Маленькая Юша

Юшенька была город­ским ребенком, она превос­ходно ориен­ти­ро­ва­лась в оста­новках трол­лей­бусов, назва­ниях улиц, мага­зинах и отно­ше­ниях между людьми. Благо тем коли­че­ством людей, которые ее окру­жали, можно было засе­лить несколько вполне приличных после­во­енных дере­вень. Тогда они назы­ва­лись деревни, в отличие от названных впослед­ствии посел­ками город­ского типа, или менее престижных – колхо­зами и совхозами.
Рабочие совхоза, пришлые, жили в бараках, посто­янные – в поко­сив­шихся лачугах, гордо назы­ва­емых своими домами. «Дом» являлся тем водо­раз­делом, который делил людей на своих и чужих.
И те и эти сбива­лись в стаи, в каждой тут же появ­лялся вожак, и только он решал, когда и с каким оружием идти моло­децки биться с против­ником. Конечно, с точки зрения маленькой Юшеньки не все там было так плохо, как шептала бабушка, диктуя сама себе письмо маме в город.
Каждый год бабуля выво­зила Юшу «на свежий воздух» в дом к своей снохе, крестной матери Юши, которую та назы­вала, копируя взрослых, Кресна.
Друзей у Юши в деревне не было, бегали на речке ребята, совсем взрослые, наверное, школь­ники, а может даже и пионеры. Но Юшенька не скучала. Вокруг было много такого, что в ее город­ской жизни не попадалось.
Там были собаки, правда на цепи и совсем не город­ского вида, которых могла кормить какой-то бурдой из гряз­ного алюми­ни­е­вого таза только Кресна. Только она могла пнуть ногой, обутой в рези­новую опорку лохма­того кудла­того пса с торчащей клоками зимней шерстью, только ей разре­ша­лось отодви­нуть жадно пожи­ра­емую похлебку и выгрести из конуры обгры­зенные палки. Только она могла, тихо мате­рясь, засы­пать яму, из которой голодный пес выдирал корешки травы. Такая она была смелая. Юшенька так бы не смогла.
В хлеву копо­ши­лись куры, мекали козы, лежала свинья Розочка, окру­женная детьми: двумя сыноч­ками и тремя дочками. Что соби­ра­ется сделать с ними Кресна, Юшенька стара­лась не думать.
А еще, здесь котят было зава­лись: тощие, почти дикие, не боясь ни собак, ни подвод, они носи­лись по улицам, забегая в чужие дома. Взрослые кошки охоти­лись на полевок, на птиц, сидя на камешках у реки, нани­зы­вали когтем пескарей, словом прокор­миться было можно.
Пастух по утрам собирал коров. Лай собак, сливаясь со щелка­ньем бича и сигналом дудки, лучше всякого будиль­ника заставлял баб проворно бежать к воротам, а потом еще долго стоять, глядя из-под руки на уходящее стадо.
А какие ягоды дарил косогор, какую дикую клуб­нику, сладкую и души­стую соби­рала Юшенька на своих огромных план­та­циях, с раски­дан­ными по косо­гору валу­нами… Еще она любила лежать на высоком плоском камне и смот­реть вниз, на речку. Вода бурлила и закру­чи­ва­лась в маленькие водо­во­роты, рыбки выпры­ги­вали из воды, видимо пыта­лись позав­тра­кать много­чис­лен­ными мошками, привле­чен­ными к реке тоже чем-то для себя соблазнительным.
И только в ее голове возни­кала очередная история про короля мошек и прин­цессу рыбку, только стре­коза приоб­ре­тала огромные, прямо-таки сказочные размеры и начи­нала маленьким само­летом жужжать над оврагом, высмат­ривая, как бы половчее утащить кого-нибудь в свои пределы за рекой, выхо­дила на крыльцо бабушка и кричала «Танюша!», а эхо над оврагом повто­ряло за ней «юша, юша, юша…».
Вспар­хи­вали вороны, живущие на клад­би­щен­ских берёзах, и долго кружили над низкой коло­ко­ленкой, зако­ло­ченной в неза­па­мятные времена. Церковка, издали казав­шаяся огромной, на самом деле была маленькой, нека­зи­стой, она стояла на холме, а за ней в низине ютились домишки.
Дом Кресны, бывшая полу сожженная барская усадьба, нахо­дился несколько на отшибе. Он долго пустовал, забитый разно­ка­ли­бер­ными досками, ожидая хозяев и, наконец, дождался. Правда в свое родовое гнездо, забрав из детдома сына, верну­лась одна Кресна, отмотав обычный лагерный срок.
