---

1.
Прямая есть крат­чайшее рассто­яние между двумя точками.
ЭВКЛИД

Логика! Ты проводник по лаби­ринту бытия, ты самый надёжный способ отыс­кания неви­ди­мого глазу, пред­по­ла­га­е­мого, ты самый верный метод познания истины.
Опираясь на бесспорные факты или аксиомы, обобщая очевидное и развивая пред­по­ла­га­емое, ты уста­нав­ли­ваешь, утвер­ждаешь скрытую от взгляда истину, иногда, удиви­тельную, невероятную.
Логи­че­ская цепь всегда проста и триви­альна, но в конце её может возник­нуть самое неожи­данное и неправ­до­по­добное итоговое звено.
Вот просле­дите моё рассуждение:
«Боль­шин­ство нормальных, физи­чески и психи­чески здоровых людей любили, т.е. испы­тали первую любовь.
Возможно, этот факт не требует дока­за­тельств, но его можно уста­но­вить и он уста­новлен обоб­ще­нием устных опросов пред­ста­ви­телей обоих полов. (Из ста опро­шенных девя­носто девять отве­тили утвер­ди­тельно, при одной воздер­жав­шейся). Этот факт подтвер­жда­ется социо­ло­ги­че­скими иссле­до­ва­ниями отече­ственных, амери­кан­ских и швед­ских коллег среди работниц чикаг­ских кафе, участ­ников испан­ских коррид, тружениц полей совхоза «Максим Горький» и футбо­ли­стов Тбилис­ского Динамо. Этот факт нашёл подтвер­ждение в древней и совре­менной лите­ра­туре (Вергилий, Вершвов­ский, Ли Бо, Маяков­ский, Пушкин, Тургенев, Симонов, Евту­шенко, Ширали, Турсун­заде, и проч., и проч., и проч.).
«Следо­ва­тельно, с огромной степенью веро­ят­ности можно пред­по­ло­жить, у боль­шин­ства людей была первая любовь».
Далее давайте развернём, разо­вьём этот тезис. «Мы говорим о первой любви, а разве это не озна­чает, что допу­стимо суще­ство­вание и второй любви, а возможно, и третьей, и четвертой, и т. д., и т. д.
А тогда: «Возможно, любовь многократна!»
А тогда: «Веро­ятнее всего, подобно временам года, дня, и проч., в жизни чело­века любовь – явление пери­о­ди­че­ского харак­тера. А значит у неё есть и период, и ампли­туда. Продол­жи­тель­ность периода может быть самой различной (см. графики прило­жения), может даже и превы­сить продол­жи­тель­ность всей чело­ве­че­ской жизни (случай возможный и, к сожа­лению, не редкий) и тогда, в этом случае, данный инди­видом не успеет пере­жить свою первую любовь. (См. график №3 прило­жения). При этом характер изме­нения силы любви, её ампли­туды (см. линии В, С и D.) может быть самой разной формы.
Но, если период возник­но­вения любви меньше продол­жи­тель­ности жизни, то это значит, что любить можно и один раз, и два раза, и неод­но­кратно. (См. график №2 прило­жения), можно и одно­вре­менно с неко­торым сдвигом по фазе.
Из школьной программы по мате­ма­тике, я надеюсь, Вы еще помните, что такое период процесса и что такое его фаза.
Ах, эти мате­ма­ти­че­ские термины, как-то совсем неуместны в нашем случае, но, внимание, чита­тель! Еще минуту внимания и терпения; теоре­ти­че­ские выкладки уже закан­чи­ва­ются. Через пол стра­ницы я начну свою повесть о любви.
Стати­стика утвер­ждает, что чаще (восемь­десят девять случаев из ста) первая любовь (не мате­рин­ская, не к Родине, не к рыбной ловле или чему другому, а к нашим возлюб­ленным) случа­ется или возни­кает у нас в раннем возрасте, чаще до двадцати лет. Это подтвер­ди­лось и данными моих собственных наблю­дений, и социо­ло­ги­че­скими иссле­до­ва­ниями метро­логов объеди­нения «Азимут». Косвенное подтвер­ждение этому легко найти и в худо­же­ственной лите­ра­туре: Сула­мифь, Ромео и Джульетта, и т. д., и т.д.
Обобщая, нетрудно прийти к выводу:
Впервые мы влюб­ля­емся в возрасте до двадцати лет.
Веро­ят­ность этого вывода W = 8:1 я принял из простей­шего расчёта:
W = 89 : (100 — 89).
Или, упрощая пропорцию, получим: W =8: 1
А если это так, то, скорее всего я полюбил впервые в 1955 году, когда мне испол­ни­лось уже девят­на­дцать лет. Случи­лось это ранней весной в Ленин­град­ском стро­и­тельном техни­куме на занятии по теоре­ти­че­ской механике.
Вот как это произошло.
Я размышлял о своих любимых лите­ра­турных героях, и о том, что уже прочёл много книг, и что узнал из них много инте­рес­ного, и о том, что сам теперь мог бы сочи­нить что-нибудь зани­ма­тельное и необычное. Я давно уже читал только те книги, которые напи­саны хорошо, и насла­ждался хорошей прозой, но однажды я решил, что лучшая проза это уже поэзия, и увлёкся поэзией. Я насла­ждался её музыкой и пил её жар и прохладу, дышал её воздухом. Я удив­лялся поэтам, живущим и давно умершим, и удив­лялся тому, что все мы изме­ни­лись и не изме­ни­лись, и все волну­емся от мыслей неожи­данных (давно забытых) и от тех же настро­ений, прошедших со временем, давно ушедшим. Я полюбил поэзию, потому что поэзия подобна музыке. А однажды я решил, что лучшая поэзия – уже музыка. И я полюбил музыку, и пил её мудрость и гармонию, и плыл по её волнам, и уплыл уже далеко, когда заметил, что сижу все еще в ауди­тории на прак­ти­че­ских заня­тиях по теоре­ти­че­ской меха­нике. Я прислу­шался и услышал голос моей сокурс­ницы, и узнал, что речь идёт о диаграммах Кремоны. и тогда я вгля­делся в отве­ча­ющую у доски, в мою соседку по парте, Галку Сизову, и заметил, уже не в первый раз, что лицо у неё красивое, а ноги чуть полно­ваты… Но мне всегда нрави­лись именно такие ноги! К сожа­лению, я тогда не понял, я тогда даже пове­рить не мог, что так просто пришла ко мне моя первая любовь, Чита­тель. Но вскоре это стало совер­шенно очевидно.
В то лето я зани­мался акаде­ми­че­ской греблей в гребном клубе «Красное Знамя», а мои роди­тели уехали на Юг отды­хать, и я жил один в старой квар­тире на Лермон­тов­ском проспекте.
Я очень скоро понял, что люблю.
Галка всегда молчала по утрам; а я спрашивал:
– Ты меня любишь, Галка? Любишь? Любишь?
А Галка не отве­чала. А потом, одев­шись, я вместе с ней приду­мывал, что сказать её роди­телям завтра, чтобы Галку опять отпу­стили на ночь, и никак не мог ничего приду­мать, потому, что уже все возможное мы давно приду­мали и больше уже ничего не приду­маешь. Впрочем, неделю назад нам тоже каза­лось, что больше уже ничего не придумаешь.
Клянусь! Это была любовь. Моя первая любовь, почти безот­ветная любовь.

