---

Карта памяти
Запоз­далые мысли о худож­нике Чупятове

«Живо­пись только тогда получит правильную и здоровую жизнь, когда в основу развития ее будет положен, в первую очередь, закон движения, затем закон отно­си­тель­ного смот­рения… Живо­пись совер­шенно само­сто­я­тельно и есте­ственно на своем пути развития дошла до форму­ли­ро­вания и реали­зации этого закона».
                                                                Леонид Чупятов

Странно, очень странно. Почему я не знаю его? Этот холст сразу потянул к себе. И не отпускал. Хоть вокруг были разве­шены полотна живо­писцев, чьи имена известны, прослав­лены, ценны во всех смыслах. Так… Бакст, Кусто­диев, Коровин, Челищев, Юон, Айва­зов­ский, Суриков… да ладно пере­чис­лять, все знаем и любим их, кого – за имя, а кого и по зову сердца.

Обойдя все полотна, их было немного, всего 17, кажется, уселась на уютный широкий подоконник поли­стать каталог. Это было очень удачное место, откуда картина была видна хорошо, и мы с ней могли взаи­мо­дей­ство­вать свободно.

Странное соче­тание бенгаль­ских огней, заис­крив­шихся в голове, с лёгким звоном в ушах и какими-то совер­шенно неумест­ными порха­ниями бабочек в области второй чакры, странные impression’s… сюжет картины сакрален и принад­лежит полотно это, не к свет­ской бирюльке, укра­шению модного инте­рьера, а к храмовой живо­писи и напо­ми­нает оно фрески Проторенессанса.
Возможно эти эмоции вызвал выпуклый, ярко алый, чувственный, мощный, жизне­утвер­жда­ющий, энер­гичный, так и рвущийся наружу цвет, но в соче­тании с небесно-голубым, охла­дившим его порыв, лишившим его мате­ри­аль­ности, так и остав­шийся гореть сам в себе, но это ничуть не умень­шало силу его воздей­ствия, которая была направ­лена в одну точку… этой точкой была я.
Скажу сразу, сюжет не столь и важен в таких полотнах, видимо, для изучения сюжетов более годятся те картины, условно отно­ся­щиеся к реали­сти­че­ским. Там всё это легко чита­ется, стоит только обра­титься к библей­ским преда­ниям, к примеру, и выяс­нить, что там проис­хо­дило между Самсоном и Далилой, Юдифью и Олоферном или, к чему бы это надо было похи­щать сабинянок…
Эта первая встреча с Чупя­товым случи­лась на преда­ук­ци­онном показе Mac Dougall’s в Москве.

Я люблю их, эти показы. Они страшно уютные, немно­го­людные и привле­ка­тельны предо­став­ленной возмож­но­стью посмот­реть ту живо­пись, что канет в пучины частных коллекций и едва ли будет возмож­ность насла­диться ей. Впрочем, об этом я уже не раз гово­рила, чего уж повто­ряться двадцать раз.
Не скрою, что и вопрос оценки того или иного полотна, тоже не безын­те­ресен. А и нечего разыг­ры­вать из себя артханжу и зака­ты­вать глаза, придыхая – Ах, искус­ство вечно и бесценно и нечего трепать его по всяким торгам, стуча лици­та­тор­ским* молоткам по хрупким лотам и нагнетая в зале волны безнрав­ственных помыслов – завла­деть, любой ценой!
Это, конечно, весьма занятно, очутиться в подобной атмо­сфере посто­ронним беспри­страстным наблю­да­телем, кото­рому хорошо изве­стен собственный мате­ри­альный ресурс. Его, увы, может хватить на кусочек Рембрандта вели­чиной не более почтовой марки, что нару­шило бы компо­зицию картины безвозвратно.
И кто же даст? Но вот что я поду­мала, а в случае с Пикассо, этот номер вполне прошёл бы! отчего не поре­зать его на клочки? Это ничего не нарушит, а радость от владения клочком гения, вполне будет компен­си­ро­вана радо­стью владельца от выру­ченных средств. Навер­няка, она превысит стои­мость целого, много­кратно. Надобно будет сесть и произ­вести расчёты на досуге…

