­треб­но­стями зани­ма­е­тесь? Уже?
Мы уста­ви­лись на нее с одина­ково ошара­шенным видом.
— Все нормально?
— Все окей, — хором отве­тили мы.
Димина мама подо­зри­тельно взгля­нула на нас.
— Ты как-то неважно выгля­дишь, Вера. Тоже плохо себя чувствуешь?
— Нет, нет. Просто устала.
— За двадцать минут? — она подняла одну бровь, но допы­ты­ваться не стала. — Ладно. Прого­ло­да­е­тесь, дайте знать.
— Спасибо.
Мы оста­лись вдвоем. Прежде, чем Дима успел что-то спро­сить, я сказала:
— Я пойду.
Я хотела встать, но он надавил мне на плечи.
— Может, объяс­нишь, что происходит?
— Ничего.
— Я же вижу.
— Да ничего не проис­ходит, правда. Пусти.
— Вера!
Я глубоко вздох­нула. Не злиться, не злиться на него. Только не злиться.
Дима погладил меня по щеке.
— Что с тобой? Ты вся побледнела.
Вместо ответа я поры­висто его обняла. Так крепко, что он пошат­нулся. Потом погладил меня по спине, как ребенка.
— Ты чего? Ну… Скажи мне, наконец, что с тобой творится. Всё из-за того, что случи­лось с твоей теткой?
— Не совсем.
— Тебя кто-то обидел?
— Нет. Кто меня обидит с таким защит­ником, — я улыб­ну­лась. — Все хорошо. Просто устала. Конец учеб­ного года, экзамены…
— Ты со всем спра­вишься, малышка, — пробор­мотал Дима, запуская пальцы мне в волосы и одним движе­нием расплетая косу. — Ты же знаешь, я всегда рядом…
— Знаю. Полежи лучше, а то темпе­ра­тура подни­мется, — я почув­ство­вала, как мне раду­ется его тело. Еще немного, и он уложит меня на свою узкую кровать.
— Рядом с тобой-то, конечно…
— Дима…
— Ммм?.. — он прижал меня к себе так крепко, что я ощутила мышцы под его футболкой.
— Тебе правда нужно поле­жать. Отдохни.
— Когда ты рядом, я иногда с ума схожу.
Он водил руками по моей спине, пробуждая ответное желание. Как бы я ни думала о Диме, мое тело так к нему привыкло, что отзы­ва­лось на малейшее прикос­но­вение. Внезапно я почув­ство­вала, что он скорее висит на мне, чем обни­мает. Не знаю, чем Зоя отра­вила его, но это явно было что-то посе­рьезней просро­чен­ного творога.
Я поце­ло­вала его в щеку.
— Тебе надо отдохнуть.
— Я не…
— Я приду завтра, ладно? Когда твоей мамы не будет дома.
Он сник, но возра­жать не стал. Слабость взяла свое, и он вернулся в кровать. Я поце­ло­вала его на прощанье и ушла.
В воскре­сенье Диме стало лучше настолько, что он настой­чиво приглашал меня остаться на ночь, но я так и не выбра­лась. Даже нашла подхо­дящий предлог — в поне­дельник мне снова нужно было в школу, на этот раз на консуль­тацию перед экза­меном. Там я и столк­ну­лась с Зоей. Точнее, она сама подсела ко мне.
— Привет, — она каза­лась все той же мило­видной и робкой хрупкой девочкой. Такая ни за что бы не поре­шила троих человек. Она и нож-то в руках не удержит.
— Привет.
Зоя привет­ливо улыб­ну­лась. Кажется, она и впрямь мне симпатизировала.
— Как дела?
— Плохо, — отклик­ну­лась я, состроив грустную гримасу. — Ты же слышала: на днях умерла моя тетка. Говорят, будто она в припадке эпилепсии заре­зала себя, — я внима­тельно следила за ее реак­цией. Когда приходил Лестер, в классе ее не было. Значит, она должна была, мягко говоря, удивиться. Но удив­ленной Зоя не выгля­дела — скорее расстроенной.
— Ох… Верочка, мне так жаль, — она ласково дотро­ну­лась до моего плеча.
— Спасибо. Правда, не знаю, что мне теперь делать…
Я горестно вздохнула.
— Ты любила её? — тихо спро­сила Зоя.