2.
«Сумма смежных углов равна 2d».
ЭВКЛИД

О логика! – компас плавания в простран­стве окру­жа­ющих меня событий, прав­дивый и надёжный друг вечеров моих; ключ к тайникам истины; не будь тебя, как отыс­кать мне свою первую любовь в вере­нице давно ушедших и забытых дней? Ты вдох­но­вила меня на поиск, и труды мои не были тщет­ными. Но… продолжим наши рассуждения.
Итак, мы оста­но­ви­лись на том, что любовь есть явление пери­о­ди­че­ского харак­тера, а, следо­ва­тельно, возможно опре­де­лить вели­чину периода (время, прошедшее между нача­лами первой и второй любви); и я занялся этим, и окунулся в реку воспо­ми­наний о днях давно ушедших, и поплыл вспять а может быть вперёд, по её водам чистым и туманным, давно утёкшим куда-то безвозвратно.
На осно­вании пред­ше­ству­ющих рассуж­дении и выкладок я мог пред­по­ло­жить, что в прошлом у меня могла случиться и вторая любовь (веро­ят­ность этого пред­по­ло­жения 4:1). Я, не торо­пясь, после­до­ва­тельно, день за днём вспо­минал проис­шедшее со мной за пятна­дцать последних лет, и вспомнил. Я вспомнил, что любил еще раз. Да, да, я полюбил вторично но случи­лось это не наяву, а во сне. В ту пору я был солдатом. Шёл уже второй год моей службы в армии.
Я спал в кара­ульном поме­щении на тулупе, положив под голову подсумок с пустыми обой­мами. Я всегда брал на пост только два патрона – легче носить подсумок на ремне. Я не был трусом, но служака был плохой, а потому находил удоволь­ствие в мелких нару­ше­ниях устава. В ту ночь я крепко спал, потому что мне не удалось выспаться перед нарядом, да и преды­дущую ночь я не спал совсем. А все произошло из-за Володи Нико­лаева. Наверное, Володя любил эту Лёлю, и наверное сперва стоит расска­зать о том, что случи­лось у нас в гарни­зоне не в эту, а в преды­дущую ночь, и вот почему:
Преды­дущая ночь была тёплая и могла быть очень тихой. А я сидел на дере­вянном крыльце казармы, в которой спала моя рота. Я сидел, накинув шинель на голые плечи, и курил и думал о доме.
Я курил и глядел на осве­щённое фонарём простран­ство перед казармой, и приметил, что из шести дверей доща­того солдат­ского туалета, что напротив, пять – непо­движны, а одна, первая, все время хлопает и скрипит, будто в неё стучит кто-то изнутри. Странно это. Почему это проис­ходит: ведь все двери не заперты, и ветра нет.
Я докурил папи­росу. Спать не хоте­лось. Я пошёл посмот­реть, в чем тут дело.
Я подошёл к туалетам и распахнул первую дверь. Я пред­по­лагал, какую-нибудь пустячную причину. Но с тревогой и необъ­яс­нимым страхом вдруг увидел, что в темноте туалета, под потолком, что-то висело, да не что-то, а человек, мой друг, солдат, Володя Николаев.
Я испу­гался не на шутку. Я бросился бежать через площадку для постро­ений, вбежал в казарму, и растолкал дремав­шего у тумбочки дневаль­ного Колю Стоко­ляса, из второго взвода, и вдруг почув­ствовал, что голос у меня пропал. Все же я выдавил из себя эти слова, от которых по спине моей пробежал мороз. Я прошипел в лицо Стоко­лясу: «Нико­лаев пове­сился!», и пере­дохнул немного, и стало легче в горле. И я уже смотрел, что произойдёт от слов моих со Стоко­лясом. Но со Стоко­лясом ничего не произошло. А Стоколяс сказал мне очень недо­вольно, но спокойно и мягко: «Тю, хиба ж ты не знаешь? Да то ж дэжур­ному по роти докла­дають. Та нэ поло­жено…». И что-то еще говорил ефрейтор Стоколяс, а я уже бежал обратно, к Володе Николаеву.
Володя Нико­лаев висел на брючном ремне, затя­нув­шемся на его горле. Конец ремня, пропу­щенный через пряжку был прибит к стро­пильной балке двумя боль­шими гвоз­дями. Я попро­бовал припод­нять Володю, но он пока­зался мне очень тяжёлым, словно налитый свинцом. Подняв­шись выше по попе­речным доскам стены, я попро­бовал отодрать конец брюч­ного ремня от балки, но и это мне не удалось.
Злой и спокойный напра­вился я в казарму, и на крыльце повстречал дежур­ного по роте сержанта Марценюка.
– Товарищ сержант, вот в этой, в первой…! Но сержант Марцецюк был занят, он поправлял подво­рот­ничок, а мне сказал так… между прочим:
– Та лягайтэ спать. Я вже знаю, тай доложу кому следуеть.
И тогда я вдруг заорал. Я орал долго так, что Марценюк сперва даже огля­нулся и чуть задер­жался. А из казармы на мой крик уже выбежал Сашка Хадикян и еще кто-то; и мы вдвоём с Сашкой вынули Володю Нико­лаева из петли, и было еще не поздно. И мы понесли Володю в казарму, а вся рота уже не спала.
А Володя открыл глаза. А мы дрожали от радости и страха. Никто ведь уже не верил, что он живой, хотя и в смерть его мы еще не успели пове­рить. Сейчас я пред­по­лагаю, что Володю Нико­лаева спасло то, что брючный ремень недо­ста­точно затя­нулся в тесной метал­ли­че­ской пряжке.
А тогда рота ликовала.
А худенький Абдул­лаев плакал и улыбался.
А Володьке было плохо, и его отнесли в санчасть к подня­тому кем-то нашему врачу лейте­нанту Веденину.
А я уже направ­лялся к умываль­нику помыть запач­канное плечо и руки, когда увидел шага­ющих в «ногу» сержанта Марце­нюка и стар­шину Васильева.
Мне было напле­вать на них. А в голове моей пели оркестры. С чего это Володька так? Возможно – это он из-за Лёли…
И я пытался пред­ста­вить себе ее, ту Володь­кину Лёлю, и не мог; и пытался пред­ста­вить себе, как это Володя любит ее, и тоже не мог. Я вернулся в казарму, но спать не хоте­лось. В ту ночь, веро­ятно, не спалось многим. А на утреннем разводе меня назна­чили в караул на третий пост. Это двух­сменный пост на антенном поле, а мне доста­лась вторая смена. Я не стал отды­хать после обеда, а потому так быстро заснул в кара­ульном поме­щении. Я спал, и мне снилась любовь: моя вторая любовь.
И снилось мне:
…низкий дом дере­вянный, поросший сиренью, с калиткой скри­пучей и узкой, с крыльцом, что уже обвет­шало, мне снился.
А в сенях – полные ведра. А в горнице – пахнет геранью.
А на низкой кровати, в дальнем углу, поджав босые ноги, просто­во­лосая молодая женщина, похожая на нашу соседку Клаву, разло­жила карты и гадает на пико­вого валета. Пиковый валет – это я, конечно же.
А сытый кот трётся о её круглые колени и урчит, и щурится, как положено.
А, заслышав меня, кот броса­ется к окну, а она смотрит на меня и назы­вает моё имя.
А лицо у неё доброе, красивое и бездумное.
А моя голова идёт кругом. А сердце стре­мится выско­чить, как положено.
А дальше вечное счастье, которое приду­мать себе я не умел.
Так снилось мне.
Клянусь, это была любовь, насто­ящая любовь, и я пронёс её сквозь годы службы. Как часто я вспо­минал ее! Да никогда не забывал, до сих пор память о ней в моем сердце.

