Чёртова поляна

Я служил в диви­зи­онном бата­льоне связи. Летом сорок четвёр­того года наша дивизия держала оборону на плац­дарме левого берега реки Волхов.
Командир дивизии, полковник Беру­лава, с пухлым лосня­щимся жиром лицом сласто­любца, был занят, по общему мнению, только удовле­тво­ре­нием своих прихотей. Его любимой пого­воркой была такая: «Всех баб поиметь нельзя, но к этому стре­миться надо». И потому в отно­шении всех молодых и смаз­ливых женщин, прибы­ва­ющих на службу в дивизию, было возрож­дено «феодальное» право первой ночи.
Когда в бата­льоне появи­лась новая радистка Тамара Брати­щева, худенькая, каре­глазая девочка со слегка вьющи­мися воло­сами, её сразу же отпра­вили на «смот­рины» к Берулаве.
Но она с таким презре­нием отвергла притя­зания полков­ника, гневно заявив, что не затем добро­вольно пошла служить в действу­ющую армию, чтобы быть забавой пуза­тому старику. Комдив и вся его обслуга пона­чалу опешили. Беру­лава покраснел от гнева, но сдер­жался и наро­чито ласково, тихо и медленно проговорил:
Значит, я тебе кажусь старым и пузатым, так? Ну что ж… Будут тебе молодые и стройные, будут…
И рявкнул:
На «Чёртову поляну»! И оттуда без моей команды не отпускать!

Участок обороны дивизии, прозванный «Чёртовой поляной», был покрыт мхом, сырая низина непре­рывно простре­ли­ва­лась против­ником с ближней высотки. Огонь вёлся днём и ночью, к тому же ещё и шести­стволь­ными мино­мё­тами. Их огонь был чудо­вищно плотным, а осколки мин разле­та­лись под таким острым углом, что зача­стую остав­ляли на земле бороздки. Горячую пищу роте, оборо­нявшей поляну, в ранцевых термосах достав­ляли ползком повара в пред­рас­светную пору, когда огонь врага немного стихал. Но зача­стую их убивали или ранили, и солдаты сутками пита­лись размо­чен­ными ржаными суха­рями и брике­тами пшён­ного концен­трата. Целе­со­об­разнее было бы отвести роту на пару сотен метров назад, на более удобное для обороны возвы­шенное место, – но уже действовал знаме­нитый сталин­ский 227-й приказ: «ни шагу назад», и никто из коман­до­вания отвести роту на более удобную позицию не решался.
Вместе с солда­тами у рации под огнём нахо­ди­лась и Тамара. Девочка стра­дала и от сырости, и от стыда при отправ­лении есте­ственных надоб­но­стей, и от грязи. В таких усло­виях люди быстро вшивеют. Но самым главным был посто­янный страх, который, как ей каза­лось, доведёт её до безумия.
Каждый день наглый щего­ле­ватый адъютант Беру­лавы повторял по радио пред­ло­жение, но Брати­щева его с презре­нием отвер­гала. Каждые пять-семь дней, опять-таки в пред­рас­светную пору, роту меняли, отправляя её в диви­зи­онный тыл. Там солдат обильно кормили, давали отоспаться, меняли нательное белье, верхнюю одежду отправ­ляли в воше­бойку. Тамара же оста­ва­лась на «Чёртовой поляне». Однако силы девочки были не беспре­дельны, и настал день, когда она сдалась. На рассвете адъютант притащил Тамару к полков­нику, и тот, оглушив её стаканом спирта, туг же изна­си­ловал, грязную, вшивую.
Насы­тив­шись, Беру­лава отдал её адъютанту: «Ну её к дьяволу, неумеху. Бестол­ковая какая-то, да и ляжки у неё худые, не люблю таких».
После­ду­ющие дни превра­ти­лись для девочки в сплошной кошмар. После адъютанта она попала к орди­нарцу, затем настала очередь обслуги: поваров, парик­ма­хера, солдат комен­дант­ского взвода – охраны полков­ника. Тамара поте­ряла, счёт дням и ночам. Её брали по двое, по трое. И все время водка, спирт, коньяк, вино. В итоге за короткое время чистая и наивная девочка превра­ти­лась в штабную шлюху и алко­го­личку. Вскоре она надоела, а может, появи­лась новая жертва, и вышвыр­нули её, как исполь­зо­ванную тряпку.
