Книги в моей жизни

Посвя­ща­ется Лоуренсу Кларку Пауэллу (дирек­тору библио­теки Кали­фор­ний­ского универ­си­тета Лос-Анджелеса)

Прискорбным образом ошиба­ются те, кто считает, будто властью вдох­нов­лять и питать нас обла­дают лишь книги, повсе­местно призна­ва­емые «шедев­рами». Каждый люби­тель книг может привести дюжину названий, которые отво­рили его душу, ибо они открыли ему глаза на реаль­ность. Мудрый человек учится у преступ­ников, нищих и шлюх столько же, сколько у святого, учителя или Великой Книги.
                                     

 Уведом­ление автора

ЭТА КНИГА ПОХОЖА НА РЕБЕНКА, РОДИВШЕГОСЯ С физи­че­ским изъяном, который ему прихо­дится преодо­ле­вать в даль­нейшей жизни. Книга сначала была отпе­ча­тана шрифтом, который многие чита­тели сочли трудным для глаз; внуши­тельный список из примерно 5 тысяч названий (прочи­танных книг) был опущен, чтобы не увели­чи­вать ее стои­мость; наконец, она полу­чила плохие отзывы британ­ских критиков.
К счастью, она пере­жила все эти неудачи и сейчас стала одной из трёх или четырёх книг, наиболее любимых моими чита­те­лями. Этой книге я отдал много размыш­лений и сил. Мне хоте­лось бы доба­вить к ней второй или третий том, поскольку я охватил лишь малое число обожа­емых мною и глубоко повли­явших на меня писа­телей. Неко­торых из тех, чьё влияние было самым сильным, я даже не касался.
В последнее время я стал заме­чать, что молодые люди все больше и больше скло­ня­ются к сочи­не­ниям мета­фи­зи­че­ского, оккульт­ного или мисти­че­ского харак­тера, а также к книгам порно­гра­фи­че­ским и непри­стойным. Надеюсь, в моей книге они найдут ключи и намёки, которые обратят их к этим пита­тельным и вечным жанрам литературы.
                                                                                 Генри Миллер.

Избранные цитаты

«ВСЕ ПРОЧИТАННОЕ МНОЮ КАЖЕТСЯ МНЕ ТЕПЕРЬ НЕ ДОРОЖЕ СОЛОМЫ».
     (Фома Аквин­ский на смертном одре)
«Когда художник исчерпал свой мате­риал, когда вооб­ра­жение не рисует картин, когда мысли не задер­жи­ва­ются и книги наго­няют скуку, у него всегда оста­ётся выход — просто жить».
     (Ральф Уолдо Эмерсон)
«Поэту все кажется чудесным, святому все кажется боже­ственным, герою все кажется великим, но душе низкой и грязной все кажется скверным, жалким, урод­ливым и мерзким».
     (Амьель)
«Вполне веро­ятно, что даже в наше время вооб­ра­жение худож­ника способно полу­чить мощный импульс, а его твор­че­ство прибли­зиться к совер­шен­ству, если он знает, что за преда­тель­ство лучшего в себе попадёт на висе­лицу — по приго­вору суда или без оного…»
     (Генри Адамс)
«После годич­ного отпуска (15 сент.49–15 сент.50), по ходу кото­рого я женился, совершил небольшое путе­ше­ствие в Швей­царию, Люксем­бург, Голландию, Англию, Бельгию, подлечил глаза, пережил три месяца рент­ге­но­те­рапии, сменил место житель­ства, затем вновь устро­ился в Париже, — мне пришлось, увы, приняться за работу!.. Мало-помалу я начну погру­жаться в эту вселенную, которая заклю­чает в себе все остальные, словно капля воды с мири­а­дами микробов — чернильная капля, стека­ющая с пера… Это непо­сти­жимо… и мне никак не удаётся к этому привык­нуть, как не удаётся и… пове­рить в это!»
     (Из письма Блеза Санд­рара от 16 сентября 1950 года)[1]