Юшенька была крещена в деревне, в стро­жайшей тайне, пригла­шенным стареньким батюшкой, когда ей испол­ни­лось три года. Пришли гости, древняя нянька Кресны, помнившая еще роди­телей, такой же старый убогий плотник, бывший дьякон, и твердая как доска библио­те­карша, храни­тель­ница книг Кресны, пере­шедших в народную собственность.
Кресна устроила пир: само­гонка, пироги, уха, всем доста­лось по кусочку жесткой, жили­стой курицы, а еще был чай с блин­чи­ками, удоб­рен­ными медом и варе­ньем. Все было свое, из покуп­ного – только хлеб, за которым с ночи стояла бабушка, а для крест­ницы загодя были куплены сладкие поло­са­тенькие поду­шечки, и припасен цыган­ский петушок на палочке.
Юшенька, несмотря на твердое обещание хорошо себя вести, визжала и брыка­лась, но библио­те­карша Клава крепкой, как оглобля, рукой, помогая священ­нику, запих­нула таки дитя с головой в воду. Батюшка еле слышно шептал молитву, пере­межая ее угово­рами осла­бить хватку. Но Клава любила во всем порядок, и в детстве увиденный обряд крещенья, запал ей в душу, заставляя неукос­ни­тельно следо­вать воспо­ми­на­ниям, не обращая внимания на слабые протесты батюшки. Кресна, отодвинув в сторону Клаву, выта­щила из корыта захле­бы­вав­шуюся Юшеньку, потрясла ее вниз головой, пока та не закаш­ляла, а потом, крепко поце­ловав ожившую, ловко прила­дила ей на грудь крупный золотой крест. Так и жила Юша с крестом, нани­занным на толстую суровую нитку. Цепь от него бабушка спря­тала, полагая ее очень дорогой. Кресна только посмеивалась.
Дни текли неспешно, каждый вмещал столько событий, что изму­ченная Юшенька засы­пала внезапно, где придется, в амбаре с души­стым сеном и дровами, на камнях, с колче­ногой куклой в обнимку, в домике, постро­енном для нее в ветвях ветлы сыном Кресны, и тогда с крыльца опять и опять неслось «Танюша…», а из оврага «Юша, юша, юша…».
Иногда день замирал, и каза­лось, что кроме солнца, голу­бого неба и легких облачков ничего больше не суще­ствует, а всякую там ночь выду­мали, чтобы пугать маленьких.
В июле, в день рождения бабушки, когда взрослые сидели за празд­ничным столом, Юша, испросив разре­шения у невнятно уже гово­рившей Кресны, выбра­лась из дома и отпра­ви­лась к оврагу. Взгро­моз­див­шись на камень, она, как было заве­дено, вначале поду­мала о маме-папе, потом о дне рождения бабушки, сколько всего вкус­ного было испе­чено и зама­ри­но­вано. Потом о Кресне, как это она управ­ля­ется с бодливой Машкой, и тут услы­шала странный звук, исхо­дящий из-за сосед­него камня.
Был разгар дня, на небе – ни тучки, но непо­нятно откуда возникшее состо­яние тревоги заста­вило заме­реть и огля­нуться по сторонам. Юша мелко пере­кре­сти­лась, как учила бабушка. Ее яркие голубые глаза, прежде прикрытые от сонной, сытой одури, широко откры­лись. Рыженькие воло­сики вспорх­нули и с легким треском опусти­лись в беспорядке.
Держась за валун, Юша осто­рожно вытя­нула голову и загля­нула в ложбинку с другой стороны камня.
Она любила играть, прита­ив­шись в этой ложбинке. Там, в маленьком мура­вей­нике, жили крупные рыжие муравьи и Юша, лежа на животе, подкарм­ли­вала их, принося из дома то варенье на хлебе, то немного сгущенки, то просто розо­венькую поду­шечку. Ей каза­лось, что она уже заво­е­вала их дружбу, и теперь мечтала забрать мура­вьев с собой в город, посадив в большую банку, где в прошлом году жила приве­зенная из деревни лягушка.
И вот, теперь на ее мура­вей­нике катался огромный окро­вав­ленный мужик и стонал. Муравьи выбе­гали из-под него, вынося беленькие яички, и мета­лись с ними среди травы, а мужик давил их в беспа­мят­стве, пытаясь пристроить странно вывер­нутую ногу, и пери­о­ди­чески выдувая кровавый пузырь. Юша завиз­жала и кину­лась к дому.