Глаза её, и без того большие, каза­лись необъ­ят­ными озерами, полными состра­дания и любви.
— Ты не пред­став­ляешь, как! — я даже не заме­тила, что повто­рила излюб­ленную Димину фразу. Потом громко всхлип­нула и сделала вид, что едва могу удер­жаться от рыданий.. — Мне так не хватает её! Кто бы это ни сделал, он должен ответить!
Я приня­лась расска­зы­вать, как любила тетку, с удоволь­ствием наблюдая, как Зоя блед­неет. Услышав, что мы с Ульяной вече­рами напролет болтали по душам, она стала белее своей шифо­новой блузки.
— Но, если не ошибаюсь, вы впервые увиде­лись после разлуки всего несколько дней назад, — возразил голос у меня за спиной.
Я подпрыг­нула на стуле. За последней партой, прямо позади нас, сидел Лестер. Одет он был также, как в моем сне — в темно-синий бархатный сюртук с золотой вышивкой и бело­снежную рубашку. Волосы забраны в низкий хвост. В глазах пляшут задорные искорки.
— Ты что здесь делаешь?
Я завер­тела головой по сторонам. Его кто-нибудь еще видит? Класс был почти пустой, звонок еще не прозвенел. Зоя смот­рела прямо на него.
— Здрав­ствуйте, — тихо поздо­ро­ва­лась она.
Ну слава Богу.
— Привет. Я следо­ва­тель, — сказал Лестер, глядя ей в глаза. Потом повер­нулся ко мне. — Так ты гово­ришь, снова увиде­лась с теткой только нака­нуне смерти?
— Ага. И теперь не могу простить себе, что не успела сказать, как ценю ее.
На его губах заиг­рала зловредная усмешка.
— Настолько ценишь, что ушла из дома, когда она приехала?
Зоя мелко задро­жала, пере­водя взгляд с меня на своего храни­теля. Инте­ресно, она вообще его раньше видела?
— Я ушла прогу­ляться. Скажи… скажите, господин следо­ва­тель, — попра­ви­лась я, всем видом пока­зывая, что он такой же следо­ва­тель, как я коро­лева Вели­ко­бри­тании, — а что, вы, собственно, здесь делаете?
— Видишь ли, я тоже ушел из дома. Прогу­ляться. По школе. Прогу­ля­ешься со мной?
Я посмот­рела на Зою. Судя по виду, она была на грани обмо­рока. Ладно, пусть разби­ра­ется с этим сама. Я вышла из класса вслед за Лестером.
— Сейчас прозвенит звонок.
— Не прозвенит, если мы не захотим, — он щелкнул паль­цами, едва мы оказа­лись в кори­доре. — Или если я не захочу.
Он выжи­да­тельно уста­вился на меня, я на него. Мы стояли посреди пустого школь­ного кори­дора — в школе, кроме нашего класса, больше никого не было, — и ждали друг от друга неиз­вестно чего. Я нару­шила тишину первой.
— Что тебе нужно?
— Думаю, ты хотела бы по крайней мере узнать номер моего мобильного.
— Да ладно. Ты за этим пришел?
— Строго говоря, я не приходил, а просто появился у тебя за спиной.
— Очень смешно.
— Так тебе нужен мой номер?
— А он у тебя есть?
— Почему бы и нет? Я же не доисто­ри­че­ский человек, вполне могу нажать на кнопочки, чтобы связаться с людьми в любой точке земного шара.
— Мне не нужен твой мобильный. Если ты так беспо­ко­ишься о моих жела­ниях, пожалуй, есть одно — убери от меня Зою.
— По-моему, она тебе не мешает.
— Она мешает мне, — сдер­жанно возра­зила я, чувствуя, как от злости у меня начи­нает звенеть в ушах. — Поза­вчера она просто так отра­вила моего парня. А если в следу­ющий раз она отравит моих родителей?
— Она связала тебя по рукам и ногам, — прошептал Лестер, будто сам себе не верил.
— Пред­ставь себе! Разве это не то, чего ты доби­вался? Ты должен быть очень доволен собой!
Он ухмыльнулся.
— Вполне.
— Я не понимаю! Неужели Богу так весело связы­вать зло и добро и смот­реть, что из этого получится?
