ХОДУЛИ
Посвя­ща­ется моему деду Роберту Густа­во­вичу Бебрис

– Я же тебе сделал ходули! Уже поло­ма­лись? Тогда завтра, когда мы пойдём в лес за грибами, принесём пару берё­зовых палок, и я сделаю тебе их ещё выше! Ты же у меня растёшь! – обняв меня, улыб­нулся дед.
– Деда, только не очень высокие, а то я на них не заберусь!
– Да разве это высокие! Я раз такие высокие сделал, что до сих пор с Яном, другом моим с Граж­дан­ской войны, вспо­ми­наем. Без посто­ронней помощи на них невоз­можно было пере­дви­гаться. Но один раз всё-таки полу­чи­лось. И хорошо, что только один раз – и все оста­лись живы. Это было в 1920 году. Мы осво­бож­дали Крым от Вран­геля. В ночь на 8 ноября, наша ударная группа 6-й Красной армии, 51-ой стрел­ковой дивизии, в которой я служил, по пояс в воде форси­ро­вала Сиваш и взяла Крым­ский вал, оттеснив белых к полу­ост­рову. Нас поддер­жи­вала Первая конная армия Будён­ного и корпус тачанок Семёна Карет­ника, добро­воль­че­ской укра­ин­ской армии батьки Махно. А на следу­ющий год мы на его же тачанках гоня­лись по Таврии и степям Бесса­рабии уже за ним – за самим батькой!
– Да как же это? За кого же он был?
– Да ни за кого! За свою свободную Украину. Это была Граж­дан­ская война. Пере­кати-поле, куда ветер подует. Я до сих пор, даже самому себе, многое не могу объяс­нить. Но ты, пожа­луйста, не пере­бивай, слушай дальше про ходули, а то что-нибудь забуду.
Уже в Крыму, в Сева­сто­поль­ской бухте 14 ноября того же года, мы видели уходящий за гори­зонт последний караван кораблей, во главе с крей­сером «Генерал Корнилов», на котором барон Вран­гель покидал Россию. В те ноябрь­ские дни 1920 года, в течении недели вместе с ним поки­нули полу­остров более 150 тыс. человек: 30 тыс. офицеров, 10 тыс. кадетов и юнкеров, 5 тыс. солдат, 15 тыс. казаков, более 100 тыс. чинов­ников с семьями. Были выве­зены лаза­реты с тыся­чами раненых и больных. Мы пора­жа­лись, как им удалось, за такой короткий срок, в боевых усло­виях всё орга­ни­зо­вать и уйти «из-под нашего носа»?!
Наш эскадрон вошёл в опустевший город. Жители прята­лись по своим дворам. Ветер поднимал придо­рожную пыль с пожухлой листвой, листов­ками, обрыв­ками бумаг и газет. На мостовой валя­лись коробки, разбитые ящики, пустые бутылки. Эхом отда­ва­лось цоканье копыт по булыжной мостовой. В конце улицы, на ступенях бело­ка­мен­ного особ­няка с колон­нами и с выби­тыми стёк­лами, под раска­чи­ва­ю­щейся на ветру, оторванной вывеской «БанкЪ», нас навы­тяжку встретил урядник. Приложив трясу­щуюся руку к фуражке, он с испугом смотрел на наш эскадрон. Порав­няв­шись с ним, наша тачанка в парной упряжке притормозила.
– Ну, а ты, шо не убёг? Стоишь, как на параде! – засме­ялся в пшеничные усы, скакавший рядом на поджаром жеребце командир конного взвода развед­чиков Микола, в чёрной бурке, в бравой папахе с красной лентой и с шашкой на боку.
– Да куда уж мне, Ваше Благо­родие, с моим семей­ством от двора, от хозяй­ства? Моя служба – за порядком смот­реть любой власти пригодна. Уж не обессудьте.
– Скажи-ка, братец, а где ваш городовой?
– Нету-с, уехали они-с! А управа разбе­жа­лась кто куда!