3.
«Треугольник — это много­угольник с
наименьшим коли­че­ством сторон».
ЭВКЛИД

О, логика – пред­теча открытий, метод познания самого себя и окру­жа­ющих явлений, путь прямой и един­ственный. Разве не с твоей помощью уже дважды я нашел любовь в своей, каза­лось, скучной и одно­об­разной жизни. Как без тебя я б узнал о себе такое?
Но не будем отвле­каться, продолжим наши рассуждения.
Итак – мною уже дока­зано теоре­ти­чески и подтвер­ждено примером, что любовь есть явление пери­о­ди­че­ское, и период моей любви не велик и равен трем годам и одному месяцу. А это значит, что третья любовь, как явление, должна была начаться в начале июля (если считать периоды равными), когда мне испол­нится двадцать пять лет (веро­ят­ность моего пред­по­ло­жения W = 2:1).
Данные моих рассуж­дении и вычис­лений я свел в таблицу, которую привожу ниже (см. прило­жение № 2).
Здесь следует пояс­нить вели­чину коэф­фи­ци­ента веро­ят­ности явлений (W). В первом случае я принял его равным 8:1 по стати­сти­че­ским данным (89 из 100, т.е. 89:11 или 8:1), в даль­нейшем, я считаю, что веро­ят­ность с каждым случаем умень­ша­ется в 2(N–1) раз. Это пред­по­ло­жение чисто эмпи­ри­че­ское, но, тем не менее, право­мерно, как и прочие эмпи­ри­че­ские формулы.
Формула коэф­фи­ци­ента веро­ят­ности тогда
W = 8 : 2(N– 1), где N – номер случая (периода).
Итак, третья любовь пришла ко мне точно в рассчи­танный мною день в Крыму, в июле, хотя веро­ят­ность этого события была всего лишь 4:1. .(W=8:2(N– 1) = 4:1).
Я до сих пор храню в памяти каждый день той любви,
и то крым­ское лето, и тот пляж, и ту горячую гальку,
и рвущиеся в небо поло­сатые матер­чатые тенты;
а еще безгра­ничное солнце в небе, и море у ног моих,
а еще заго­релые руки и косы твои,
а еще глаза твои почти жёлтые днем, и волосы, что ночами подобны неви­данной мною и возможно не суще­ству­ющей шелко­ви­стой траве, – я храню в своем сердце»
Я храню в своем сердце каждый день прове­денный с тобой, каждый день моей самой главной любви.