В её землянку в штабе дивизии мог прийти кто угодно, когда угодно, и утешиться всего за стакан водки. Един­ственное, чего Брати­щева доби­лась, – её не посы­лали больше на пере­довую. Ужас от пере­жи­того на «Чёртовой поляне» забыть она не могла. Изме­ни­лась она и внешне. Лицо отекло и отли­вало синевой, глаза потуск­нели, волосы всегда были вскло­ко­чены, да и вся она разда­лась, обаби­лась. Все звали её уже не Брати­щевой, а Блядищевой.
Был в дивизии мой земляк, командир мино­мётной батареи, капитан Павел Ощепков. Хотя я считал его стариком, ведь ему было уже за трид­цать, мы дружили. Встре­ти­лись как-то с ним в штабе, обме­ня­лись ново­стями, вспом­нили Москву. Проходя мимо Тама­риной землянки, Павел сказал:
– Подожди меня здесь. Надо конец смочить. Выйдя минут через двадцать, хмыкнул:
– А ты чего не идёшь? Тамарка рабо­тает как машина, я ей целую бутылку оставил, и за тебя тоже.
Меня пере­дёр­нуло от гадли­вости, словно наступил босой ногой на жидкую коровью лепёшку.
– Нет уж, как-нибудь потерплю.
– Ну и хрен с тобой, как хочешь. И протянув руку, сказал:
– Прощай. Завтра с утра батарея рабо­тать будет.
Вы уж, связисты, не подве­дите. Вечно у вас что-то отказывает.
– Не подведём, будь уверен. Не нравится мне твоё заупо­койное настроение.
На следу­ющий день, управляя с перед­него края огнём своей батареи, Паша Ощепков был убит наповал.
Как-то придя в штаб, я увидел людей у Тама­риной землянки. Часовые никого не подпус­кали. Заметив пробе­гав­шего знако­мого, спросил у него, в чем дело.
– Да пустяки, Тамарка пове­си­лась! – на ходу прокричал он.
Мой орди­нарец, хитрец и насмешник Исай Гумеров сказал:
– А домой, наверно, отпишут, что погибла, защищая честь, досто­ин­ство и неза­ви­си­мость нашей соци­а­ли­сти­че­ской Родины!

Ромны

Война окон­чи­лась. Сапёр, капитан Семён Гендлин, блон­ди­ни­стый еврей, счаст­ливо отде­лался – всего три не очень тяжёлых ранения. Как и перед милли­о­нами его сверст­ников, встал вопрос: что делать дальше?
На фронт он попал сразу после деся­ти­летки и теперь страстно хотел учиться. Поэтому решил посту­пить в военно-инже­нерную академию. В штабе Киев­ского воен­ного округа прошёл собе­се­до­вание и ждал решения. Оно вскоре пришло – отказ. И это несмотря на его пять орденов, в том числе престижный орден Алек­сандра Невского.
Поняв, что в армии ему карьеры не сделать, Семён падал рапорт об уволь­нении в запас. В конце концов, он молод и здоров, и путь в институт ему не заказан. А пока его отпра­вили в укра­ин­ский городок Ромны, где был расквар­ти­рован отдельный корпусной сапёрный бата­льон, на долж­ность началь­ника штаба.
Пона­чалу Семёну город понра­вился. Прошло два года после осво­бож­дения от окку­пации, особых разру­шений в городе не было, и отли­чался он какой-то патри­ар­халь­но­стью и чистотой.
Прибыв в часть, Семён решил, по примеру других офицеров, посе­литься на частной квар­тире. Казар­менное житьё ему порядком опротивело.
Однако найти кров оказа­лось делом нелёгким. Хозяева ни день­гами, ни продук­тами не инте­ре­со­ва­лись. Главной валютой было для них
топливо: уголь или дрова, а достать это моло­дому офицеру было негде.
И поэтому жил Семён в общей солдат­ской казарме, и в углу, отго­ро­див­шись от остальных только простыней.
Однажды осенним вечером он увидел на здании кино­те­атра афишу фильма «Антон Иванович сердится». Семён вспомнил этот добрый и наивный дово­енный фильм, образы, созданные Цели­ков­ской, Кадоч­ни­ковым, Мартин­соном, Коно­ва­ловым, прекрасную музыку в картине, пред­во­енное время, когда жизнь каза­лась безоб­лачной и вечной.