– Ладно. Разбе­рёмся. Живи пока. Вольно! – заржал Микола, пришпорив строп­ти­вого коня.
– Порядок он наводит, – пробурчал, сидевший на дрожках, возница и он же помощник пуле­мёт­чика мой друг Юрка, – к стенке его и всё тут!
И конный отряд, поднимая клубы пыли, свернул на соседнюю улицу.Порыв ветра поднял с мостовой листок бумаги. Выхватив из ножен шашку, скакавший перед нами на чёрном жеребце Степан, лёгким движе­нием на лету подцепил листовку и протянул мне.
– Почи­тайте, что пишут, а то трясёт больно, все буквы слива­ются. Пусть наш Студент вслух почи­тает. А то проспит всё на свете.
Рядом со мной на тачанке, подняв воротник и укутав­шись в шинель, надвинув на глаза, вернее, на толстые стёкла круглых очков картуз, дремал невы­со­кого роста, щуплый фельдшер Митяй, самый молодой из нас. На коленях у него лежала брезен­товая сумка с красным крестом. Мы звали его просто – наш Студент. Не закончив меди­цин­ский институт в Петро­граде, он ушёл на фронт мстить за отца – тоже доктора, кото­рого ещё в восем­на­дцатом пору­бали белые на Гатчине за то, что тот в госпи­тале лечил крас­но­ар­мейцев. А лечил он всех: белых, красных, зелёных, анар­хи­стов и других. Но об этом наш Студент вспо­ми­нать не любил. Для нас же Митяй был вторым после коман­дира. Его уважали и берегли. Был он и фельд­шером, и врачом, и сани­таром. Лечил и бойцов, и лошадей. Да и местные жители частенько обра­ща­лись к нему за помощью.
Потя­нув­шись и протерев очки, он взял проко­лотый лист бумаги.
– Что пишут, спра­ши­ваешь? Таких, как ты, на курсы Ликбеза пригла­шают. Борьба с безграмотностью.
– Да знаю я буквы ваши! Просто трясёт больно в седле. Вам в «карете-то» легче читать. – заржал, как жеребец, Степан.
– А если серьёзно, – придвинув лист к близо­руким глазам, продолжал Студент,– так это последнее послание от самого барона Вран­геля! Вот послушайте:
Поста­нов­ление Южно­рус­ского правительства.
Дамы и господа! В виду объяв­ления эваку­ации для жела­ющих офицеров, служащих и их семейств, прави­тель­ство Юга России считает своим долгом преду­пре­дить всех о тяжких испы­та­ниях, какие могут ожидать приез­жа­ющих из России. Недо­статок топлива может привести к большой скучен­ности на паро­ходах, также неиз­бежно длительное пребы­вание на рейде и в море. Кроме того, совер­шенно неиз­вестна даль­нейшая судьба отъез­жа­ющих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на приём эваку­и­ро­ванных. Прави­тель­ство Юга России не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи, как в пути, так и в даль­нейшем. Поэтому прави­тель­ство сове­тует всем тем, кому не угро­жает от насилия врага непо­сред­ственная опас­ность – оста­ваться в Крыму.
Помню, спрятал я тогда этот листок в карман гимна­стёрки на закрутку «Козьей ножки». И забыл про него… А когда пару лет назад, я пере­бирал свои старые бумаги и письма, нашёл этот проко­лотый шашкой листок. Уникальная листовка! Наизусть запомнил, – продолжал дедушка свои воспоминания.
Перед отплы­тием, Временное прави­тель­ство Вран­геля выпу­стило по амни­стии из тюрем тысячи уголов­ников. В городах нача­лись погромы и грабежи. Всё что не успели вывезти белые, раста­щили местные. Грабили мага­зины, лавки, склады. Нам оста­лись винные склады в Ялте и полные вагоны вещей амери­кано-англий­ского Крас­ного Креста в Сева­сто­поле. Мы тогда в награду полу­чили ремни, портупеи, души­стый англий­ский табак и чёрные из блестящей кожи куртки, которые с тех пор и появи­лись в обмун­ди­ро­вании Красной Армии. В кожанках стал ходить весь командный состав и комис­сары. Это была добротная одежда, которая своим терпким запахом кожи, спасала от вшей в окопах и в дальних походах. Спасибо Антанте – и нам пере­пало от них!