Опять отвлек­лась, простите, сложно подсту­питься к Чупя­тову. Это удиви­тельный Мастер.
И как мало знаем мы…
Вернув­шись домой, сразу же лезу в интер­неты в надежде отыс­кать хоть что-то о нём и сразу же наты­каюсь на фанта­сти­че­ский подарок всем нам. В галерее «Наши худож­ники» как раз проходит выставка его работ. Сорок картин из музеев и частных коллекций!
…Немного о его твор­че­стве, собственно. Всё кругом одно и то же, как обычно у нас, пред­став­лено в гуглах много­крат­ными репо­стами и одними и теми же словами.
Можно было бы пойти таким же путём. Просто и выиг­рышно. Можно каждый день вещать учёной пифией всё о разном, сдаб­ривая эти интел­лек­ту­альные блюда обиль­но­стью изоб­ра­жений и парочкой слов, как лако­ничной финти­флюшкой-укра­ше­нием. Это путь для натур цельных и беском­про­миссных, ведущий к успеху у массовых зрителей, но я редкостная зануда. Люблю до всего дока­пы­ваться само­сто­я­тельно, прибегая к помощи людей, которые целью своих иссле­до­ваний, а то и жизней, избрали именно нелёгкий путь анализа твор­че­ства живо­писцев круга «поста­ван­гардных», это 20-30-40 годы ХХ века.
Как известно, в нашем понятном всем мире соцре­а­лизма, эти господа мазилы-аван­гар­дисты, да форма­листы, совсем не поль­зо­ва­лись попу­ляр­но­стью у началь­ства по худо­же­ственной части, а у кого поль­зо­ва­лись, тот сам молча ими любо­вался, да лишний раз никому и не показывал.

Оттого, их твор­че­ством зани­ма­лись мало и безуспешно, какой смысл писать статьи о худож­нике, не признанном офици­ально, а прозя­ба­ющем где-то на вольных хлебах истоп­ника. Ну, это я уже сгущаю краски, к Леониду Чупя­тову это отно­сится, но не в той мере, чтоб идти в истоп­ники, конечно. И был он востре­бован, как теат­ральный художник, как педагог, но об этом в следу­ющей записи. Я это упоминаю к тому, что очень мало иссле­до­вано его творчество.
В этом смысле, весьма хороша статья Алек­сандра Боров­ского в ката­логе, выпу­щен­ному к открытию выставки. Оттуда и почерп­нуты мной основные сведения о твор­че­стве Чупя­това, вот, признаюсь откро­венно. Но, пока, посмот­рите кое-какие работы, быть может вам и не понра­вится этот художник – вкусы у всех разные…
Следует вспом­нить о чело­веке, открывшем нам это имя. Леонид Ната­нович Чертков (1933-2000), поэт, историк лите­ра­туры, куль­ту­ролог, обна­ру­живший в начале 1970-х, работая в архиве Академии Худо­жеств Санкт-Петер­бурга, руко­пись Л. Чупя­това «Путь подлин­ного реализма в живо­писи». Заин­те­ре­со­вав­шись твор­че­ством худож­ника, начал разыс­ки­вать и соби­рать его произведения.