Гости еще и не думали расхо­диться. Счетовод Зина с брига­диршей Олей пели длинную заунывную песню, Юрка, муж брига­дирши, одно­ногий механик МТС, спал, лежа на полу. Почтарь держал на руках кошку Муську и вертел ее, заин­те­ре­со­ванно разгля­дывая шерсть. Все знали, что он отлав­ли­вает капка­нами кротов и сдает в контору шкурки. Поэтому Юша, влетев в дом, весьма невос­пи­танно выхва­тила у него Муську, и только тогда подошла к Кресне.
Дергая за подол, зашеп­тала сквозь всхлипы про увиденное. Кресна, попы­тав­шаяся вначале отмах­нуться, вдруг прислу­ша­лась и весьма кате­го­рично кинула Яне: «Пойди, разбе­рись. А ты, – она посмот­рела на Юшу, – марш в комнату. – Лида, – закри­чала она, – Забери Юшку, она тут трясется вся». Вышла из кухни Бабуля. Вытирая руки о фартук, она обняла девочку и потя­нула ее за собой, приго­ва­ривая: «Не реви. Кто тебя напугал? Сейчас Яня его у-у-у…» А Яня, срывая с гвоздя двустволку, уже нависал над ней и требо­ва­тельно орал юноше­ским баском: «Где?»
Юша вдруг почув­ство­вала себя вино­ватой и вновь запла­кала уже от страха за неча­янное преда­тель­ство. «Погоди, он же мне ничего не сделал, у него кровь и еще нога вывер­нутая, бабуля, скажи Яне, чтобы не убивал. Его надо в дом, бабуля, пойдем, он стонет ужасно, и мура­вьев всех подавил…» Она тянула бабушку за руку, нетер­пе­ливо пере­бирая ногами и загля­дывая в глаза. Вскоре, все толпой уже бежали к камню, суровые и протрез­вевшие. Впереди несся Яня с двустволкой напе­ревес, чуть отставая – библио­те­карша с ухватом, следом бабуля с Юшей. Замы­кала шествие Кресна с неиз­менным фельд­шер­ским чемо­дан­чиком. Яня уже наткнулся на мужика, на этот раз тихо лежав­шего в луже крови, которая никак не желала впиты­ваться в сухую землю.
Растолкав народ, Кресна велела остаться только Яне, а остальным убираться в дом. Но они, отпи­хивая друг друга, толпи­лись, жадно рассмат­ривая лежа­щего, и заго­ра­живая свет. Тогда Кресна подня­лась с колен и так матю­г­ну­лась, что бабуля, в ужасе прижав к животу Юшу, потру­сила к дому. За ней нехотя потя­ну­лись остальные, но, отойдя на несколько шагов, опять встали и заго­мо­нили, силясь пере­кри­чать друг друга. Юшу прита­щили в дом и заперли наверху, она тихо лежала, накрыв­шись с головой одеялом.
Вечером ее выпу­стили. Гости разо­шлись, Кресна слегка протрез­вела, но на вопросы Юши отве­чать кате­го­ри­чески отка­зы­ва­лась. Из вечерних разго­воров все же выяс­ни­лось, что между совхоз­ными и мест­ными у клуба произошла драка, и одного из местных сильно пока­ле­чили. Тогда те в отместку напали на совхозных и дрынами избили пришлого тата­рина. Видимо Юша нашла под камнем именно его. «Напрасно, ох напрасно мы его прита­щили, не надо было этого делать, или хотя бы не на глазах у гостей». Бабуля бегала по кухне, бледная и трясу­щаяся, все повторяя: «….если бы не Юшка,… рискуем ребенком, напу­гают…. Надо что-то делать, они ведь не успо­ко­ятся. Может Юшку в подвал спря­тать или к почтарям отвести? Что ты сидишь, как каменная, придумай, что-нибудь».
Кресна отвер­ну­лась, и не обра­щала на бабушку ника­кого внимания. Она была невоз­му­тима, как скала. Только ее знаме­нитый подбо­родок поднялся совсем уже на недо­ся­га­емую высоту, и лицо стало похожим на лики идолов с острова Пасхи, о которых в последнее время много гово­рили. Яня стоял в углу, держа мешочек с патро­нами, и ждал, что решит мать.