Нашу часть оста­вили для уста­нов­ления Совет­ской власти и наве­дения порядка на южном побе­режье Крыма, в Алупке. Тогда я впервые увидел теплое южное море. Оно и по запаху, и по цвету отли­ча­лось от нашего, Балтий­ского. Какая уж тут война! Вокруг нас были белые дворцы Ливадии и Алупки, фонтаны, а в парках мраморные Венеры и Афро­диты. Да и не только мраморные, и не только в парках… Как только выда­ва­лось свободное время, мы тщательно гото­ви­лись к прогулке – наво­дили марафет: отгла­жи­вали красные лампасы на синих галифе и приши­вали на гимна­стёрке белые воротнички.
Юрка ходил к цирюль­нику и до голу­бизны брился. А возвра­щаясь, всякий раз повторял, что когда кончится война, он непре­менно откроет свою цирюльню и повесит вывеску:
«Бреем, стрижём бобриком-ежом, лечим паршивых, из лысых делаем плешивых, кудри зави­ваем, гофре направ­ляем, локоны зачё­сы­ваем, на пробор причё­сы­ваем, парик промоем, кровь откроем, мозоль подрежем, косу купим и срежем, мушки клеим, стрижём да бреем. Банки, пиявки, набор грудной степной травки!»
– Юрка, тогда нас попрошу бесплатно, – шутил Ян, – за мной будут пиявки! Наловлю тебе, сколько хочешь!
Соби­раясь в уволь­ни­тельную, я придавал форму своим маленьким усикам, укла­дывал брио­лином волосы на прямой пробор. Мы начи­щали гута­лином хромовые сапоги, одевали на руки часы, поли­ва­лись, купленным в апте­кар­ской лавке, одеко­лоном «Тайна». А в подарок знакомым барышням брали с собой, конфис­ко­ванные в парфю­мерной лавке, баночки души­стого крема «Перун Пето».
И мы в наших блестящих кожанках, в корич­невых лайковых перчатках, затя­ги­ваясь папи­рос­ками «Зефир» или остав­шимся трофейным души­стым англий­ским табачком, отправ­ля­лись по Царской Тропе в окрест­ности Алупки и Ливадии. По пути захо­дили на сель­ские дворы утолить жажду. Колодцы летом пере­сы­хали, вода была большим дефи­цитом. Зато у крымчан в амбарах и погребах храни­лись бочки вино­градных вин. И мы пили сухое вино, но иногда и креп­лёное, очень креп­лёное! И после легко знако­ми­лись с местным барыш­нями. Мне и моим друзьям, Яну и Юрию, было тогда по двадцать лет. Кто-то из нас знако­мился с простыми дере­вен­скими девуш­ками, а кому-то удава­лось и с город­скими модни­цами встре­чаться – с дочерьми чинов­ников или лавочников.
Барышни носили длинные шелковые платья, шляпки с вуалью. Пухлыми ручками в ажурных перчатках, придер­жи­вали риди­кюли из сереб­ряной парчи, расшитые цветным бисером. А кружев­ными зонти­ками кокет­ливо прикры­вали от солнца розовые плечи и манящие декольте. Вот с одной из них как-то и позна­ко­мился наш друг Юрка, чем и похва­стался нам в тот же вечер. Она сидела на мраморной лавочке у фонтана в ворон­цов­ском парке и читала книгу.
Он ходил вокруг фонтана, заку­ривал одну папи­роску за другой, покаш­ливал, чтобы обра­тить на себя внимание, но барышня в шляпке с голубой вуалью его не заме­чала. По парку прогу­ли­ва­лись степенные пары – мужчины в белых костюмах из доро­гого сукна и дамы в обтя­ги­ва­ющих фигуру атласных платьях в рюшах. На аллее пока­за­лись трое парней, видимо из местных. Насви­стывая, громко разго­ва­ривая и смеясь, они подошли к фонтану, разу­лись и опустили ноги в прозрачную воду с золо­тыми рыбками. Гуля­ющие пары обхо­дили их стороной, дамы, прикры­ваясь веерами, отво­дили глаза.