А как вы думали совер­ша­ются открытия? По интер­нету? Сведения, постав­ля­емые этой машиной знаний обильны, даже изобильны до отрыжки, но ценность их весьма сомни­тельна. Нет, вовсе не отрицаю, попа­да­ются незна­чи­тельные перлы, вроде моих, но вот открыть что-то новенькое пред­став­ля­ется затруднительным.
Знания надо искать в архивах, а так, всё больше пустяки, да суета всякая. Но, всё-таки попы­таюсь поне­множку, сказать и о том, и об этом…
Тяжела ты доля пообе­щав­шего. Хуже нет. Решила пока­зать картинки, а картинок одних мало оказы­ва­ется. Слишком картинки эти непросты и не всем могут быть понятны. Это мир непро­стой, непро­стого чело­века, который можно ли вообще разло­жить на простейшие элементы? Разло­жить можно всё, но не факт, что начни обоб­щать и пытаться объяс­нить целое, ты не утеряешь какую-нибудь, с виду, незна­чи­тельную деталь и мир полу­чится слегка криво­боким, лишится смысла и опять рассып­лется кучей мелких фраг­ментов, которые ничего не объяс­няют, а несут лишь расте­рян­ность и непо­ни­мание и вообще имеют мало общего с идеей, водившей рукой худож­ника. В этом ковар­ство любого факта, что его можно истол­ко­вать совер­шенно по-разному. Исходя из этого мы и живём часто в мире заблуж­дений и полу­ча­ется из нас та самая гора, родившая попис­ки­ва­ющую серую мысль.
Вот и пришлось прочи­тать мне ещё трактат о Петрове-Водкине… А как не прочи­тать, если Чупятов был взят в ученики к мэтру ещё в 1916 году. Хотя, его первым педа­гогом был Я.Ф. Цион­глин­ский, убедивший отца позво­лить юноше бросить службу на Франко-Русском судо­стро­и­тельном заводе, где он работал чертёж­ником. Что же – чертёжник, уже не так плохо для твёр­дости руки, вниманию к деталям и усердия. Отец был купцом 2-й гильдии, это по тем временам был осно­ва­тельный средний класс, с оборотом капи­тала от ста тысяч до миллиона рублей. Неплохо… И семья была рели­ги­озная, а тут, пони­маешь ли, путь легко­мыс­ленный, неосно­ва­тельный, даже где-то кафе­шан­танный и не суливший перспек­тивы солид­ного быто­устрой­ства или домо­строй­ства. Хвала ему, за этот поворот в судьбе сына, ведь почти каждый отец мечтает видеть чадо своё продол­жа­телем семей­ного дела.

А почему в чертёж­ники? Почему не в коммер­санты, кстати, можно задать этот вопрос. А отве­тить на него не пред­став­ля­ется возможным. Нет в моём распо­ря­жении прак­ти­чески никаких сведений о семье. Можно лишь пред­по­ло­жить, что отсут­ство­вала у отрока коммер­че­ская жилка, но имел непре­одо­лимую склон­ность к каран­дашу да листу бумаги, оттого и позволил отец идти не в коммер­че­ское училище, а избрать своим делом занятие более-менее солидное. Но полагаю, что отно­шения с семьёй были испор­чены, в смысле оказания мате­ри­альной помощи. Если попы­таться прочи­тать между строк о годах учения, то сквозь них просту­пает лицо унизи­тельной и беспро­светной нужды.
На этом гладкая, спокойная, упоря­до­ченная жизнь закан­чи­ва­ется, как и многие жизни, втянутые волей вихрей враж­дебных в водо­ворот, погло­тивший страну, разме­тавший светлые умы и погу­бивший так и не распу­стив­шиеся таланты. Начи­на­ется борьба за выжи­вание. Голод, холод, разруха. Но ещё пока есть несколько лет, отпу­щенных на учение.
Тут я оказы­ваюсь на неко­торой развилке дорог, по которым следует двигаться. Нельзя не напи­сать об учителе, оказавшем большое влияние на твор­че­ство худож­ника, но вот ведь Петров-Водкин, как бы мы не отно­си­лись к его живо­писи, заслу­жи­вает отдель­ного разго­вора. И двумя словами от него не отде­латься. Но, с другой стороны, мы же о Чупя­тове хотим узнать что-то новое. И как тут быть?