— Бога нет, — спокойно сказал Лестер. Его голос прозвучал слишком громко в пустом кори­доре. — И никогда не было. Я долго живу — дольше, чем ты думаешь. И если я в чем-то и уверен, то только в одном — нет ни Бога, ни дьявола. Мы одни в этом мире.
Я вгля­де­лась в его кукольное лицо. Кажется, последняя фраза причи­нила ему самую насто­ящую боль.
— Если нет ни Бога, ни дьявола, значит, и абсо­лют­ного зла тоже нет, и ты малость промах­нулся со своей теорией.
— Думаешь, ты — абсо­лютное зло?
Опять эта игра «кто задаст больше вопросов за раз». Ладно, я почти научи­лась в нее играть.
— А разве не ты утвер­ждал это пару дней назад?
— Не думаю, что именно это.
Я в бессилии стук­ну­лась затылком о стену.
— Кто-то из нас просто сошел с ума. Вот и все объяснение.
Он негромко рассмеялся.
— Если один из нас сойдет с ума, моя радость, второй разнесет полго­рода. Или полстраны. Или полмира. Да хоть всю галак­тику, — он развел руками, будто предо­ставлял мне право действо­вать на свое усмот­рение, — начинай, если руки чешутся что-то изменить.
Я молчала. Он изучающе меня разгля­дывал, всем видом давая понять, что любая моя реакция его ничуть не огорчит.
— Поведай мне о своих рассказах.
— Рассказах… Ты же и так знаешь. Это даже не рассказы. Так, отрывки. Фантазии.
— Ах, только отрывки. Я думал, дело уже до романов дошло.
— Нет.
Я сложила руки на груди. Если он высмеет еще и это, у меня в жизни вообще ничего хоро­шего не оста­нется. Ничего по-насто­я­щему моего.
— Если ты кому-нибудь про это и расска­жешь, то только мне, — сказал Лестер.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Потому что это я, а это ты. Потому что пока мы тут стоим, вселенная оста­но­ви­лась. Время не идет, уроки не учатся. Красота. Хочешь посмот­реть на застывшие лица одно­класс­ников? Они забавные.
Я пока­чала головой.
Лестер тоже присло­нился к стене рядом со мной и сложил руки на груди. Я заме­тила, что от него вообще ничем не пахнет. Ника­кого, даже мимо­лет­ного запаха.
— Ну, — тихо произнес он. — Я хочу послушать.
Я по-преж­нему молчала, вспо­миная, сколько испи­санных тетрадей ежегодно улетали в мусо­ро­провод. Мне каза­лось, из-за них меня точно когда-нибудь упекут в психушку.
— Тебе не нравится мир таким, какой он есть, верно? — не повышая голоса, подсказал Лестер.
Чтобы не быть с ним на одном уровне, я опусти­лась на корточки и обхва­тила колени руками. Так у меня было хоть немного личного пространства.
— Никогда не нравился, — призна­лась я еле слышно. — Сколько себя помню. Мне просто не хоте­лось в нем жить. Он какой-то… непра­вильный. Люди непра­вильные. Одина­ковые. Иногда во мне подни­ма­ется — не знаю. Упрям­ство, что ли. Протест. Тогда я пишу. Просто чтобы не поте­рять свой мир, каким я его вижу. Я в нем как в коконе из собствен­ного воображения.
— А как все началось?
— Не помню… сначала я, вроде, приду­мы­вала другую концовку для муль­тиков, которые смот­рела — мне не нрави­лось, как они закан­чи­ва­лись. Потом была собака…
— Собака?
— Нена­сто­ящая. Мне хоте­лось собаку, роди­тели не поку­пали, и я просто приду­мала, что у меня есть собака. Приду­мала, как нашла ее на улице, у нее было два черных пятнышка на мордочке, одна лапка короче другой. Потом приду­мала, что она немного пожила у меня и ушла на улицу. И умерла.
— Ай-яй-яй.
— Потом была девочка… ее я тоже приду­мала. Она очень любила одного маль­чика. Мне было лет двена­дцать, и я очень верила в любовь. Да… Ты же и сам, наверное, это знаешь. Я запи­сы­вала все, что прихо­дило в голову, оно было для меня насто­ящим. Когда уста­вала писать, жила почти только в фанта­зиях. Я не думала, что так не бывает, или что этих героев нельзя увидеть и потро­гать. То, что их не было в действи­тель­ности, не значило, что их не было совсем. Это было в моей жизни, и довольно. Мне хоте­лось уйти от реаль­ности — я уходила. Хоте­лось писать — я писала. Это была целая вселенная, а я в ней — центром и Богом. Я была всем.