Преди­словие

КНИГА ЭТА, КОТОРОЙ ПРЕДСТОИТ УВЕЛИЧИТЬСЯ НА несколько томов в течение немногих ближайших лет, имеет целью завер­шить историю моей жизни. Книги рассмат­ри­ва­ются здесь как жизненный опыт. Это не крити­че­ское иссле­до­вание, и здесь нет программы для самообразования.
Одним из резуль­татов подоб­ного само­ана­лиза — а к нему вполне можно прирав­нять напи­сание этой книги — стало твёрдое убеж­дение, что читать следует не как можно больше, а как можно меньше. Уже при беглом взгляде на Прило­жение станет ясно, что я прочёл отнюдь не так много, как учёный, или книжный червь, или даже «хорошо обра­зо­ванный человек», — тем не менее я, несо­мненно, прочёл в сотни раз больше, чем это было нужно для моего собствен­ного блага. Говорят, лишь каждый пятый амери­канец читает «книги». Но и эти немногие люди читают слишком много. И вряд ли хоть один из них живёт полно или мудро.
Всегда были и будут книги по-насто­я­щему рево­лю­ци­онные — иными словами, вдох­но­венные и вдох­нов­ля­ющие. Разу­ме­ется, таких книг крайне мало. Счастлив тот, кому за всю жизнь встре­тится хотя бы горстка. Сверх того, для широкой публики эти книги инте­реса не пред­став­ляют. Это сокрытые источ­ники, пита­ющие людей менее талант­ливых, но умеющих обра­щаться к чело­веку с улицы. Большая часть лите­ра­туры во всех отраслях ском­по­но­вана из расхожих идей. Вопрос — на который, увы, нет ответа! — состоит в том, до какой степени было бы полезно сокра­тить несметные запасы этого дешё­вого корма. Сейчас можно быть уверенным в одном: негра­мотные далеко не самые тупые среди нас.
В поисках знания или мудрости всегда лучше идти прямо к источ­нику. Источ­ником же служит вовсе не учёный или философ, не мастер, святой или учитель, сама жизнь — непо­сред­ственный опыт жизни. То же самое отно­сится к искус­ству. И здесь мы можем осво­бо­диться от «мастеров». Говоря о жизни, я, есте­ственно, имею в виду иную жизнь, ради­кально отличную от той, что известна нам сегодня. Я имею в виду такую жизнь, о которой Д. Г. Лоуренс расска­зы­вает в «Этрус­ских местах»[2]. Или когда Генри Адамс расска­зы­вает о Деве, обла­давшей верховной властью в Шартре.
В эту эпоху, свято уверенную в том, что суще­ствует короткий путь ко всему, нужно усвоить вели­чайший урок, а именно: самый трудный путь в конце концов оказы­ва­ется самым лёгким. Все, что содер­жится в книгах, все, что кажется таким страшно жизненным и важным, пред­став­ляет собой, однако, лишь крохотную частицу того, из чего все это вырас­тает и к чему каждый в силах приоб­щиться. Вся наша теория обучения построена на абсурдном убеж­дении, будто мы должны сначала выучиться плавать на земле, прежде чем отва­жимся нырнуть в воду. К овла­дению искус­ством это отно­сится точно так же, как к овла­дению знаниями. Людей по-преж­нему учат творить путём изучения творений других людей и путём создания планов или набросков, которым никогда не суждено осуще­ствиться. Лите­ра­тур­ному твор­че­ству учат в классных комнатах, а не в толще жизни. Студентам по-преж­нему вручают образцы, которые считают пригод­ными для людей всех темпе­ра­ментов и любого уровня интел­лекта. Ничего удиви­тель­ного, что наши инже­неры куда лучше наших писа­телей, а наши промыш­ленные эксперты куда лучше, чем наши художники.
Мои встречи с книгами я рассмат­риваю почти так же, как встречи с другими жизнен­ными или интел­лек­ту­аль­ными явле­ниями. Встречи эти нахо­дятся в связи с другими и обособ­лению не подда­ются. В этом, и только в этом смысле, книги такая же часть жизни, как деревья, звезды или навоз. Я не испы­тываю к ним почтения per se[3]. И вовсе не считаю писа­телей какой-то особой, приви­ле­ги­ро­ванной кастой. Они такие же, как все прочие люди, они реали­зуют данные им способ­ности точно так же, как любой другой соци­альный слой, — не лучше и не хуже. И если я порой выступаю в их защиту — как класса, — то лишь потому, что уверен: они никогда не имели — по крайней мере в нашем обще­стве — заслу­жен­ного ими статуса и уважения. В особен­ности великие писа­тели, из которых почти всегда делали козлов отпущения.