После смерти Цион­глин­ского в 1912 году, группа учеников оста­лась рабо­тать в его мастер­ской без руко­во­ди­теля. Руко­во­ди­теля не было, но старшим избрали Чупя­това. И тут инте­ресно, что через четыре года в группу был приглашён К.С. Петров-Водкин, к тому времени уже прошедший огни и воды испы­тания евро­пей­ским аван­гардом, выбив­шийся «из низов почётный граж­данин» приволж­ского города Хвалынска, гордив­шийся предком «разбой­ником», бунтарь, отри­ца­ющий многое в совре­менном искус­стве, ругавший импрес­си­о­ни­стов за их «грязные» краски, но взявший многое у Матисса, ценивший Ван Гога, Сезанна, но уже тогда понявший, что любую формальную находку в искус­стве можно выгодно продать и как стре­ми­тельно распро­стра­няют рыночное искус­ство теле­графы да теле­фоны, тогда такие были наивные сред­ства связи, ещё были паро­ходы да паро­возы, а провода гудели и теле­гра­фисты разго­ва­ри­вали точками и тире.

Путе­ше­ствия в Италию, Северную Африку, учёба у Ашбе в Мюнхене, в париж­ских Акаде­миях, не говоря уж о Москов­ском Училище живо­писи и ваяния, где один из любимых учителей был Валентин Серов и о Петер­бург­ском Училище техни­че­ского рисо­вания. Эти путе­ше­ствия в Африку отчего-то были очень попу­лярны в начале ХХ века, и кто там только не побывал! Да хоть и Билибин… Кстати, у Ашбе учится в то же время и Кандин­ский. У Петрова-Водкина было любимое задание для своих учеников, писать натюр­морты одним цветом, например, красным, меняя лишь степень цвето­силы. Видимо, это оттуда, из Мюнхена, ведь Кандин­скому во время его штудий было запре­щено рабо­тать с цветом несколько лет, и он писал моно­хромно, отра­ба­тывая форму и выстра­ивая компо­зицию. И если посмот­реть, во что вопло­ти­лись у разных живо­писцев эти знания, в прин­ципе, стан­дартные, то тут оста­ётся только изум­ляться, разгля­дывая абстракции Кандин­ского и «Рабочих», к примеру, Водкина…

О Петрове-Водкине можно расска­зы­вать ещё долго, он много написал статей по теории живо­писи, много писем сохра­ни­лось, днев­ни­ковых записей, но тогда мы так и не сможем добраться до твор­че­ских исканий Чупя­това. А ведь он опуб­ли­ковал прелю­бо­пытную работу, которая была напи­сана с месси­ан­ским замахом «ереси­арха» Мале­вича (по выра­жению А. Эфроса) И назы­ва­лась она «Путь подлин­ного реализма в живо­писи». В общем, это диссер­тация, которую укра­шали трид­цать работ! служащих иллю­стра­циями теоре­ти­че­ских идей, выдви­га­емых автором.
Есте­ственно, читать это крайне сложно не специ­а­листу, далё­кому от простран­ственных живо­писных постро­ений. Инте­ресно, что одоб­рившие диссер­тацию мастера, открывшую Леониду Терен­тье­вичу путь к педа­го­ги­че­ской деятель­ности, принад­ле­жали столь разным живо­писным школам и направ­ле­ниям, начиная от акаде­ми­че­ской и закан­чивая привер­жен­цами симво­лизма, кроме пред­ста­ви­телей аван­гарда, конечно. Не надо забы­вать, что шёл уже 1926 год и после взрывных рево­лю­ци­онных (в хорошем смысле) идей, насту­пало время застоя, а далее реакции с после­ду­ющим выяв­ле­нием чуждых соци­альных элементов. Не буду пере­чис­лять имена этих акаде­миков, они мало чего скажут нынче, но вот что было удиви­тельно – все пришли едино­душно к одному выводу, высоко оценив его твор­че­скую и теоре­ти­че­скую квали­фи­кацию соискателя.