4.
«Ax, плачет плясунья, и плещутся плески. Как в пляске на плечи монисто, монисто. В слезах полу­шалок, задра­лась юбчонка. Как плачет плясунья, и нет утешенья. А я на скамейке у летней эстрады, где девушка плачет, и люди гуляют. А я наблюдаю за ножкой плясуньи, а ножка прекрасна, поверьте, поверьте».

А лето было в том году необычное, и погода стояла какая-то особенно ясная и особенно голубая.
А мне тогда уже шёл двадцать пятый год, и я только месяц назад демо­би­ли­зо­вался из армии.
Я помню и всегда буду помнить то лето. Я помню каждый день, и каждый час той сказочной были. Помню, как приехал в Гурзуф и снял комнату с низким окном в посёлке Артек. Комнату я снял на двоих, потому что через день из Москвы ко мне должен был приле­теть мой товарищ по службе в армии Сашка Грин­берг. Мы жили легко безза­ботно. А потом Сашка позна­ко­мился с беленькой девушкой Надей и уехал с ней в Москву: а Надя перед отъездом позна­ко­мила меня с Ириной. Ирина танце­вала на летней эстраде в Мисхоре и…
Впрочем, я обо всем этом еще напишу отдельную повесть, а сейчас вернёмся к начатым рассуж­де­ниям. Мне еще надлежит опре­де­лить понятия: плато­ни­че­ская любовь, безот­радная, безро­потная, един­ственная, чистая, плот­ская, продажная, беско­рыстная, злая, страшная и т. д. и т. п. Мне еще надлежит найти единицу изме­рения ампли­туды, любви, её силы, а также опре­де­лить зави­си­мость периода от харак­тера, темпе­ра­мента, здоровья и прочих объек­тивных пара­метров субъекта.
Но пока оставим теорию. Ведь я пишу о себе и о годе одна тысяча девятьсот семи­де­сятом, в котором живу и пишу эти строки. За окном уже осень, осень тысяча девятьсот семи­де­ся­того года.

5.
«Что за мелодия с самого утра пресле­дует меня, и обго­няет меня и кружит надо мной, и непре­станно звучит в моей голове? Очень старая мелодия, но я её слышу впервые, а потому и дышу ею, и шагаю по улицам её повторениями».

В этом году испол­ня­ется сто лет со дня рождения Вели­кого Ленина, сто пять­десят лет со дня рождения Фридриха Энгельса и двести лет со дня рождения Людвига Ван Бетхо­вена. В этом году испол­ня­ется трид­цать пять лет мне, но это не имеет ника­кого значения. Разу­ме­ется, никто кроме меня празд­но­вать мой день рождения не станет, и порт­ретов моих рисо­вать, конечно же, не будут, и правильно сделают, ибо ничего приме­ча­тель­ного за всю свою жизнь я не совершил, а лицом я вовсе не красавчик.
Но, сам я часто думаю, как провести этот день, и даже составил что-то вроде программы дня. И я решил, что встану очень рано и, пока не ходят трамваи, пойду пешком по городу. Я пойду к школе дорогой, которой ходил в детстве и юности, потом по набе­режной Крюкова канала до реки Мойки, от Мойки через площадь Труда по набе­режной Невы до Марсова Поля к Вечному Огню. И, как когда-то в детстве и юности, когда еще и Вечного Огня не было на Марсовом Поле, прочту все надписи на камне и все имена и даты. И, как в юности, вычислю по датам возраст каждого похо­ро­нен­ного и сравню со своим возрастом, и удив­люсь тому, что многих я уже пережил. (Конечно же ничего подоб­ного в свой день рождения я не вытворял. Ах, ничем мой день рождения не отли­чался бы от прочих дней, если б не обычные в этих случаях формаль­ности и проис­ше­ствие, случив­шееся в поне­дельник, на следу­ющий день после него. Но об этом позже.
Итак, я пред­по­лагал, что прочту все имена, высе­ченные на гранитных плитах Марсова Поля. И уже не в первый раз явятся мне живыми те, что отдали свою жизнь за меня, и отзо­вутся в сердце, и скажут что-то, а что, я не знаю – и не узнаю, как не узнал и многое другое. (Наверное, поздно уже гово­рить о том, что нельзя ничего отда­вать за другого, не спросив его, нужна ли ему такая жертва, станет ли он счаст­ливее от неё). Но тогда я так не думал. Я соби­рался пере­чи­тать все надписи на граните, которые и без того помнил наизусть. Я пред­по­лагал, что утро будет чистым, небо будет безоб­лачным, а город, как всегда, светлым и высоким, и я губами прикос­нусь к его прохладе; навстречу первым утренним трам­ваям пройду по улицам, умытым и прозрачным.
Так думал я о своем дне рождения, и удив­лялся, что уже трид­цать пять лет живу на земле, и уже трид­цать пять лет солнце и воздух, зимы и осени, – все миро­здание, и то, что создано чело­ве­че­ским разумом, весь земной шар и вся вселенная – не что иное, как среда, в которой я живу и которой удивляюсь.
А потому все окру­жа­ющее каза­лось мне особенно привлекательным.

6.
«А мелодия была проста. Одна и та же тема повто­ря­лась много­кратно и новые оттенки слышал я в ней. А потом все начи­на­лось сначала, и мелодия каза­лась беско­нечной, и распо­ла­гала к раздумью».

