---

«Меня инте­ре­сует только чушь…» 
Даниил Хармс – гений «чёрного юмора» и «лите­ра­туры абсурда»

Безумно странный человек по имени Хармс, бунтарь, не призна­ющий никаких рамок и шаблонов. Одна из самых проти­во­ре­чивых фигур в русской лите­ра­туре. Вокруг его персоны до сих пор возни­кают споры, одни считают его умали­шенным, писавшим откро­венную чушь, другие – гением. Он все делал напе­ре­косяк, и жил, и писал - с вывер­тами и не по правилам. Абсурд, черный юмор, бред и эпатаж – это его стихия.

«Меня инте­ре­сует только «чушь»; только то, что не имеет ника­кого прак­ти­че­ского смысла. Меня инте­ре­сует жизнь только в своем нелепом прояв­лении. Герой­ство, пафос, удаль, мораль, гиги­е­нич­ность, нрав­ствен­ность, умиление и азарт — нена­вистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхи­щение, вдох­но­вение и отча­яние, страсть и сдер­жан­ность, распут­ство и цело­мудрие, печаль и горе, радость и смех».
31 октября 1937 года

Даниил Ювачев (Хармс) родился в Санкт-Петер­бурге в 1905 году. Его отец, в прощлом наро­до­волец, проведший долгие годы в ссылке, в конце жизни целиком погру­зился в религию, и сына своего, назван­ного именем одного из пророков – Даниил, воспитал глубоко веру­ющим. Мальчик рос очень способным, в пять лет уже вовсю читал, и его было не оторвать от книг. Получил хорошее домашнее обра­зо­вание, окончил престижную школу Петер­шуле, прекрасно владел немецким и англий­ским языками.
Несмотря на то, что был очень скромным и застен­чивым, Даня с детства отли­чался бурной фанта­зией и любовью к розыг­рышам, и с возрастом это у него, к счастью, не прошло, как бывает у многих.

Хармс – это псев­доним, который Даниил Ювачев придумал себе еще в школе. На самом деле, псев­до­нимов у него было множе­ство, более сорока, но этот – наиболее известный.
Однако жить ему пришлось в суровое время, когда на страну, на его семью и на него самого нава­ли­лись война, рево­люция, голод, репрессии.

После школы поступил в элек­тро­тех­никум, из кото­рого уже через год был отчислен.

«На меня пали несколько обви­нений, за что я должен оста­вить техникум. Насколько мне известно, обви­нения эти такого рода:
1) Слабая посе­ща­е­мость. 2) Неак­тив­ность в обще­ственных работ. 3) Я не подхожу к классу физиологически».

Соци­а­ли­сти­че­ский Ленин­град того времени пред­ставлял собой свое­об­разную фабрику по произ­вод­ству новых людей, живущих в казармах под лозунгом “Время, вперед !” и охотно прини­ма­ющих этот лозунг.

На барри­кады
Мы все пойдем!
За свободу
Мы все пока­ле­чимся и умрем!

Хармс же, даже проживая в комму­нальной квар­тире, умуд­рялся жить своей особой, неза­ви­симой жизнью. На общем фоне он выглядел довольно странно - долго­вязый, похожий на Шерлока Холмса, в кепи, в брюках гольф, с тростью и неиз­менной трубкой.

Совер­шенно непри­ем­лющий для себя физи­че­ский труд, одева­ю­щийся, как аристо­крат, паци­фист, верящий в бога - Хармс оказался совер­шенно несов­ме­стим с совет­ской властью, она ему ничего хоро­шего не дала, и он ее, мягко говоря, не жаловал.
Хармс обладал неза­у­рядной внеш­но­стью и привлекал пред­ста­ви­тельниц прекрасной поло­вины проти­во­по­лож­ного пола, к которым и сам был неравнодушен.

Я не имею больше власти
таить в себе любовные страсти.
Меня натура победила,
я, озверев, грызу удила,
из носа валит дым столбом
и волос движется от страсти надо лбом.

Ах если б мне иметь бы галстук нежный,
сюртук из сизого сукна,
стоять бы в позе мне небрежной,
смот­реть бы сверху из окна,
как по дорожке белоснежной
ко мне торо­пится она.

Я не имею больше власти
таить в себе любовные страсти,
они кипят во мне от злости,
что мой предмет любви
меня к себе не пригла­шает в гости.
Уже два дня не видел я предмета.
На третий кончу жизнь из пистолета.

Ах, если б мне из Эрмитажа
назло сопер­никам-врагам
украсть бы пистолет Лепажа
и, взор направив к облакам,
вдруг перед ней из экипажа
упасть бы замертво к ногам.

Я не имею больше власти
таить в себе любовные страсти,
они меня как лист иссушат,
как башню временем, разрушат,
нарвут на козьи ножки, с табаком раскурят,
сотрут в песок и измечулят.