Но не удалось Чупя­тову побы­вать ни в Париже, ни в Северной Африке… а лишь в том мире, выстро­енном по собствен­ному пони­манию гармоний и простран­ственных движе­ниях в нём царящих. И был он заключён стенами одной комнаты, обстав­ленной аске­тично, лишь потреб­ными для мини­маль­ного быта вещами.
Нужда, пресле­до­вавшая худож­ника в студен­че­ские годы, так и не поки­нула его, да и он обращал внимание больше на внут­реннюю сущность пред­метов, работал и писал картины, отра­жа­ющую их жизнь во всей полноте и их игры с простран­ством. Пытаясь пока­зать на плос­кости готов­ность недвиж­ного поме­нять свою застывшую форму и оборо­титься к зрителю неожи­данной стороной своей экзистенции.

Вот простой «Натюр­морт со струж­ками» И что мы видим? Не знаю, кто и что, а я вижу неспо­койную бумагу, так лист ватмана свора­чи­ва­ется сам собой, когда пыта­ешься отре­зать от него нужную тебе часть, чтобы потом овла­деть им, прикнопив к дере­вянной поверх­ности. Он пыта­ется спорить с тобой и принять удобную для себя форму. Лучше всего его намо­чить, чтоб вёл себя, как шёлковый. Ну а стружка, вы же знаете, как она может туго распря­миться и воспа­рить в простран­ство, движимая упру­го­стью и энер­гией, зало­женной в древесном стволе. Ведь в этом состо­янии тонкого среза она вполне свободна, обна­ру­живая свою витальную сущность, лишённая рамок коры, да и вообще привычных услов­но­стей некоей отупе­лости, которым учителя младших классов награж­даем часто задум­чи­вого ученика, срав­нивая его бедную голову с дере­вяшкой. А вот и нет! Всякая голова напол­нена многим содер­жимым и беда наша в том, что лень нам найти подход к голове этой нестан­дартный и рассмот­реть её в разно­об­раз­нейших проекциях…

Зритель будет ощущать изоб­ра­жённые с той стороны, с какой ощущал его сам автор, и будет изоб­ра­жённое как нахо­дя­щийся в том поло­жении по отно­шению к нему, в каком видел и писал изоб­ра­жённые сам автор. То есть зритель ощутит себя на картине или фреске, как бы войдёт в картину или фреску – это один из пунктов чупя­тов­ской диссер­тации, где он пыта­ется объяс­нить свой «закон отно­си­тель­ного видения».
Счаст­ливая картинка. Дати­ро­вана 1940 годом. Из всего пред­став­лен­ного на выставке, выри­со­вы­ва­ется характер чело­века, нахо­дя­ще­гося в процессе посто­ян­ного размыш­ления, мир кото­рого не весел и игрив, но осозна­ваем всей свой мрачной состав­ля­ющей и повёр­нутый скорее тёмной стороной своей действи­тель­ности. И идёт он по миру с натугой, как тот самый «Красильщик», сгибаясь под тяже­стью его.

А вот здесь, вдруг, страшная свобода отпуск­ника, вольно гуля­ю­щего среди сосен, в смешной тюбе­тейке, как тогда носили, в широких шаро­варах и майке в сеточку. Уже начи­на­ю­щего полнеть, в круглых очках, предо­став­ленный самому себе, ничем не обре­ме­нённый, который может улечься, коль захочет, на мягкий моховый ковёр, устланный сосно­выми игол­ками, которые отчего-то не колются, а мягкие и пружинят и поку­сывая травинку вольно любо­ваться миро­зда­нием в мини­а­тюре, разгля­дывая социум суетя­щихся мура­вьёв, и возно­ситься мыслями в небесные сферы, слушая оркестр под руко­вод­ством ветра, дири­жи­ру­ю­щего полё­тами облаков, паре­нием коршунов, танцами сосновых крон, да и ходом светил, в конце концов… Здесь – счастье. И таких картин, прон­зи­тельной голу­бизны, несколько. Все, начиная с сере­дины и конца трид­цатых годов.
Жаль, что мы имеем только то, что имеем. Остальное, как говорят, исчезло в огне пожара, возник­шего от авиа­ци­онной бомбы, пора­зившей дом, где жила семья худож­ника. Нам оста­лись только маленькие кусочки счастья чело­века, уже подхо­дя­щего к своему пяти­де­ся­ти­летию и расцвету твор­че­ских сил…

