Второй афган­ский автобус

– Да, мы, совет­ские люди, когда прижмёт, когда доходит до дела, всегда ведём себя именно так, как и пола­га­ется нам, совет­ским. Дóма, на кухне – да, мы можем даже слушать «враже­ские» голоса, ругать среди близких друзей наше прави­тель­ство. Но когда встаёт вопрос, налево или направо, мы поведём себя правильно. Именно так и поступил мой муж. И это решение было тогда един­ственно верным!..
Прежде чем начать гово­рить, Аня выдер­жала паузу. Мне уж, было, пока­за­лось, что вообще на мой вопрос ничего отве­чать не будет, а просто повер­нётся и уйдёт. А если и ответит, то разве что услышу отмашку типа «Ничего не хочу об этом гово­рить» или «Спроси его сам». Поскольку заданный вопрос был не просто не слишком дели­катный, но и болезненный.
Гово­рила она спокойно. Созда­лось впечат­ление, что она посту­пила бы и сама точно так же, если б носила не юбку, а брюки. То есть, если бы ее, а не ее мужа Вадима разбу­дили в одну из ночей во второй поло­вине декабря 1979 года воен­ко­ма­тов­ские послан­ники, создавая эту группу для десанта в Афга­ни­стан. Эти дивизии форми­ро­ва­лись в Средней Азии. Ведь в таких случаях очень важен эффект неожи­дан­ности. Да и аккли­ма­ти­зации никакой особенной не надо. Поэтому, видимо, все эти так назы­ва­емые «парти­заны» и были именно из этого региона. Веро­ятно, исклю­чи­тельно из респуб­ли­кан­ских столиц. Хотя, возможно, еще областные центры и ближайшие к столицам райцентры это затронуло.
Один за другим мои друзья и знакомые начали исче­зать и потом возвра­ща­лись совсем другими людьми. Когда начинал гово­рить с ними, с вернув­ши­мися оттуда, то каза­лось, внутри их что-то безвоз­вратно умерло. На город­ском клад­бище появился отдельный участок, обре­чённый распу­хать от новых, совер­шенно иден­тичных, добротных каменных намо­гильных памят­ников с фото­гра­фиями молодых ребят и без указания места их смерти. Каза­лось бы, прямого отно­шения к войне этой не имел, но она день за днём стано­ви­лась составной частью и моей жизни.
Мы стояли с Аней перед колон­нами здания Академии Наук Таджи­ки­стана, в котором распо­ла­гался и наш Институт истории, на проспекте Ленина, ныне уже пере­име­но­ван­ного в проспект Рудаки, хиёбони Рудаки, в честь родив­ше­гося на терри­тории совре­менной респуб­лики первого из великих клас­сиков таджикско-персид­ской лите­ра­туры. Сейчас уже прошло так много времени с тех пор, не меньше двадцати пяти лет. После развала Союза пять лет респуб­лику трясла и пере­кор­че­вы­вала жестокая граж­дан­ская война. Прак­ти­чески все евро­пейцы, – русские, немцы, евреи, укра­инцы, – уже навсегда уехали, поки­нули страну, где боль­шин­ство из нас роди­лись, страну, что была нашей родиной и многим из нас продол­жает сниться по ночам.
Аня была архи­тек­тором по обра­зо­ванию и рабо­тала в архео­ло­ги­че­ских экспе­ди­циях на обмерах и как художник. Она была недурна собой, темно­во­лосая, с короткой стрижкой и боль­шими глазами, очень пластичная. В Западной Европе вполне сошла бы за итальянку. Немно­го­словная, с певучим голосом, низким и очень женственным. На щеке – довольно крупная тёмная родинка, которая вовсе ее не портила, но только лишний раз подчёр­ки­вала, что это – именно она, а не другая, внешне похожая на неё девушка.