Ах, если б мне пред­мету страсти
пере­ска­зать свою тоску,
и, разо­рвав себя на части,
отдать бы ей себя всего и по куску,
и быть бы с ней вдвоем на много лет в любовной власти,
пока над нами не прибьют могильную доску.
7 января 1933

Первой его женой была Эстер Руса­кова, особо не инте­ре­со­вав­шаяся его твор­че­ством. Вместе они прожили семь лет, с 1925 по 1932 год, при этом посто­янно ссори­лись, расхо­ди­лись и снова возвра­ща­лись. Для Хармса это была мучи­тельная любовь.

В конце 20-х годов Хармс знако­мится с группой писа­телей-сверст­ников, близких ему по духу, люби­телей гротеска и абсурда В 1927 году они создают группу ОБЭРИУ (объеди­нение реаль­ного искус­ства), ориен­ти­ру­ю­щуюся не на клас­си­че­скую русскую поэзию XIX века, а на аван­гард. Помимо Хармса, туда вошли Забо­лоцкий, Введен­ский, Вагинов, и Бахтерев, сотруд­ни­чали с ними также Олей­ников, Шварц и др. Несо­мненное влияние на твор­че­ство обэри­утов оказал один из осно­ва­телей футу­ризма Велемир Хлеб­ников, у кото­рого они поза­им­ство­вали необычный подход к слову.

Непо­нятные абсур­дист­ские произ­ве­дения обэри­утов в полной мере оценить могли лишь они сами, их публичные выступ­ления подвер­га­лись резкой критике, как анти­со­вет­ские. Карна­вальное шутов­ское пове­дение кате­го­ри­чески не привет­ство­ва­лось. С совет­ской властью шутить не реко­мен­до­ва­лось. Есте­ственно, их нигде не печатали.

Отец Хармса тоже не понимал чуда­честв сына. Подарив как-то ему томик стихов Хлеб­ни­кова, подписал его так: «Моему чокну­тому сыну дарю книгу такого же чокну­того поэта».

В 1928 году Хармса заметил и пригласил на работу С.Я. Маршак, в те годы заве­до­вавший редак­цией детской лите­ра­туры. И Хармс согла­сился, чтобы иметь хоть какие-то сред­ства к существованию.
Детский отдел, распо­ла­гав­шийся на 5 этаже Дома книги, был в те годы, наверное, самым веселым местом в Ленин­граде. Здесь выпус­кали два забавных детских журнала «Еж» (Ежеме­сячный журнал) и «Чиж» (Чрез­вы­чайно инте­ресный журнал).

Собрав­шиеся здесь писа­тели очень любили дура­читься, и безумие здесь не осуж­да­лось, а, наоборот, привет­ство­ва­лось. Хармс попал в свою стихию…

На двери каби­нета редак­тора висел плакат: “График – на фиг!”.

«Весь этот пятый этаж ежедневно и в течение всех служебных часов сотря­сался от хохота. Неко­торые посе­ти­тели детского отдела до того осла­бе­вали от смеха, что, покончив свои дела, выхо­дили на лест­ничную клетку, держась руками за стены, как пьяные».

Такого сгустка талантов в Ленин­граде больше никогда не было - Маршак, Чуков­ский, Зощенко, Хармс, Введен­ский, Олей­ников, Шварц, Житков, Панте­леев… И потря­са­ющие худож­ники-иллю­стра­торы – В.Лебедев, Н.Тырца, Н.Радлов и др. Детская книга того времени была лучшей в мире.

И хотя Хармс, как он сам призна­вался, терпеть не мог детей, детские стихи у него выхо­дили очень добрыми, и детям они нрави­лись. А его фееричные выступ­ления, когда он, читая стихи, одно­вре­менно пока­зывал различные фокусы, приво­дили ребятню в восторг.

“Шарики порхали у него в руках, исче­зали в карманах, ботинках, во рту, в ушах, появ­ля­лись в самые неожи­данные моменты, причем множась на глазах. Часто «выступ­ление» закан­чи­ва­лось тем, что в руках у Даниила оста­вался только один шарик, который оказы­вался… яйцом, сваренным вкрутую. Чтобы дока­зать, что это не шарик, Хармс чистил яйцо и тут же съедал, посыпав солью, которую доставал из кармана…”.

После этого дети долго ходили за Хармсом с раскры­тыми от удив­ления ртами, разгля­дывая его, как волшебника.

В 1931 году выходит поста­нов­ление, в котором жесткой критике подверг­лись Чуков­ский, Маршак и другие детские писа­тели, но глав­ными врагами были назна­чены Хармс, Введен­ский и Бахтерев, которых, продержав полгода в тюрьме и обвинив в анти­со­вет­ской деятель­ности, отпра­вили на несколько месяцев в ссылку в Курск.