Сегодня, когда я пишу эти строки, мой день рождения уже давно позади. Давно позади поздрав­ления мест­кома, давно позади добро­же­ла­тель­ство на лицах сослу­живцев, давно позади и то проис­ше­ствие, о котором мне пред­стоит еще рассказать.
В поне­дельник домой с работы я возвра­щался пешком, а прошедший день моего рождения мне вспо­ми­нать не хоте­лось. . Я думал о моем совре­мен­нике, кото­рого знал по книгам совре­менных авторов. А совре­менник мой был прими­тивен, как в романах Всево­лода Коче­това. И книг инте­ресных он не читал (все только спра­воч­ники да учеб­ники), и музыку не слушал. Все свободное время он думал о произ­вод­стве, на котором заси­жи­вался допоздна. А в любви он объяс­нялся по-дурацки: с колеса гигант­ского авто­мо­биля, или в гудящем цеху, или на проф­со­юзном собрании. А еще он всегда не понимал чего-нибудь такое, что все вокруг пони­мали. А еще обяза­тельно женщина или старый рабочий «откры­вали глаза» ему на все это, и он начинал пони­мать. Вообще я всегда знал, я был уверен, что мои совре­мен­ники, те, что акку­ратно приче­санны, очень вежливы и, особенно, те, что не умеют плясать, а хорошо танцуют фокс­трот или (не дай Бог) буги-вуги — насто­ящие подлецы, а вот те, которые умели плясать — совсем другое дело.
В этих разду­мьях я добрался до дому и уже поужинал, но, должно быть, от одино­че­ства мне все-таки хоте­лось еще чего-нибудь съесть.
А вечер влезал ко мне сквозь окна, вползал сквозь цифер­блаты часов, тика­ющих на руке, на стене и на пись­менном столе. Вечер медленно наполнял комнату пустотой; но он был ощутим. Он обво­ла­кивал мои ноги и ножки кресла…
Я допил бутылку «Цинан­дали», начатую еще в воскре­сенье, и теперь очень хоте­лось есть. Можно было доесть кусок воскрес­ного торта, но на кухне, где он стоял всю ночь, было жарко, и, веро­ятно, крем уже испортился.
Я думал о том, как хорошо, что знакомых себе выби­раем не мы сами, а случай; иначе, что знали бы мы о людях…
И еще о разном я думал.

7.
«За краем рампы, рампы пыльной, блед­нели лиц прозрачных осы, и призраком скита­лась осень по неза­кон­ченным стихам, а я прозрач­ность постигал».

Теперь мелодия кончи­лась. И грустью и светом каким-то напол­ни­лась комната. Должно быть, это звуки преоб­ра­зи­лись в странный свет. А еще волнение какое-то оста­лось от музыки. И я долго сидел непо­движно в тишине. И захо­те­лось мне спать. И я задремал в кресле, но дремал недолго, а, проснув­шись, я вспомнил, что уже поне­дельник и уж восемь пробило. День уходил, но времени было доста­точно на то, чтобы случи­лось то, что случи­лось. Вечер соби­рался быть еще очень длинным, когда зазвонил телефон. Я взял трубку и услышал, что звонит Игорь Козлов. А Козлов – это поэт, не тот, который умер, но такой же, даже лучше, а его друг Володя Ганцев рабо­тает в ЦКБ «ВЫМПЕЛ».
Я сам не знаю, почему разрешаю своим знакомым и друзьям прихо­дить ко мне в любое время и оста­ваться на ночь. Но так уж пове­лось, ведь у меня отдельная двух­ком­натная квар­тира, а живу я пока в ней один.
А дальше случи­лось вот что:
Я ждал Игоря и Володю.
До прихода гостей я прибрал комнаты, пере­смотрел весь свой наличный капитал, и оказа­лось у меня в кошельке всего один рубль и три двадца­ти­ко­пе­ечные монеты. Особого угощения на эти деньги не купишь, а потому я решил в магазин совсем не ходить, а просто сел в кресло и долго ждал гостей и дождался.
Первым пришел поэт Игорь Козлов с очень приятной девушкой и принес бутылку перцовки. Если помните, в мага­зинах города в те дни никакой другой водки не было. Игорь был элегантен, как конфе­рансье, старался гово­рить приятным бари­тоном, но все время чихал, наверное, простудился.
Ах, в Ленин­граде просту­диться не трудно.
Мы сели за стол и начали пить перцовку без закуски. А когда Игорь чихал, девушка смея­лась и гово­рила, что надо поню­хать специ­альный карандаш от насморка.
Она гово­рила серьезно, а Игорь все шутил; а потом мы все втроем смея­лись, потому что разговор полу­чался забавный.
Она говорила:
– У тебя есть такой карандаш?
– А ты что? Хочешь запи­сать мне свой адрес?
– Нет, другой карандаш.
– Ну-у, другой конечно есть, только это далеко не карандаш.
– Вот и понюхай его.
– Это очень трудно сделать. Длина шеи не позво­ляет, коротка-с несколько.
Я пил перцовку и смеялся. А Игорь и девушка тоже смея­лись. А Игорь смеялся и чихал. А позже пришёл Володя Ганцев и принёс еще две бутылки перцовки.
— Цветов не было, — как бы изви­нился он, и рассказал о том, как только что позна­ко­мился с чудной девушкой Любой, пригласил, было, её в наше избранное обще­ство, но, к счастью, вовремя у знал, что она какая-то повариха.
— Царь Салтан тоже вроде бы пова­рихой брез­говал, — заметил Игорь.
Володя тоже был одет, как на приём к послу, и улыбаясь приятно и расска­зывал, как отде­лался от этой пова­рихи и приехал ко мне просто так, с перцовкой.
— Только пова­рихи нам недоставало.
А Игорь все чихал, и я дал ему поло­тенце, вместо носо­вого платка, а он все чихал; и тогда девушка прого­во­рила: грустно со вздохом:
– Знаешь, у меня дома есть такой карандаш.
А Игорь сказал:
– Ну, знаешь, этого уж совсем не может быть.
И мы опять смея­лись вчет­вером, а Володя разливал перцовку по рюмкам и угощал девушку кусочком скис­шего воскрес­ного торта.
А потом Игорь спросил меня, могу ли я дать ему чистое постельное белье.
А Володя уже спал в кресле, сняв галстук и туфли.
А девушка соби­ра­лась домой.
Я дал Игорю простыни и подушку, а сам пошёл спать в другую комнату. Было еще не поздно, но я лёг спать и спешил заснуть, потому что у нас очень тонкие пере­го­родки, и мне не хоте­лось мешать Игорю. Но я все равно слышал, как девушка гово­рила, стараясь не шуметь, что ей пора домой. А Игорь хрипел страшным шёпотом:
– А ты что думала раньше? Наелась торта, напи­лась перцовки, а теперь что?!
Потом девушка стала жалобно попис­ки­вать, а может, и не жалобно, а Игорь сопел и раздра­жённо говорил что-то.
А потом слышно было, как падала на пол её одежда.
А девушка все попис­ки­вала приглу­шённо. У нас такие тонкие пере­го­родки, что я никак не мог заснуть. И чтобы не думать о девушке, которая уже, наверное, никуда не спешила, я решил продол­жить свои рассуж­дения, о которых уже расска­зывал на первых стра­ницах этой повести.
Конец третьего периода (начало моей четвертой любви) должен был совпасть и совпал с пребы­ва­нием моим под Ростовом на Дону, в станице Аксай­ской, где я работал топо­графом в небольшой геоло­ги­че­ской экспедиции.
В моем окру­жении не было сверстниц. Круг моих знакомых был узок, а новые знаком­ства мне не случа­лись, но я должен был по моим расчётам полю­бить кого-то именно в это лето, и я полюбил.
Вот как это было:

8.
Как долго дотле­вает лето…
ВИКТОР ШИРАЛИ

В моё окно нагло светил белый нега­снущий ленин­град­ский фонарь. Я отвер­нулся к стене, которая изредка вздрагивала.
Мелодия стала уже чуть разли­чимей, но все еще как бы угадывалась.
И вот я иду уже по Ростову на Дону, в котором давно не был.
Я шёл по Ростову на Дону, присмат­ри­ваясь и прислу­ши­ваясь, и вдруг услышал далекие похо­роны. Где-то вдали духовой оркестр изливал на млеющий от жары город величие и печаль чужого горя. Я вслу­ши­вался в скорбное звучание медных труб и гобоя, и старался держаться в тени, потому что солнце сильно пекло. Но, каза­лось, я не только видел, но и слышал все проис­хо­дящее под этим жарким безоб­лачным небом.
Духовой оркестр шёл вверх по гори­стой улице.
Впереди шагал бара­банщик. За ним – литавры и трубы, трубы, трубы большие и маленькие, валторна, гобой, тромбон, кларнет, еще труба, и самая большая медная труба, на плече здоро­вен­ного багро­вого трубача.
Рыжий поляк в конфе­де­ратке бережно, в кончиках пальцев держал тонкую флейту. А чуть дальше, сразу за духовым оркестром, два скри­пача враз взма­хи­вали тонкими смыч­ками, враз поды­мали и опус­кали тонкие брови.
Скорбный барабан вступал редко и отча­янно, так что девушка, обни­мавшая трубача за багровую шею, вздра­ги­вала, клонила голову набок и, закрыв глаза, повто­ряла чуть нараспев попе­ре­менно две фразы, то одну, то другую: «Не пью вино, не пью вино…» или «Только не это, только не это…» – веро­ятно подра­зу­мевая что-то прекрасное или просто репе­тируя какую-то роль.
Солнце палило нещадно. Плакала флейта. Оркестр выша­гивал медленно в ритме реквиема.
Каза­лось, стены каменных домов колы­ха­лись подобно флагам на ветру, должно быть от звуков реквиема, потому что ветер был очень слабый, а порой ветра совсем не было.
Хоро­нили дирек­тора парик­ма­хер­ской, который лежал спокойно на медленно движу­щемся помосте; в светлом пару­си­новом костюме. (Было очень жарко).
Сильно пахло цветами, что покры­вали весь помост и свеши­ва­лись гирлян­дами до самой земли
Директор, должно быть, злился на муху, беспечно ползавшую по его блед­ному лбу, но, как я уже говорил, лежал спокойно.
Прямо за помо­стом правиль­ными рядами двига­лись дамские мастера шестой парик­ма­хер­ской, в халатах и без халатов. За ними – мужские мастера, девушки-ученицы, убор­щицы в белых косы­ночках с потёр­тыми кошёл­ками и свёрт­ками, два совме­сти­теля в сером и ревизор управ­ления быто­вого обслу­жи­вания с зонтом и черным портфелем.
Молодая жена покой­ного, согласно его заве­щанию, воссе­давшая на мото­цикле марки «Ява» в костюме мото­гон­щицы, замы­кала шествие.
Процессия двига­лась по круто восхо­дящей улице, совер­шенно пустынной и безмолвной. Все окна её домов были зако­ло­чены цветной фанерой от старых деко­раций, а может афиш, деревья стояли какие-то неесте­ственные, будто сделанные из картона и бумаги с марлей.
Печальная мелодия подни­ма­лась до крыш домов и там теря­лась, а вечер уже входил в город с проти­во­по­ложной стороны. Пыли не было, и ветер стих совсем, когда музыка неожи­данно оборва­лась, и оркест­ранты заго­мо­нили о пустяках и о серьёзном.
Грузин­ский князь Таки­швили вспомнил о шашлыках, прочищая медный тромбон. Потный трубач Милашкин, пома­хивая белой пару­си­новой кепкой, тотчас отклик­нулся, поддер­живая его и улыбкой и подмигиванием.
– Пони­маешь? Лучок мелко-мелко, – говорил Таки­швили, стара­тельно с чувством, уже опираясь левой рукой на сереб­ряную рукоять кинжала.
– Водяру надо до закрытия… – вкрад­чиво подсказал прак­тичный Милашкин.
– Цхе! Закуску надо, да!
– Не пью вино, не пью вино, – печально писк­нула девушка из-за спины трубача.
– Грамм по 600 на рыло, – продолжал Милашкин.
– А-а-а! Закуску надо. Шашлык, понимаешь?
– Только: не это, только не это… – не унима­лась девушка.
А разговор уже стал напряженным.
– Позвольте, господа, я сбегаю за водкой, Я знаю здесь, непо­да­лёку, — это предло¬жил первый скрипач оркестра, знаме­нитый Чубук-Кузмин­ский. галантно взмахнув смычком.
Трубачи насторожились.
– Сумку надо или вещмешок, – еще очень грустно, но уже с надеждой заметил Милашкин.
И тут весь оркестр как бы вздрогнул, и забес­по­ко­ился внезапно. Бывалые музы­канты засу­е­ти­лись, пред­лагая чехлы инстру­ментов, черные футляры, холщовые мешочки и всякое другое, способное послу­жить решению этой проблемы. И тогда тот же Милашкин конфи­ден­ци­ально сообщил, что видел вещевой мешок в багаж­нике мото­цикла «Ява». Трубачи преоб­ра­зи­лись, завзды­хали облег­чённо, заулы­ба­лись, заки­вали головами.