— И что изменилось?
Я вздох­нула. В груди было больно от каждого следу­ю­щего слова.
— Не знаю. Пару лет назад для меня писать было, как дышать: я не заду­мы­ва­лась, как это делаю. Потом пере­стало полу­чаться, я стала думать над словами. Чтобы они не повто­ря­лись и чтобы было красиво. В общем, стала думать больше о том, как оно звучит, чем о том, зачем я это делаю. А потом я встре­тила Диму.
— И что?
— Ну что-что. Пове­рила в то, что это он. Типа, знаешь, во что все девочки верят. Вечная чистая любовь.
— Что, любовь оказа­лась не такой уж чистой? — усмех­нулся Лестер.
— Она оказа­лась не такой, как я думала. Но мне с ним все равно повезло.
— Да-да, Дима заме­ча­тельный, умный, красивый, добрый, что там дальше по списку? Ты так часто про себя это повто­ряешь, что я сам уже готов на нем жениться.
— Ты слышишь чужие мысли?
— Не всегда. Но у тебя на лбу просто бегущая строка.
Я подняла голову.
— Чего?
— Ничего. Продолжай.
— Я все уже расска­зала. Раньше я жила, чтобы писать. Даже просто начну жить в собственной вселенной? Потом решила, что необя­за­тельно умирать для этого, можно ведь пред­ста­вить. Например, что нет никакой школы, а вокруг только зеленые поля, над ними красивые пурпурные облака, похожие на птиц.
— Не получается?
— Что?
Лестер постучал костяш­ками пальцев по стене рядом со мной.
— Не полу­ча­ется школу заме­нить лугом?
— Я же тебе русским языком говорю…
Он махнул рукой.
— Все с тобой понятно. Твоя испо­ведь утом­ляет, радость моя. Если распи­сать это, выйдет не меньше трех страниц. У меня бы рука отсохла.
— В твоих силах сделать так, чтобы я тебя больше никогда не утом­ляла, — я подня­лась на ноги.
— Ну уж нет.
— Ну уж да, — я реши­тельно напра­ви­лась к классу. — Кстати, а как Зоя узнала, что я разо­ча­ро­ва­лась в Диме?
Лестер пожал плечами, напра­вился к двери женского туалета и с абсо­лютно невоз­му­тимым видом прошел сквозь неё.
— Не имею ни малей­шего понятия.
— Просто, чтобы ты знал: на эти фокусы ведутся только дети.
— Ваша связь день ото дня стано­вится сильнее, — донес­лось из туалета. — Ей уже не нужно нахо­диться рядом, чтобы пере­нять твои желания.
— И что мне с этим делать?
— Подумай над своим пове­де­нием и поста­райся изменить…
— Себя?
Лестер вернулся в общий коридор.
— Этого я сказать не могу. Попробуй изме­нить себя и посмотри, что будет.
Я замерла между ним и классом, не зная, куда податься. Из всех людей в мире больше всего я одно­значно злилась на него.
— Но почему я? Я же не настолько злая!
Лестер прищурился.
— В тебе слишком много скрытой ярости. Я бы не протянул с тобой и дня.
— Спасибо.
— Скоро ты сама убедишься, что готова уничто­жить полмира.
— К счастью, это мне не под силу.
— Кто знает, радость моя… кто знает. Хоро­шего тебе дня.
Щелчок неесте­ственно длинных бледных пальцев — и я услы­шала отго­лоски отзве­нев­шего звонка. Урок начался, а Лестер исчез.
Вспо­миная этот разговор, я улыбаюсь. Его фокусы никогда меня не пугали. С ним было легко. Часто мы балан­си­ро­вали между насмеш­ками и беско­неч­ными дискус­сиями, из которых никто не выходил побе­ди­телем. И все же он, циничный, резкий, ни к месту веселый и почти никогда насто­ящий, по-своему мне нравился. Я могла сказать ему все.
Он понимал меня.

Полный роман: «Мечты не сбыва­ются» Надежда Дубоносова

Надежда Дубо­но­сова. Мечты не сбыва­ются (Глава 1)

Надежда Дубо­но­сова. Мечты не сбыва­ются (Главы 2-4)