Когда стем­нело, в окно посту­чали. Негромкий голос попросил Кресну выйти на крыльцо. Разго­ва­ри­вали миро­лю­биво, хотя, судя по угро­жа­ю­щему гомону, народу собра­лось много. Пес было залаял, но тут же завизжал и затих. Затолкав Юшу на печку, бабушка вдруг успо­ко­и­лась и села рядом с Кресной. Пока Яня, заряжая двустволку, возился у лежака, Кресна рывком распах­нула дверь и вышла к толпе. Увидев ее на крыльце, народ притих. Послы­шался громкий, насмеш­ливый голос.
«С чем пожа­ло­вали, гости дорогие? У кого что болит? Не стес­няй­тесь, захо­дите по одному, всех приму. И тебя, Михеич. Не болит живот? А ты, Евдоха, жива еще? Ну, что надо?»
Толпа расте­рянно молчала. Послы­шался низкий голос вожака Грини. «Ты нам, Петровна, зубы не заго­ва­ривай, а то самой фельдшер пона­до­бится. Куда тата­рина дела? Выдай, и мы уйдем. Он Нюсь­кину дочку снасиль­ничал, за это должен понести нака­зание. Мы тебя уважаем, и роди­телей твоих уважали, но татарин-нехристь все одно будет наказан».
Толпа опять завол­но­ва­лась, разда­лись возгласы: «Приходят всякие, наших девок силь­ни­чают, айда овин жечь, она его, наверное, туда заховала…»
Голос Кресны загремел над оврагом: «Про Нюсь­кину дочку ты, Гриня, только что придумал. Думаешь, если я живу за деревней, то не знаю, что там проис­ходит? Катька гуляла с Пашкой Прохо­ровым, а потом ты ее сманил, теперь она брюхата, и тебе нужно все на тата­рина свалить»
«Ах ты, кобель проклятый, – это уже Нюська, – опозорил мне девку и в кусты? Вали его мужики, как глаза твои бесстыжие еще на белый свет то глядят? Пес шелу­дивый, а еще народ подни­мает, бегает, чуть грех на душу не взяли, если Катька скажет, что все правильно, женишься, ирод, и дите воспи­ты­вать будешь».
Гринька, сильно утра­тивший авто­ритет, попро­бовал подо­браться с другого бока. «А куда деваться? Всех девок отбили, оста­лись косо­бокие, вроде Катьки. Так и лезут сюда всякие, нехристи поганые, вон, нашего Мишку пришибли. Отдавай, Петровна, по-хоро­шему. Иначе сожжем».
«Боль­ного не отдам. Сколько раз я каждого из вас спасала, девок прятала, баб… . А тебя, Гринька, паршивец, вспомни, тебя ведь тоже прятала, а то бы совхозные по пьяни давно растер­зали. Не отдам. И не просите. В доме его нет, в овине – тоже. Хотите – ищите. А пугать меня нечего, и не такое видала».
Кресна вошла в дом, громко хлопнув дверью. На улице сильно шумели, но уже орали что-то в адрес Гриньки. Потом вдруг все затихло. Кресна, криво улыбаясь, выгля­нула на крыльцо и удовле­тво­ренно произ­несла: «Кажись, убра­лись, стре­лять не пришлось. Спасаешь их идиотов, спасаешь, все равно раз в месяц приходят убивать. Теперь отпра­ви­лись к совхозным, в обще­житие. Думаю, не дойдут».
Кресна пошла в овин прове­дать тата­рина, а Яня, с гордо­стью взглянув на бабушку, сказал, что мать, даже в лагере, лучше отсидит в карцере, чем выдаст кого-то.
Собаку зашибли и несколько дней Кресна, придя с работы, лечила то тата­рина, то собаку. Бабушка кормила его, обсти­ры­вала, а Юша, как привя­занная, сидела у дырявой стены овина, разгля­дывая незва­ного гостя. Скоро Мустафа пришел в себя. Он уже стал подни­маться и, проникшую к нему Юшу, ублажал резными игруш­ками. Яня с ним тоже подру­жился и даже притащил несколько высу­шенных липовых поле­ньев, из которых Мустафа нарезал бесчис­ленные ложки, солонки, коней, чело­вечков, зверьков. Юшенька млела, разгля­дывая очередную поделку, и тут же несла ее к бабушке, чтобы похвастаться.
Когда гость попра­вился, он рассказал, что проби­ра­ется в Крым, откуда их высе­лили во время войны. Семью он потерял, поезд разбом­било и весь аул погиб. Оно и к лучшему, в сибир­ском холоде они бы и так погибли, не выдер­жали. А он вот живой, идет домой, по пути работая в совхозах. Денег, правда, не платят, зато кормят. Несколько зим он уже так пере­сидел. Оста­лось немного, месяц пути.