– Отменно; Я тотчас. Позвольте… – засу­е­тился Чубук-Кузминский.
– Не пью вино, не пью вино… – щурясь, пела девушка. А в оркестре уже произошло какое-то пере­стро­ение, и вновь в бескрайнем простран­стве над гробом и выше возникла музыка печальная, но вели­че­ственная и светлая, как жизнь усопшего.
А первый скрипач уже подби­рался проворно к жене покой­ного и говорил что-то грустное, галантно поддер­живая руль мото­цикла, а по белому лицу его текли слезы на жёсткую сорочку и атласные лацканы концерт­ного фрака. А жена покой­ного, достала из-под траурных лент турист­ский вещевой мешок и пере­дала его с трудной улыбкой на печальном лице любез­ному проси­телю. А тонкий Чубук-Кузмин­ский сдер­жанно благо­дарил её и целовал ей руку в кожаной перчатке, а слезы еще обильней текли по его лицу и капали на булыжную мостовую.
Вдруг оркестр смолк, и только слыша­лась вторая скрипка, да изредка девичий голос вторил ей:
– Не пью вино. Не пью вино!
Да еще рыжий поляк орал вдогонку удалив­ше­муся скри­пачу, Чубук-Кузминскому:
– Пивка возьми!.. Пся крев. Матка Бозка Ченстоховска.
Но какое-то волнение внезапно вновь возникло в процессии, и страшное изве­стие вдруг смешало ряды скор­бящих и уже достигло оркестра. А изве­стие это заслу­жи­вало внимания. Дело в том, что пред­се­да­тель мест­кома, лысо­ватый мужской мастер, шедший во втором ряду, вдруг вспомнил, что крышка гроба оста­лась в парик­ма­хер­ской на кухне, в углу, и схва­тился за голову, и причитал нараспев с большим чувством:
– Ну, как я мог? – а голова его раска­чи­ва­лась в такт музыки, а мяси­стые уши нали­лись кровью и оттопырились.
Меж тем процессия продол­жала движение, и каменные дома уже кончи­лись, Чубук-Кузмин­ский исчез, а гастро­номы все не встре­ча­лись на пути, и ужас подкрался к сердцам музы­кантов, и звуки труб стали тревожны, и барабан вступал уже не в такт.
А вечер торже­ствовал, а солнце непо­движно лежало за даль­ними домами, а впереди уже виднелся большой клад­би­щен­ский мост, поросший гиацинтами.
Процессия продол­жала движение в полной тишине и всту­пила на мост.
А покойный, видимо, уже устал лежать на спине и, веро­ятно, очень хотел повер­нуться набок.
– Эх, чело­века жалько. Да, – прого­ворил благо­родный князь Таки­швили, тронув горькой улыбкой тонкие усики.
И всем стало очень жаль заве­ду­ю­щего парик­ма­хер­ской, и мне тоже.
И вот тогда-то я и столк­нулся неожи­данно со знаме­нитым скри­пачом Чубук-Кузмин­ским, который весьма шустро продви­гался от даль­него гастро­нома к клад­би­щен­скому мосту, имея за спиной турист­ский вещевой мешок весёлых водочных бутылок. Его сопро­вождал молодой баран с верёвкой и цепью на шее. Я так удивился, что даже споткнулся об эту верёвку или о цепь и упал, и растя­нулся на мостовой и, могу поклясться, услышал, как баран захо­хотал… Да-да, засме­ялся, просто залился звонким смехом. Впрочем, может не баран, но кто-то засме­ялся, так мило и зара­зи­тельно. И вот тогда, я поднял голову, и я увидел, что смеётся девушка в окне второго этажа. (Господи, да это же три года назад, в Ростове на Дону, летом…)
А вдали, где-то вверху, над улицей вновь возникли печальные звуки духо­вого оркестра, и, каза­лось, тихий девичий голос вторил им:
– Только не это… Только не это…
А я уже внима­тельно огля­дывал незна­комую улицу, а еще испу­ган­ного барана на цепи, за которую я, веро­ятно, заце­пился, увле­чённый видениями.
А девушка в окне смея­лась и говорила:
– Вот умора…, – и прикры­вала тонкой ладо­шкой свой ротик, и продол­жала смеяться шуст­рыми глаз­ками, и говорила:
– Та нэ бойтэсь. То ж нэ собака. То ж баран.
А я побла­го­дарил её галантно и спросил, что это за улица, и узнал, что это Будён­нов­ский проспект, и еще раз побла­го­дарил, узнав, что уже скоро девять часов. И тогда я пред­ложил девушке пойти со мной в кино, и снова побла­го­дарил, получив ответ:
– Зараз.
И мы ходили по городу. И я решил, что Ростов на Дону самый красивый город мира, конечно же, после Питера.
И мы ходили в кино на последний сеанс. И я решил, что это самая лучшая в мире кинокартина.
А девушку звали Галина, ей было только восем­на­дцать лет. Вот и все.
Клянусь, это была любовь, моя четвёртая любовь, моя самая земная любовь, моя самая простая любовь, моя самая неожи­данная любовь, самая непро­дол­жи­тельная и т.д. и т.д., и хватит об этом! Я опять отвлёкся. Сейчас тысяча девятьсот семи­де­сятый год, и я лежу в кровати своей ленин­град­ской квар­тиры. Вы ведь помните это, читатель?