Вот чудеса и с табу­рет­ками. Готовые взле­теть табу­ретки! И как на них держатся яблоки? а вот тарелка выглядит вполне устой­чиво, смешной белый шар, так и собрался выйти из рамок, но ещё держится, на чём, интересно.…
Я попро­бо­вала поэкс­пе­ри­мен­ти­ро­вать с этими табу­рет­ками, пере­во­ра­чивая картинку так и сяк. Так, кстати, делал сам мастер. И на мой взгляд полу­чи­лось вполне орга­нично. Они хоть и поко­ряли простран­ство, но были устой­чивы и фактурны и было ясно, что это не стрекозы…
К счастью, в сере­дине 30-х годов, был востре­бован, как теат­ральный художник. Многие «несо­гласные» уходили от прямого твор­че­ства, в соседние области искусств. Поэты писали «в стол» и зани­ма­лись пере­во­дами, а Чупятов, к кото­рому насто­ро­жённо отно­си­лись из-за его рели­ги­озных компо­зиций, мечтавший вопло­тить их на стене, во фресках, в мозаике… ушёл в театр. И работал там успешно, даже пытаясь выстра­и­вать свои нова­тор­ские простран­ственные идеи, чтобы сцена пере­стала уже быть статичной четы­рёх­угольной коробкой, а была полно­правным, живым участ­ником спек­такля, со своим живым характером.
Работа на «Ленфильме». «Сказка о глупом мышонке», а я ведь помню этот милый фильм…
И продолжал писать картины, работая до изне­мо­жения, было их много и стояли они в мастер­ской лицом к стене.

Были у него напи­саны несколько картин, о которых расска­зы­вала киев­ская знакомая худож­ника. Они были посвя­щены каким-то «фанта­сти­че­ским» битвам. Но следы их зате­ря­лись, место­на­хож­дение их неиз­вестно, можно пред­по­ло­жить, что сюжет их был навеян апока­лип­ти­че­скими проро­че­ствами Серафим Саров­ского о судьбе России.
Но, эта граница 20-30-х годов была для церкви трагична, наме­тился её раскол, санк­ци­о­ни­ро­вано разграб­ля­лись храмы, священ­но­слу­жи­тели подвер­га­лись репрес­сиям и в среде интел­ли­генции усили­лись фило­софско-рели­ги­озные искания. Возни­кали неле­гальные кружки, по неко­торым пред­по­ло­же­ниям, в один из них – Брат­ство Сера­фима Саров­ского, был и вхож Чупятов. Но круг интел­ли­генции стано­вился всё незна­чи­тельней, истон­чался, расте­кался ручей­ками, впада­ю­щими в Бело­мор­ка­налы и остав­шиеся, неохва­ченные легко подда­вался контролю кара­тельных органов. В 1928 году «Брат­ство» было разгром­лено. Кстати, академик Д. Лихачёв проходил по этому делу и в его собрании позже оказа­лись картины Чупя­това, в том числе одна из последних 1941 года – «Покров Бого­ма­тери над осаждённым городом»

Вы знаете, это настолько прон­зи­тельный Образ, несущий необъ­яс­нимую мощь каких-то высших сил…он архе­ти­пичен и суще­ствует в нас на гене­ти­че­ском уровне, неся надежду на возрож­дение и поправший смерть… Что слова? Они и лишние здесь, ибо не в силах пере­дать силу её воздействия.
С картиной надо быть один на один, надо видеть её живьём… не знаю, надо ли помнить о том, что это одна их последних работ, которую писал умира­ющий от голода человек, рядом с которым угасала его семья, а он ничем не мог помочь, ничего не мог сделать… в осаждённом высту­женным смертью городе, без света и тепла. В декабре 1941 года…

---