Зал был заполнен моло­дыми, сытыми парнями и девча­тами. Все пиджаки молодых людей, кофты и платки, обтя­ги­ва­ющие высокие груди девушек, были обсы­паны лузгой. Парни, весело смеясь, щупали своих соседок, те притворно взвиз­ги­вали и лениво отби­ва­лись от ухажёров.
Фильм начался, но стоило появиться на экране героям, которых играли Корот­кевич и Бонди, актёры с семит­ской внеш­но­стью, как зал начинал вопить:
– Жиды, жиды, жиды!
Особенно прон­зи­тельно визжали девушки:
– Жи… жи… жи-ды…!
В экран летели огрызки яблок, пустые бутылки и все, что было в карманах у зрителей.
Потря­сённый Семён встал и, наступая на ноги соседей, выбежал из зала: да что же это такое? Всю войну комис­сары талды­чили ему о морально-поли­ти­че­ском един­стве совет­ского народа, о неру­шимой дружбе… Впервые он столк­нулся с такой нена­ви­стью к его несчаст­ному народу. Внешне привле­ка­тельный город уже не казался ему милым и симпатичным.
Вскоре капитан Гендлин нашёл квар­тиру. Домик нахо­дился почти на окраине города. В нем обитали женщина лет 40-45-ти и её двадца­ти­летняя дочь с маленьким ребёнком.
Квар­тира пора­зила Семёна своим необык­но­венным, в отличие от остальных убран­ством: хорошая мебель, красивый абажур в одной комнате, расписной фарфо­ровый фонарь в другой, льняная скатерть на обеденном столе, книжный шкаф с книгами в хороших пере­плётах. На выкра­шенных масля­ными крас­ками стенах темнели прямо­уголь­ники от снятых фотографий.
Выяс­ни­лось, что хозяин ушёл с немцами, а отец малень­кого ребёнка – немец, который служил в город­ской комен­да­туре. Хозяй­ская дочь пока­зала его фото­графию. Это был уже немо­лодой, тщедушный лысе­ющий человек в очках. Младенец оказался слабеньким и болез­ненным. Несмотря на то, что ему было уже более гола, он только-только начал подни­мать головку. Он почти беспре­рывно хныкал тоненьким голоском. Семён получил отдельную комнату, и блажен­ству его не было предела.
Вскоре капитан обна­ружил ещё одну комна­тёнку в доме, метров десяти – двена­дцати. Она была зава­лена всяким хламом. Валя­лось там почему-то старое зубо­вра­чебное кресло.
– Что это за комната? – поин­те­ре­со­вался у хозяйки Семён.
– Да тут евреи до войны жили.
– Где же они теперь? – с надеждой спросил Семён
– Где, где… Да убили их немцы, как и всех жидов.
Гендин обна­ружил на дверях квар­тиры мезузу, а потом с изум­ле­нием заметил, что хозяй­ская дочь кутает, выходя на улицу, своего ребёнка в талес, риту­альную одежду, приме­ня­емую только во время молитвы.
Он немедля покинул это недоброе приста­нище и вернулся в казарму.
Вскоре Генд­лину удалось найти комнату в домике, где жила укра­ин­ская бездетная пожилая чета. Хозяева оказа­лись бапти­стами, и Семён попал в атмо­сферу такой доброты и благо­род­ства простых людей, что, пожалуй, впервые в жизни понял значение слова «благо­дать». В обще­стве этих людей капитан отогрел душу и смог впервые за многие годы сполна насла­диться покоем.

Как-то Семён рассказал старикам историю своих поисков квар­тиры в городе.
– Да вы, Семён Михай­лович, имели несча­стье посе­литься у Кобы­лян­ских! – воскликнул хозяин Василий Ники­тович. И он поведал историю этого семей­ства. Оказа­лось, что до войны в доме жил еврей, зубной врач, со своей женой и двена­дца­ти­летней дочерью. В маленькой комнате жили Кобы­лян­ские. На свою беду, врач иногда поль­зовал больных с сильной зубной болью у себя дома, а не только в поли­кли­нике. Кто-то из добро­хотов донёс на него, и перед самой войной врача аресто­вали, отпра­вили в областной центр, город Сумы. Перед приходом немцев всех обита­телей сумской тюрьмы, и правых, и вино­ватых, наши доблестные органы расстреляли.
Когда Красная Армия оста­вила Ромны, а немцы ещё не всту­пили в город, Кобы­лян­ский топором зарубил несчастную женщину и её дочь, тут же во дворе их и закопал. Он рьяно служил окку­пантам и при уходе фаши­стов из города бежал на запад, опасаясь возмездия.
