КАССИОПЕЯ

Когда земля уснёт и реки побелеют,
и ляжет мягкий снег на крыши тёплым сном,
над городом ночным взойдёт Кассиопея
и бабочкой большой повиснет за окном.

И будет сниться мне в засне­женной дали,
как будто я смотрю из зритель­ного зала
ту пьесу, что звалась рожде­нием любви,
ту пьесу, где идёт вся жизнь моя сначала.

В ней кое-что смешно, а что-то и печально,
а в нескольких местах не удер­жусь от слез,
но глянут на меня из зако­улков дальних
глаза моих друзей, не в шутку, а всерьёз…

И с ними я вхожу в тот времени поток,
что больше никогда, нигде не повторится.
Там, в памяти моей, не гаснет огонёк
мгно­вения любви на наших юных лицах…

Над городом большим летит Кассиопея,
когда ложиться ночь на землю тихим сном.
И в этом странном сне мы вовсе не стареем,
хоть насто­ящий снег кружится за окном.

* * *
Как было холодно, как страшно стыли руки!
Как низко гнулся серый небосвод…
Груз тишины. Ноябрь. Во всей округе
никто уже на дачах не живёт.

Как было холодно, пока мы не согрели
в кастрюле синей красное вино.
Растаял день, размытой акварелью
ложась на запо­тевшее окно.

Шум поезда. Внезапный звук в прихожей.
Услов­ность времени. Нелов­кости порог.
И поиск слов ненужных, так похожих
на вдох и выдох где-то между строк.

* * *
Судьба дана всего одна.
И клоун должен строить рожи.
А за зимой идёт весна,
И по-другому быть не может.
Долблю заученный урок,
хвалю прокру­стову работу,
и ни в окно, ни за порог,
ни боже мой! - до поворота.
Всего боясь, разре­зать нить,
и в одино­че­стве свободы
свой курс по звёздам проложить,
не изменив себе и роду.
А ты, не глядя в небеса,
и в чудеса совсем не веря,
заме­тишь через полчаса
сквозняк из приот­крытой двери.

* * *
За бутылкой вина мы не будем читать допоздна
немуд­рёные вирши
и столь же нехитрую прозу.
За столом, где свои,
где не терпят ни фальши, ни позы,
Есть иные слова,
за которые нужно – до дна.
Только где же они, насто­ящие, те, кто навек,
те, кто ночью и днём,
кто плечо, и рубашку, и душу?..
И упрямая память бредёт в тесноту комнатушек,
где наив­ность надежд
начи­нала неспешный разбег.
Все быстрее и резче меняют свой цвет времена,
и, не в силах молчать,
мы терзаем невин­ность бумаги.
Только лучших, неска­занных слов,
подни­ма­ются флаги
за столом, где свои,
за початой бутылкой вина.

* * *
Отчего, скажи, неловкость
между нами в разговорах?
Отчего, как на охоте,
очевидцев рыщут взоры?
Отчего горит в сосудах
ярко-красная снаружи,
тяже­ле­ющая жидкость,
мигом дух обезоружив?
Отчего, когда ударит
колокол на церкви ближней,
отчего, скажи на милость,
вздрогнет воздух неподвижный?..
Вздрогнет воздух и поднимет
жёлтый лист в осеннем вальсе.
Отчего бежит по лужам
дрожь моих озябших пальцев?

* * *
Я не знаю,
был один этот день,
или много их было. Не помню.
Это в мае
сквоз­ня­ками рвало
зана­вески из комнат.
Это стая
орущих ворон
обле­пила сосед­скую крышу.
Я гадаю:
ушёл ты совсем
или просто на улицу вышел.

* * *
…и непо­нятный, словно бред
у безна­дёж­ного больного,
по гори­зонту брёл рассвет,
вставал с колен и падал снова.
И так мучи­тельно родил
себя тот страшный день, так трудно,
что сразу вечер наступил
и поглотил и день, и утро…

* * *
Вдруг подви­ну­лись стены вплотную ко мне
и мешают дыханью.
Синей сеточкой вены, как контуры рек,
поте­рявших названье.
Где-то воют сирены машин полицейских,
висок разрезая металлом.
Все готово за сценой.
Актёры собра­лись и ждут.
Это проба финала.