Юрка, нервно затя­ги­ваясь папи­росой, наблюдал за ними. Заметив барышню с голубой вуалью, они бесце­ре­монно подсели к ней и стали приста­вать с вопро­сами, а затем рыжий парень в синей косо­во­ротке попы­тался загля­нуть под вуаль её шляпки.
– А где же наши красивые глазки, милая?
Тут я не выдержал,– расска­зывал Юрка, – одёрнув кожанку и подтянув ремни портупеи, взялся за кобуру и подошёл к ним… Видно, одного моего вида оказа­лось доста­точно. Местная шпана не успев обуться, насви­стывая, быстро удалились.
Зага­дочная барышня, подняв вуаль, благо­дарно взгля­нула на Юрку своими огром­ными зелё­ными глазами. Щёки заливал перси­ковый румянец, а розовые пухлые губки, пона­чалу испу­ганно сжатые, расплы­лись в улыбке. Незна­комку звали Мари. Потом он назначал ей свидания на том же месте – на лавочке белого мрамора с льви­ными лапами, которая прята­лись в розовых соцве­тиях магнолии - полу­про­зрачных, будто из тонкого, светя­ще­гося изнутри алебастра.
Теперь мы видели нашего друга Юрку всё реже и реже, нам стало его не хватать, втроём было намного веселее! И мы решили его разыг­рать! Как-то, поздно возвра­щаясь со службы, в одной слободе мы оторвали от забора горбыль – длинные доски, и под лай дворовых собак, смеясь, убежали. За нашей казармой, длинным бараком, эти доски распи­лили, застро­гали, сколо­тили и приде­лали к ним подставки для ног.Получились трёх­мет­ровые ходули.
– Ну, Роберт, – зака­ты­вался от смеха Ян,– устроим мы бесплатный цирк. Юрка надолго нас запомнит! И подружка его – фифа, кана­рейка в жёлтом платье, тоже не забудет это пред­став­ление. Если завтра нас не отправят в Сева­сто­поль, то вечером у них опять будет свидание в парке.
– Ян, что ты задумал?
– Не робей, сам увидишь! Ну, держись, Юрка!

Майский южный вечер выдался на редкость душным.В глубине парка на мраморной лавочке сидела парочка. Девушка в светлой шляпке и наки­нутой на плечи кожаной Юркиной куртке. Рядом лежала его фуражка. Юрка в гимна­стёрке с расстёг­нутым белым ворот­ничком, положив голову ей на колени, обнимал её и нежно целовал руки. Она гладила его волосы. Они о чем-то гово­рили, и она зали­висто смеялась.
В сгуща­ю­щихся сумерках мы тихо подкра­лись к ним сзади, со стороны заро­слей вечно­зе­лё­ного парка, и, прячась за кипа­ри­сами и за колю­чими разла­пи­стыми паль­мами, наблю­дали за ними.
– Всё, пора. Роберт, ты готов? Сейчас принесу ходули и мешок, которые я ещё днём спрятал в тех кустах магнолий, а ты жди здесь, только тихо!
Вернув­шись, Ян достал из мешка две сшитые от руки белые простыни. В одной были выре­заны три дырки – два для глаз и одна большая для рта. Достав баночку с фосфором, он обри­совал им края дырок на простыне.
– А теперь, – прошептал он, – держи ходули. Только крепко!
Ян вска­раб­кался по лиане на кипарис и пере­шагнул на стоящие рядом ходули. Накинув на себя простыню с фосфо­ри­че­скими глазами, прошептал: – Я готов! Держи меня крепко и молчи. Всё делаю я.
– Ян, может не надо? – опом­нился я, пытаясь его оста­но­вить и вразумить.