«Город, в котором я жил в это время, – писал он о Курске, – мне совер­шенно не нравился. Он стоял на горе, и всюду откры­ва­лись откры­точные виды. Они мне так опро­ти­вели, что я даже рад был сидеть дома. Да, собственно говоря, кроме почты, рынка и мага­зина, мне и ходить-то было некуда… Были дни, когда я ничего не ел. Тогда я старался создать себе радостное настро­ение. Ложился на кровать и начинал улыбаться. Я улыбался до 20 минут зараз, но потом улыбка пере­хо­дила в зевоту… Я начинал мечтать. Видел перед собой глиняный кувшин с молоком и куски свежего хлеба. А сам я сижу за столом и быстро пишу… Открываю окно и смотрю в сад. У самого дома росли желтые и лиловые цветы. Дальше рос табак и стоял большой военный каштан. А там начи­нался фрук­товый сад. Было очень тихо, и только под горой пели поезда».

Вернув­шись из ссылки, Хармс издает еще несколько детских сбор­ников, а для себя и друзей начи­нает писать прозу, которая принесет ему славу лишь после смерти.

В 1933 году Хармс встре­ча­ется с Мариной Малич, на которой спустя год женится. И хотя Хармс часто изменял ей, они очень любили друг друга и вместе пере­жили тяже­лейшие времена.

Если встре­тится мерзавка
на пути моём — убью!
Только рыбка, только травка
та, которую люблю.
Только ты, моя Фефюлька,
друг мой верный, всё поймешь,
как бумажка, как свистулька,
от меня не отойдешь.
Я, душой хотя и кроток,
но за сто прекрасных дам
и за тысячу красоток
я Фефюльку не отдам!

Фото Марины Малич Галеев-Галерея

Благо­даря ее воспо­ми­на­ниям, сохра­ни­лось много инфор­мации о Хармсе.

В 1937 году детскую редакцию закрыли, многие сотруд­ники были репрес­си­ро­ваны. Мате­ри­альное поло­жение Хармса стано­вится очень тяжелым.

Есть у Хармса такая детская песенка, оказав­шаяся для него пророческой:

Из дома вышел человек
С дубинкой и мешком
И в дальний путь,
И в дальний путь
Отпра­вился пешком.

Он шел все прямо и вперед
И все вперед глядел.
Не спал, не пил,
Не пил, не спал,
Не спал, не пил, не ел.

И вот однажды на заре
Вошел он в темный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез.

Но если как-нибудь его
Случится встре­тить вам,
Тогда скорей,
Тогда скорей,
Скорей скажите нам.
1937 г

Так же, как и герой своей детской песенки, Хармс однажды исчез, и больше его не видел никто.
В августе 1941 года, когда Ленин­град нахо­дился под угрозой захвата немцами, Хармс был арестован, на него поступил донос от Анто­нины Оран­жи­ре­евой, бдительной интел­ли­гентной совет­ской граж­данки о распро­стра­нении «клевет­ни­че­ских и пора­жен­че­ских настроений».

Из дома вышел человек…
Вся комната в дыму,
А в дверь стучат,
А в дверь стучат,
На этот раз - к нему!

О чем он думает теперь,
Теперь, потом, всегда,
Когда стучит ногою в дверь
Чугунная беда?!
1969, «Легенда о табаке. Памяти Даниила Хармса», Алек­сандр Галич.

Даниил Хармс. Портрет работы В. Грин­берга, 1941 г.

Его ждал верный расстрел. Но в его личном деле уже значи­лось психи­че­ское забо­ле­вания, которое ему диагно­сти­ро­вали во время призыва, перед началом советско-финской войны. Тогда Хармс, чей характер и убеж­дения были совер­шенно несов­ме­стимы с военной службой, прошту­ди­ровав кучу работ по психи­атрии, убеди­тельно симу­ли­ровал безумие.

В резуль­тате вместо расстрела он оказался в психи­ат­ри­че­ской тюремной боль­нице, где и умер от голода 2 февраля 1942 года.

Ведите меня с завя­зан­ными глазами.
Не пойду я с завя­зан­ными глазами.
Развя­жите мне глаза, и я пойду сам.
Не держите меня за руки, я рукам волю дать хочу.
Рассту­пи­тесь, глупые зрители, я ногами сейчас шпыняться буду.
Я пройду по одной поло­вице и не пошат­нусь, по карнизу пробегу и не рухну.
Не перечьте мне. Пожалеете.
Ваши трус­ливые глаза непри­ятны богам.
Ваши рты раскры­ва­ются некстати.
Ваши носы не знают вибри­ру­ющих запахов.
Ешьте - это ваше занятие.
Подме­тайте ваши комнаты - это вам поло­жено от века.
Но снимите с меня бандажи и набрюшники,
Я солью питаюсь, а вы сахаром.
У меня свои сады и свои огороды.
У меня в огороде пасется своя коза.
У меня в сундуке лежит меховая шапка.
Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма.
8 января 1937

Источник: https://kulturologia.ru/blogs/150817/35629/

---