Когда-то, давным-давно, я тоже, да и не один я, был увлечён ею. Слегка увлечён. А может быть и не слегка. И даже один Новый год, 1979-ый, встре­чали с ней вместе.
Был тогда уже разведён. Бывшая жена, оставив мне сына, улетела к себе в Ленин­град. Чувствовал себя с непри­вычки одиноко. Может быть, еще немного и что-то произ­вело бы на меня особое впечат­ление, то влюбился бы в неё всерьёз. Возможно, пред­ложил бы, в конце концов, Ане руку и сердце, и вся жизнь сложи­лась бы совсем иначе. Скажи она, например, что-то особенно тонкое и умное, соверши, пусть небольшой, необычно красивый жест, поступок. Ведь, когда мы молоды, так мало нужно, чтобы жизнь повер­нула совсем в другую сторону!
Новый год мы встре­чали у моих высо­ко­лобых друзей, по-насто­я­щему интел­ли­гентных и успешных, быстро защи­тивших и канди­дат­ские, и доктор­ские. В насто­ящее время они препо­дают в одном из наиболее элитарных вузов России. Встре­чали у них, есте­ственно, не потому что они были такими успеш­ными и высо­ко­ло­быми, а потому, в первую очередь, что были моими друзьями. Мой сын оста­вался дома с бабушкой.
Насту­пившей затем весной жена приле­тела в Душанбе сдавать сессию. Ей –  супруга высо­ко­ло­бого друга расска­зала, что я встречал Новый год у них с Аней. Формально мы уже были, как сказал, с женой в разводе, но еще делали потуги восста­но­вить семью. Хотя, возможно, это только я один думал о потугах-попытках, а для неё все уже было решено. Кто знает? Чужая душа – это чужая душа. Рассказ о встрече Нового года послужил допол­ни­тельной пищей для упрёков: «Признайся, ты с ней спал?! Нет, ну признайся, это же было совер­шенно очевидно! Все это поняли именно так!». Возможно, это послу­жило для жены допол­ни­тельным доводом, когда решала, разъ­ез­жаться ли. Почему-то не помню, цело­ва­лись ли мы с Аней когда-либо, скорее, что и не цело­ва­лись, так и не дошло до того. Иначе бы помнил. А уже вскоре, летом семь­десят девя­того, мы с женой расста­лись окон­ча­тельно. Она улетела в Ленин­град, забрав навсегда нашего сына.
То, что пред­став­ля­лось нашему прави­тель­ству, пона­чалу, очевидно, лишь временным и срав­ни­тельно безобидным, все более превра­ща­лось в насто­ящую войну. Войну без конца и без края. Перед моими глазами встаёт голый афган­ский пейзаж. Высу­шенные беспо­щадным летним солнцем маленькие ручейки, невы­сокие холмы-адыры, жухлая короткая жёлто-рыжая трава. Над ней – белёсое небо. Петля­ющая дорога, по которой едет небольшой задри­панный автобус типа совет­ских ЛАЗ-иков, разу­кра­шенный ярким неза­мыс­ло­ватым твор­че­ством провин­ци­альных живо­писцев впере­мешку с араб­ской вязью. В авто­бусе звучит из радио­при­ём­ника шофёра песня про необы­чайно прекрасные черные глаза, которые прон­зили насквозь сердце поэта, напи­сав­шего эту песню и сделав­шего его навсегда рабом обла­да­тель­ницы этих глаз. Навстречу едет наш, отече­ственный, защит­ного цвета, ГАЗ-66 с открытым кузовом, где стоят, время от времени подпры­гивая на рытвинах, изны­ва­ющие от жары и покрытые слоем пыли, совет­ские солдатики.