Семён переспросил:
–Постойте, постойте, Василий Ники­тович, живых людей зарубил топором!? Зарубил? Да вы что-то путаете!..
– Нет, дорогой, всё так и было. Многие в городе слышали крики несчастной женщины.
– И никто не засту­пился… А я с ними одной крови, – печально
сказал Семён.
– Вы тоже еврей, Семён Михай­лович? – удивился хозяин и горестно покачал головой. – Бедный вы, бедный мой, как же жить вам после всего, что произошло с вашим народом?
А поздно вечером хозяин рассказал Семёну о трагедии ромен­ских евреев. Жарким утром согнали их в чахлый скверик в центре города, напротив горсо­вета. Там их трое суток на солн­це­пёке держали без еды и питья. То ли ров не успели вырыть, то ли расстрельная команда была занята в другом месте.
Город небольшой, все друг друга знали, мимо прохо­дили сослу­живцы, знакомые, соседи.
– Воды, ради Бога воды! – кричали им евреи – воды!
Но горо­жане проха­жи­ва­лись мимо несчастных и с любо­пыт­ством смот­рели на них, как на зверей в зоопарке.
Потря­сённый услы­шанным, капитан, накинув шинель, выбежал на улицу. Над городом стояла лунная, ветреная ночь. Тишину нарушал только собачий лай. Как по эста­фете одна собака начи­нала лаять па луну, затем подхва­ты­вала лай другая, третья, и вот уже над Ромнами звучал много­го­лосый пёсий хор.
Гендлин маши­нально вышел к пустын­ному скверу, где когда-то евреи ожидали своей участи. Тени от подросших кустов и дере­вьев мета­лись на осеннем ветру. Они каза­лись Семёну тенями тех заму­ченных здесь людей, которые так же мета­лись от голода, жажды и страха. Он отчёт­ливо пред­ставил себе, какую смер­тельную тоску и какой ужас испы­ты­вали они в последние часы своей жизни.
Ноги непро­из­вольно привели его к домику Кобы­лян­ских. Семён подошёл к невы­сокой изго­роди. Лунный свет освещал маленький дворик, поросший увядшей лебедой и бурьяном. Как наяву, он пред­ставил себе мать, которая мета­лась по дворику, звала на помощь, кричала, пытаясь спасти свою дочь от убийцы. Но никто не отозвался.
Из дома доно­сился надрывный плач боль­ного ребёнка. «Может быть, есть высшая спра­вед­ли­вость в том, что грех деда сказался на судьбе его внука», – думал Семён.
Пошёл дождь, а капитан стоял с непо­крытой головой, не в силах поки­нуть проклятое место. И только когда ручейки воды начали литься за ворот гимна­стёрки, Семён очнулся. Ночь подхо­дила к концу, надо было возвра­щаться домой, скоро утро, скоро на службу. И хотя Гендлин открыл дверь дома своим ключом, чутко спящая хозяйка услы­шала посто­яльца и в длинной белой ночной рубахе, с пуховым платком на плечах, вышла навстречу.
Увидев совер­шенно мокрое лицо капи­тана, она решила, что он плачет и, схватив поло­тенце, висящее в сенях, подошла к нему и по-мате­рински нежно вытерла его руки и лицо. При этом женщина поце­ло­вала Семена в лоб и сказала:
– Ну, голубчик, ничего. Бог сохранил вас, значит, корень есть. Бог даст, возро­дится ваш народ. Он не может исчез­нуть. Всё-таки сына 6ожьего евреи родили. Бог забыть этого не должен.

Через неделю пришёл приказ из штаба округа об уволь­нении в запас Семёна Гендлина.
Семён тотчас же собрался, положил в вещевой мешок свои нехитрые пожитки, тепло попро­щался с Васи­лием Ники­то­вичем и его женой.
В части командир бата­льона сказал Семёну:
– Подожди до утра, капитан. Куда ты, на ночь глядя? Завтра и проводим тебя, как пола­га­ется. Надо же, в конце концов, выпить на посошок!
Но Семён ждать не стал. – Нет, нет, немед­ленно прочь от этого места, – думал он. Закинув за плечи мешок, под проливным дождём зашагал к станции. Капли дождя стучали по козырьку фуражки, как бы восклицая:
Жи-ды! Жи-ды! Жи-ды!