Смот­реть на себя в каче­стве чита­теля, каким я некогда был, озна­чает примерно то же самое, что наблю­дать за чело­веком, прокла­ды­ва­ющим свой путь в джун­глях. Обитая в самом сердце джун­глей, я, по правде сказать, о джун­глях узнал очень мало. Но никогда не было у меня такой цели — жить в джун­глях — напротив, я хотел оказаться от них как можно дальше! Моё твёрдое убеж­дение состоит в том, что нет нужды жить в этих книжных джун­глях. Жизнь сама похожа на джунгли — вполне реальные и вполне поучи­тельные, если сказать о них самое малое. Но, спро­сите вы, неужто книги не могут стать помощ­ником и провод­ником, когда прокла­ды­ваем мы путь сквозь чудо­вищные заросли? «Не продви­нется далеко, — сказал Напо­леон, — тот, кто знает заранее, куда хочет прийти».
В основе моей книги лежит наме­рение воздать должное тому, что этого заслу­жи­вает, хотя я заранее уверен в недо­сти­жи­мости подобной цели. Если уж делать это по-насто­я­щему, мне следо­вало бы упасть на колени и благо­сло­вить каждую былинку за то, что она соиз­во­лила появиться на свет. Затеять такое пустое дело понудил меня прежде всего тот неоспо­римый факт, что мы, как правило, слишком мало знаем о влия­ниях, сфор­ми­ро­вавших жизнь и твор­че­ство писа­теля. Критик в своём тщеславном презрении и высо­ко­мерии иска­жает истинную картину до неузна­ва­е­мости. Автор, каким бы искренним он сам себе ни казался, неиз­бежно скры­вает часть истины. Психолог с его одно­сто­ронним взглядом на вещи напус­кает еще больше тумана. В своём каче­стве автора я не считаю себя исклю­че­нием из правил. Я тоже виновен в том, что меняю, искажаю и скрываю факты — если, конечно, «факты» вообще имеются. Тем не менее осознанно я всегда стре­мился — быть может, в ущерб себе — к прямо проти­во­по­лож­ному. Я пред­по­читаю откро­вен­ность, пусть даже при этом стра­дают красота, истина, мудрость, гармония и вечно усколь­за­ющее совер­шен­ство. В этой книге я излагаю новые сведения и даю инфор­мацию, которую можно изучать, препа­ри­ро­вать, прини­мать как данность или же просто насла­ждаться. Есте­ственно, я не могу напи­сать обо всех и даже обо всех значи­тельных книгах, прочи­танных мною в течение жизни. Но я намерен и впредь писать о книгах и писа­телях, пока у меня не возникнет ощущения, что я исчерпал эту важную (для меня) сферу реальности.
Небла­го­дарная затея соста­вить список всех книг, когда-либо мною прочи­танных, достав­ляет мне неве­ро­ятное удоволь­ствие и удовле­тво­рение. Я не знаю ни одного писа­теля, который был бы доста­точно безумен, чтобы пред­при­нять нечто подобное. Возможно, список мой внесёт еще большую сумя­тицу — однако в мои наме­рения это не входило. Умеющие читать в сердце чело­века умеют читать и его книги. Для таких людей список будет гово­рить сам за себя.
Жюль де Готье говорит, рассуждая об «амора­лизме» Гёте и, кажется, цитируя его: «Истинная ностальгия всегда должна быть твор­че­ской, создавая новую — и лучшую — реаль­ность». В серд­це­вине этой книги есть искренняя ностальгия. Это не ностальгия по прошлому, как может време­нами казаться, также и не ностальгия по тому, что непо­пра­вимо, — это ностальгия по минутам, что были прожиты со всей полнотой. Подобные мгно­вения случа­ются порой при встрече с книгами, а порой при встрече с мужчи­нами и женщи­нами, возве­дён­ными мною в звание «живых книг». Иногда это ностальгия по компании тех маль­чиков, с кото­рыми я рос и с кото­рыми я был связан одной из силь­нейших связей — книгами. (Однако тут я вынужден признаться, что воспо­ми­нания эти, какими бы ни были они яркими и живи­тель­ными, ничего не стоят в срав­нении с днями, прове­дён­ными в обще­стве моих тогдашних идолов во плоти, тех маль­чиков — для меня они