Когда авто­мо­били встре­ти­лись, из окна авто­буса вдруг, неожи­данно, высо­вы­ва­ется дуло авто­мата и солдат обли­вают пулями. Те откры­вают ответный огонь, все пасса­жиры авто­буса гибнут. Из авто­буса стрелял только один. Но имеет ли большое значение, что остальные – неви­новны? Ведь война есть война! Надо ли гово­рить здесь о пред­смертных воплях, о потоках крови, описы­вать, как выгля­дели трупы?
ГАЗ-66 оста­нав­ли­ва­ется. Солдаты осмат­ри­ва­ются, оказы­вают первую помощь – пере­вя­зы­вают своих раненых… И в эти минуты на гори­зонте начи­нают появ­ляться клубы везде­сущей централь­но­ази­ат­ской пыли. Чуть позже можно разгля­деть маленькую тёмную точку. Спустя еще неко­торое время превра­ща­ю­щуюся в отча­янно фырка­ющий крохотный и безза­щитный автобус. Мало того, что авто­бусик того же типа, что и первый. Но даже и испол­ни­тель, песня кото­рого в нем разда­ва­лась, был, похоже, тем же. Да и песня, каза­лось, была точно той же, как и в первом случае. Да, собственно, много ли надо евро­пей­скому уху, чтобы обычная восточная песня пока­за­лась той же! Пусть даже и «полу­ев­ро­пей­скому», если вспом­нить, как к совет­ским или эСэНГ­эшным людям отно­сятся на Западе. Пусть даже и «полу­ев­ро­пеец» этот всю свою жизнь прожил в Средней Азии. На кузове ГАЗ-66, вместе с солда­ти­ками, был и муж Ани, Вадим. Свет­ленький, сред­него роста, с хорошим, открытым лицом и не без интел­ли­гент­ности. Он попал «в Афган» уже после днев­ного истфака. С Вадимом мы были немного знакомы – он тоже, как студент-историк, несколько лет участ­вовал в наших раскопках. Совет­скую власть, кстати, в этих экспе­ди­циях, действи­тельно, пору­ги­вали доста­точно часто. Среди погибших оказался и хороший друг Вадима. Только что жив – и на тебе!
О, если бы этот второй автобус просто быст­ренько проехал мимо, если вообще имелась возмож­ность объе­хать эти два авто­мо­биля! Но я сам более сорока лет жил на Востоке. И знаю, что в Центральной Азии озна­чает «тамошо», зрелище. Это – нечто совер­шенно обяза­тельное, чего необык­но­венно трудно себя лишить. Не думаю, что такая альтер­на­тива вообще рассмат­ри­ва­ется. Убеждён, что води­тель, когда проезжал мимо, если не оста­но­вился, то, во всяком случае, замедлил ход, стал ехать очень медленно. О, насколько лучше, если б он повернул авто­мо­биль и – в обратную сторону!…
Когда этот, второй автобус, порав­нялся с ГАЗ-66, то Вадим заметил в лицах пасса­жиров симпатию к погибшим землякам и враж­деб­ность к его сото­ва­рищам. Может быть, и услышал что-нибудь типа «падари налад» (проклятие твоему отцу), «хукhо» (свиньи) или нечто подобное. В Северном Афга­ни­стане руга­ются, в основном, также, как и в Таджи­ки­стане. Офицеру пола­га­ется реаги­ро­вать быстро, брать ответ­ствен­ность на себя. Вадим схватил автомат и расстрелял всех пасса­жиров этого второго авто­буса. В благо­дар­ность получил от началь­ства побывку домой. Для любящих закли­нание: «Ведь война есть война!» так же и в этом случае, очевидно, неви­нов­ность жертв не имеет боль­шого значения. Важно ли, о каком будущем для своих детей мечтали их роди­тели, о чем грезили в своей жизни сами эти люди. Но вправе ли мы, в самом деле, и сейчас в отличие от проис­шед­шего с первым авто­бусом, вспо­ми­нать эту «маги­че­скую» формулу!?