– Пере­стань, не дрейфь, это же шутка! Делай, что я говорю!
Держась за ветви дере­вьев, мы прибли­жа­лись из темноты к лавочке… Я шёл за Яном, вернее под ним, придер­живая ходули.
– Ой, Юрочка! Что это за шум? – встре­пе­ну­лась девушка и крепче прижа­лась к своему спутнику.
– Да не бойся, Мари, это просто ветка хруст­нула. Со мной тебе нечего бояться!
От прибли­жа­ю­ще­гося из темноты шума, хруста веток, девушка вскрик­нула. Огля­нув­шись, они в ужасе замерли…
Из заро­слей на них надви­га­лось что-то огромное, белое, колы­шу­щееся, с жуткими светя­щи­мися глазами и иска­женным ртом. Оно улюлю­кало, гудело, рычало и свистело!
– Приве­дение! – истошно закри­чала Мари.
Юрка выхватил из кобуры револьвер и выстрелил…
На простыне просту­пили тёмные пятна, и она медленно опусти­лась на землю…Из-под простыни, весь в крови, выполз Ян. Одна пуля задела ухо, а вторая навылет простре­лила плечо. Следом за ним, испу­ганный, но живой, выполз я. Юрка был лучшим стрелком в отряде. Но видно, от ужаса и у него рука дрог­нула. Что и спасло нам жизнь.
– Идиоты! – орал он, – я же мог вас обоих застре­лить! Убить вас мало!
И вместо Яна, Юрка с размаху, дал по морде мне. Да так дал, что чуть нос не сломал. Эту историю я надолго запомнил! Мы все вместе долго успо­ка­и­вали Мари, изви­няясь за свою глупую шутку.
Яну от потери крови стано­ви­лось всё хуже. Девушка оторвала от нижней юбки полоски ткани и пере­вя­зала «Приви­дению» плечо и голову.
– А с тобой Ян, я разбе­русь потом, когда очуха­ешься! Тебе пред­стоит ещё перед комис­саром отчи­ты­ваться, где ты был, и что с тобой случи­лось – откуда раны. Но это ваши проблемы, сами цирк устроили – сами и продол­жение приду­мы­вайте. Только не взду­майте моё имя упомя­нуть – хрипел от злости Юрка, – убью обоих! И, обняв за плечи дрожащую подругу, пошёл прово­жать её домой.

Мы прята­лись от жары в Хмельной беседке – в поко­сив­шейся от времени дачной беседке, обвитой (заросшей) колючим, тяжелым хмелем. Мой дедушка, удобно распо­ло­жив­шись в кресле-качалке, прикрыв глаза, вспоминал:
– Вот такая жуткая, глупая история произошла тогда с нами!Я уж и не помню толком, что мы потом врали, где подстре­лили Яна. Время-то было Attention:неспокойное, стре­ляли повсюду. Но, видно, что-то приду­мали и как-то выкру­ти­лись. Ян пару недель прова­лялся в лаза­рете. Ну а дальше, были новые истории! Да, они и до сих пор продол­жа­ются, только уже без нашего друга Юрки. Он в звании комбрига погиб в начале Отече­ственной войны под Киевом.Вот так, моя милая внучка. Ну, а дядю Яна, ты знаешь, – обнимая меня, улыбался дед, Ян всегда при полном параде приез­жает к нам на Октябрь­ские праздники.
– Дедушка, и ты тоже одеваешь свой парадный пиджак с руби­новой звездочкой!
– Да, это Орден Красной Звезды – одна из самых дорогих для меня наград. И встре­чаясь с моими одно­пол­ча­нами за празд­ничным столом, мы часто вспо­ми­наем Граж­дан­скую войну, нашу бесша­башную моло­дость и друга Юрку. Вспо­ми­наем жаркую ночь в Крыму, ходули, приви­дение и девушку в кана­ре­ечном платье. Тогда, всё и было, как во хмелю! Жуткий Сюр в полной Реаль­ности! Удив­ляюсь, как после всего пере­жи­того, я стал худож­ником – и остался реалистом.