9.
«А холма уже не видно, только хруст травы да шорох
в стороне, где тихо кони осто­рожно ходят в путах».

Что случи­лось с мело­дией? Она умерла.
Я открыл глаза. В окно все еще светил белый фонарь. За стенкой все успокоилось.
Мне теперь не спалось, и я слышал, как Игорь пошёл в ванную, а возвра­тясь, что-то говорил Володьке. Потом опять стало тихо. Потом что-то зашептал Володька; Потом девушка опять писк­нула два раза и начала плакать, а может и не плакать, а просто так попис­ки­вать или постанывать.
У меня в квар­тире такие тонкие пере­го­родки, что они даже дрожат.
А я думал о записной книжке, которую случайно оставил в теле­фонной будке, а в книжке лежало шесть рублей.
А за стенкой слыша­лись шорохи и скрипы, и, чтобы отвлечься, я решил продол­жать свои рассуж­дения и расчёты. Я решил уточ­нить продол­жи­тель­ность моего периода на следу­ющем примере. Я стал припо­ми­нать прошедшее, но, как я ни силился, ничего так и не вспомнил, может быть от уста­лости, а может быть оттого, что в конце четвёр­того периода пятая любовь мне не встре­ти­лась. Скорее всего, это и было то самое исклю­чение, которое подтвер­ждает правило; ведь коэф­фи­циент веро­ят­ности ожида­е­мого был уже не велик:
W=8: 2(N–1) при N=4 W=8: 23 Или W=1: 1
А меж тем в квар­тире все стихло. Только в ванной шумела вода. Должно быть, это Володя принимал душ.
И я вновь вспомнил о записной книжке, которую случайно оставил в теле­фонной будке; и та вечерняя мелодия вспом­ни­лась мне вновь. Но теперь она каза­лась ближе, и ритм стал прослу­ши­ваться в ней, а в повто­ре­ниях была все та же бесконечность.
А утром мы, вчет­вером, пили чай. У девушки было очень приятное лицо, и она улыба­лась мне часто, наверное, чтобы я не думал о ней плохо. Я забыл её имя. Девушка была очень мила. Мы все вместе вышли из дома. Мне нужно к девяти на работу. Я торо­пился и все ещё жалел записную книжку, не так книжку, как шесть рублей.
А Володя опять расска­зывал о какой-то девушке, по имени Люба, которая оказа­лась пова­рихой и учится в техни­куме обще­ствен­ного питания. (А он-то думал!). А я не слушал его, а думал о девушке, что сидела передо мной, и о своих логи­че­ских ходах, и вычислял; и полу­чи­лось у меня, что именно сегодня начало шестого периода! Веро­ят­ность в этом периоде не велика, поскольку коэф­фи­циент веро­ят­ности W = 8 : 2 (N-1) при N = 6 очень мал и состав­ляет всего 1:4 (W = 8 : 25 = 8 : 32 = 1 : 4). Но волнение какое-то было и моем сердце, и грусть почув­ствовал я, когда прощался с этой девушкой.
С Володей Ганцевым я расстался на трам­вайной оста­новке. Вот и все, что случилось.
Я никогда не вспомнил бы этот неудав­шийся вечер. И к чему эти строки? И зачем мне тебя беспо­коить, мой чита¬тель? Но случи­лось так, что я случайно встретил пова­риху Любку, о которой расска­зывал Володя Ганцев. Это произошло в городе Великие Луки, но Великие Луки еще далеко. Об этом в другой раз.
А пока до свидания. До свидания. До свидания.
Вот. Моя первая повесть окон­чена. Такой вот я человек и писа­тель, так я пишу, живу, люблю и влюб­ляюсь. Да разве Вы любите иначе? Ну, верите Вы в един­ственную любовь до гроба… Что с того? Может Ваша любовь и до самого Вашего гроба – я же не спорю.
Но я любил, люблю и буду любить, потому что жить иначе не могу. Невоз­можно жить без любви.
В после­ду­ющих пове­стях я буду писать о разных людях, но Вы то знайте, что всё это я пишу о себе и для себя, а это уж Вам самим судить, стоит ли читать дальше мои повести.

Ленин­град — Санкт-Петер­бург — Берлин
2002

---