Сожа­леет ли, стра­дает ли Вадим сейчас, вспо­миная эту историю? – Не уверен. Мне прихо­ди­лось слышать чем-то похожую историю от совет­ского офицера, с которым лежали вместе в боль­ничной палате. Лечили мы с ним наши «дыхалки», легкие. Тот в 1945-ом году приказал расстре­лять всю семью в одном хуторе, в Венгрии. Его взвод не спал несколько дней. Расстре­ляли: «Мы же должны были выспаться. А если бы мы это не сделали и легли спать, то эти венгры ведь могли сооб­щить немцам, войска их были непо­да­лёку. И нам бы всем была крышка!». Для него это было из цикла «суровой правды» войны.

Об этом я и спросил Аню, когда мы стояли перед Акаде­мией наук: Прав­дива ли эта история про Вадима? – Полу­ча­лось, что именно так все и было. Может быть, потом и медальку какую-то ему за это дали, – не знаю. Хорошо все же, что у нас с Аней ничего не полу­чи­лось. И не только потому, что надо быть довольным тем, что у тебя есть сейчас, и ни о чем не сожа­леть. Рано или поздно поняли бы, безусловно, что мы – разные люди. Конечно, рад и тому, что повезло, не пришлось служить в Афганистане.
Почему совет­скому чело­веку, хоть бы и ура-патриоту, и, тем более, крити­чески отно­сив­ше­муся к властям, следо­вало расстре­ли­вать мирных афган­ских обыва­телей – не знаю. На вопрос, почему же это все произошло именно так, а не иначе, пытался отве­тить, когда писал о том, что второй автобус был похожим на первый. И тем, что из него звучала похожая музыка. В дошедшем до меня рассказе эти детали отсутствовали.
На раскопках Камен­ного горо­дища дове­лось побы­вать в ноябре 1984 года. Это много­слойный памятник именно того времени, каким, будучи архео­логом, мне дове­лось зани­маться, греко-бактрий­ского – кушан­ского периода. То есть эпохи, охва­ты­вавшей период широко, в несколько столетий, в ту и другую сторону от рубежа нашей эры. Собственно, здесь уже и раньше прихо­ди­лось рабо­тать в течение нескольких месяцев. Но сейчас речь не об архео­логии и не о прошлом, а о том, что еще совсем недавно было нашим насто­ящим, нашей жизнью.

Несколько раз над нами проплы­вали на юг верто­лёты с подве­шен­ными снизу «сига­рами». Время от времени, с другой стороны слыша­лись глухие звуки взрывов. Один из участ­ников экспе­диции показал мне на том берегу Амударьи небольшой мыс, сообщив, что именно сюда на его глазах вытес­нили группу афган­ских партизан-повстанцев и потом всех их живьём сожгли с верто­лёта напалмом или каким-то его аналогом.

Перед отъездом обратно, в Душанбе, завтракая, мы смея­лись, обсуждая житей­ские мелочи. Например, выяс­ня­лось, кому же в действи­тель­ности и насколько благо­склонно улыба­лась вчера вечером наша экспе­ди­ци­онная моло­денькая пова­риха. Проис­хо­дившее в это время на другом берегу Амударьи каза­лось вроде как на большом теле­ви­зи­онном экране. Именно эти слова о теле­ви­зоре и экране и произ­нес­лись тогда одним из коллег. Де мол, там люди гибнут, а мы здесь… Потом экспе­ди­ци­онный газик подкинул нас до ближай­шего район­ного центра Шаартуз. Оттуда уже на авто­бусе поехали дальше в Душанбе. Каза­лось бы, «теле­визор» выклю­чили… и вдруг я понял, что не имею права на это выклю­чение, что для меня он уже надолго остался вклю­чённым и собственно уже не экраном, а, действи­тельно, частью меня. Просто уже не мог оста­ваться в стороне…