Потом он начал помо­гать по хозяй­ству, приво­ла­кивая ногу и покаш­ливая. Яне было всего пятна­дцать и на него особо наде­яться не прихо­ди­лось. Мустафа оказался очень хозяй­ственным мужиком, так что когда Бабуля с Юшей уезжали в Москву, они знали, что остав­ляют помо­ло­девшую Кресну в надежных руках.
Мустафа разгу­ливал по деревне с видом хозяина, и в Крым больше не рвался. Гриня, после Крес­ниных разоб­ла­чений, потерял часть влияния и старался поддер­жи­вать с Мустафой военный нейтра­литет, а участ­ковый, чем-то очень обязанный Кресне, хлопотал в районе о справке.
Весной, когда Юша с бабулей вновь прие­хали к Кресне, они были пора­жены проис­шед­шими в доме пере­ме­нами. В стойле пряли ушами поро­ди­стые лошади, во дворе стояла легкая бричка, и Мустафа, умело запрягая пару, покри­кивал на ржущих коней. А потом, бережно усадив гордую Кресну, вез ее к очеред­ному боль­ному в дальнюю деревню.
Яню отпра­вили в город учиться на агро­нома, но дом не пустовал. Соседи, униженно кланяясь и благо­даря, тащили со двора очередной почи­ненный стул или нато­ченный топор. Мустафа не пил и беспре­рывно нес в дом то котомку яиц, то банку меда, то домо­тканый коврик, которые совали бабы за тщательно выпол­ненную работу, поскольку оказа­лось, что Мустафа умел не только плот­ни­чать, но был и печником и кровель­щиком, к тому же прекрасным рассказ­чиком, соби­ра­ющим вокруг себя стайки ребя­тишек. Так что бабы, с зави­стью глядя из-под руки на проле­та­ющую в бричке Кресну, посте­пенно стали забы­вать ту шальную ночь, когда Кресна так бесстрашно спасла Мустафу от верной гибели.
Юшенька соби­ра­лась осенью в школу, читала беско­нечные книжки, которые прино­сила ей Клава, и вдруг начала стес­няться своего имени, требуя, чтобы ее назы­вали Таней, на худой конец Танечкой, но никак не этим нелепым детским именем Юша. Кресна смея­лась и согла­ша­лась, но надолго ее не хватало, в чем она честно призна­ва­лась и просила прощение. Бабушка пуга­лась, что назовет ее впопыхах как-нибудь не так, и звала просто детка. Один Мустафа вел себя безупречно, величая Татьяной, но ему было легче, к преж­нему имени он не привык, и оно ему не очень нравилось.
Речка в этом году каза­лась как-то мельче, камни ниже, огород меньше. Да и привычный дом выглядел нека­зи­стым. Словом Юшенька твердо решила больше в деревню не ездить, тем более возникли дворовые дружбы и никто из ребят Москву летом не покидал. Поэтому под напором Юши, следу­ющее лето провели в Москве, да мама и не наста­и­вала. Бабуля как-то вдруг осла­бела и с удоволь­ствием проле­жала все лето на диване, приго­ва­ривая: «…ни доить тебе, ни косить, ни полоть, какая прелесть эта праздная жизнь». В следу­ющем году мама напряг­лась и сняла дачу неда­леко от Москвы, так посте­пенно в памяти Юши стали туск­неть земля­ничные поля, маленькие мура­вей­ники, шумная река с выска­ки­ва­ющей форелью, огромные горячие валуны и насмеш­ливый взгляд Кресны. Правда из деревни с оказией посто­янно прихо­дили посы­лочки то с маслом, то с вяленой рыбкой, то с мали­новым или клуб­ничным варе­ньем. А к каждому празд­нику в деревню отправ­ля­лись дере­вянные ящички с рези­но­выми сапо­гами, с филь­де­пер­со­выми чулками, с вяза­ными бабулей носками и кофтами. Раз в год Юшу, привязав бант, водили в фото­графию на углу буль­вара, и потом долго обсуж­дали снимок. Юша его подпи­сы­вала, стара­тельно протерев стальное перышко, фиоле­то­выми черни­лами из непро­ли­вайки. «Дорогой Кресны на долгую память». Бабуля ужаса­лась и осто­рожно пере­прав­ляла. «Крестной».
А когда Юша, теперь уже кате­го­ри­чески Татьяна, училась в девятом классе, к ним проездом посту­ча­лись Кресна с Мустафой. Они ехали в Крым.