Раньше считал, что главным толчком к моей так назы­ва­емой «анти­со­вет­ской деятель­ности» были впечат­ления, связанные именно и только с этой поездкой на Каменное горо­дище, Тахти Сангин. Деятель­ность эта состояла в том, что стал состав­лять, печа­тать и потом – распро­странил тексты с призы­вами к граж­данам нашей страны бороться за вывод совет­ских войск из Афга­ни­стана. В текстах же, посланных в редакции журналов, газет и друзьям, речь шла и о преиму­ще­ствах плюра­ли­сти­че­ской системы, много­пар­тий­ности. Приурочил все это к очередной годов­щине ввода совет­ских войск в Афга­ни­стан в конце декабря 1985 года. Проис­хо­дило все в Москве. За это отсидел за решёткой по статье 70 УК РСФСР в каче­стве «госу­дар­ствен­ного преступ­ника», – такой был раздел в Уголовном кодексе Россий­ской феде­рации, – без малого три года, до осени 1988-го года. Гордился, что первой тюрьмой оказа­лась Главная тюрьма КГБ СССР «Лефор­тово», известная как «Совет­ская Бастилия». Потом была спец­пси­хушка в Ташкенте.

И вот сейчас, много лет спустя, понимаю, что свер­била меня также и история с Вадимом, о которой сейчас рассказал. Она подспудно кричала о том, что ваш покорный слуга более вовлечён в эту войну, чем подав­ля­ющее боль­шин­ство прочих граждан нашей несчастной страны и требо­вала что-то предпринять.

В древней Индии символом войны и одно­вре­менно – безумия была обезьяна. То есть, другими словами, с точки зрения индусов полу­ча­ется, что воевать на войне и оста­ваться при этом нормальным чело­веком крайне трудно, если вообще возможно.

Конечно, Вадим совершил ужасную ошибку, которая стоила многим людям жизни. Веро­ятно, его следо­вало и судить, как совер­шив­шего военное преступ­ление. Не будучи юристом, трудно об этом судить. Но ни в коем случае не считаю, что Вадима можно запи­сать в «озлоб­лен­ного убийцу». – Прихо­ди­лось слышать и такую оценку. Можно вспом­нить в этой связи хотя бы апостола Павла, который ранее был Саулом – Шаулом и жестоко пресле­довал первых христиан!

* * *
В декабре 1985-го был брошен мною какой-то камушек, – имею в виду эти листовки и письма. Когда бросал, то очень наде­ялся, что появится некая зябь, круги после броска. Конечно, было немало людей, кидавших такие же, а часто – и побольше камушки и камни в тот же пруд, вполне веро­ятно, и после меня кто-то их кидал… B конце февраля 1986 г. на ХХVII–ом съезде КПСС впервые прозву­чали слова о необ­хо­ди­мости «Начала выра­ботки плана вывода войск из Афга­ни­стана». То есть, в феврале 1986-го появи­лись некие круги. Как уж они появи­лись – знать не можем. Но, слава Богу, что, наконец, появились.
Можно срав­нить ситу­ацию с завер­ше­нием Афган­ской войны с вытя­ги­ва­нием репки в известной сказке. Кто – какую роль сыграл в истории с этой репкой – не нам судить. Лучше бы ее, вне всякого сомнения, – вообще не сажать! Важно, что созрела, и мы ее вытянули!

Может быть, кто-то из поднявших разбро­санные в ГУМе листовки пред­принял некий допол­ни­тельный шаг в том же направ­лении! А вдруг вслед за этим чело­веком – еще кто-то? Или этот шаг мог совер­шить сотрудник одной из редакций газет или журнала, куда послал письма с текстами. Слышал, что в Союзе выпус­ка­лись небольшие закрытые журналы со свод­ками ново­стей для партийно-прави­тель­ственной номен­кла­туры. Почему в них не могли упомя­нуть о душан­бинце, разбро­савшем листовки? Ведь раскрутка решения о начале движения на вывод войск с терри­тории нашего южного соседа могла начаться и с этого! Трудно судить, как оно разви­ва­лось дальше.

По сути, все, что сделал – подал голос в защиту этих афган­ских «защит­ников родины», солдат и офицеров. Не просто право­за­щит­ником был! Да и право­за­щит­ники в целом боро­лись за свою Родину, Отече­ство, чтобы оно было более циви­ли­зо­ванным, чтоб у ее граждан были граж­дан­ские, то бишь чело­ве­че­ские права! То есть, тоже были ее защитниками.