по-преж­нему маль­чики! — носивших бессмертные имена Джонни Пол, Эдди Гарни, Лестер Рирдон, Джонни и Джимми Дан, которых я никогда не видел с книгой в руках, так как книги не имели для них ни малей­шего значения.) Принад­лежат ли те слова Гёте или де Готье, я также в высшей степени убеждён, что истинная ностальгия должна быть всегда твор­че­ской, сози­да­ющей новое и лучшее. Если бы речь шла всего лишь о том, чтобы пере­кроить прошлое, в образе книг, людей или событий, моя работа оказа­лась бы пустой и ненужной. Пусть список заглавий в Прило­жении кажется сейчас холодным и мёртвым, но для неко­торых родственных душ он может стать ключом, которым откро­ются их собственные живые мгно­вения радости и полноты прошлого.
Одна из причин, по которой я стал возиться с преди­сло­вием, всегда наго­ня­ющим на чита­теля тоску, одна из причин, по которой я пере­писал его в пятый и, надеюсь, последний раз, это опасение, что какое-нибудь непред­ви­денное событие может поме­шать мне разде­латься с ним. По завер­шении первого тома я немед­ленно примусь за третью и последнюю книгу «Розы Распятия» — самого тяжкого из всех моих трудов, от кото­рого я укло­нялся в течение многих лет. Вот почему мне хоте­лось бы, пока время позво­ляет, дать неко­торое пред­став­ление о том, что я плани­ровал или наде­ялся описать в после­ду­ющих томах.
Есте­ственно, когда я начал работу, у меня в голове имелся некий гибкий план. Однако писа­тель, в отличие от архи­тек­тора, часто отбра­сы­вает пред­ва­ри­тельные наброски в процессе возве­дения своего здания. Автором книга должна быть пере­жита — это некий опыт, а вовсе не план, который следует выпол­нять в соот­вет­ствии с прави­лами и инструк­циями. Как бы там ни было, уцелевшая часть моего перво­на­чаль­ного замысла спле­лась в тонкую и сложную, как паутина, конструкцию. Только прибли­зив­шись к концу этого тома, я стал пони­мать, сколь много я хочу и должен сказать о неко­торых писа­телях, неко­торых темах, уже мною затронутых[5]. Например, сколь бы частыми ни были мои ссылки на Эли Фора, я так и не сказал и, веро­ятно, так и не скажу все, что хотел бы сказать о нем. Точно так же я никоим образом не исчерпал тему Блеза Санд­рара. А есть еще Селин, гигант­ская фигура среди наших совре­мен­ников, к кото­рому я даже и не подсту­пался. Что каса­ется Райдера Хаггарда, то мне, конечно же, нужно многое сказать о нем: в част­ности, о его «Айше», продол­жении романа «Она». Пере­ходя к Эмер­сону, Досто­ев­скому, Метер­линку, Кнуту Гамсуну, Дж. А. Хенти, я понимаю, что мне никогда не удастся сказать своё последнее слово об этих людях. К примеру, такие темы, как «Великий инкви­зитор» или «Вечный муж» — самые мои любимые вещи из всего Досто­ев­ского, — сами по себе потре­бо­вали бы отдельных книг. Быть может, когда я займусь Бердя­евым и всей этой великой когортой экзаль­ти­ро­ванных русских писа­телей девят­на­дца­того века, людей, обла­давших эсха­то­ло­ги­че­ским чутьём, мне удастся выска­зать то, что я хотел сказать уже двадцать или более лет. Затем есть маркиз де Сад, один из самых окле­ве­танных, опоро­ченных, непо­нятых — не понятых умыш­ленно и осознанно — писа­телей во всей мировой лите­ра­туре. У меня руки чешутся заняться им вплотную! За ним и возвы­шаясь над ним, стоит Жиль де Рэ — одна из самых прослав­ленных, зловещих и зага­дочных фигур во всей евро­пей­ской истории. В письме к Пьеру Ледену я сообщил, что до сих пор не имею хорошей книги о Жиле де Рэ. Тем временем один из моих друзей прислал мне такую из Парижа, и я ее прочёл. Именно о подобной книге я мечтал: назы­ва­ется она «Жиль де Рэ и его время», автор — Жорж Менье[6].
Есть и неко­торые другие книги, неко­торые другие писа­тели, о которых в будущем мне хоте­лось бы пого­во­рить: это Алджернон Блэквуд, автор «Свет­лого вест­ника», — по моему мнению, самого пора­зи­тель­ного сочи­нения по психо­ана­лизу, превос­хо­дя­щего по значению саму тему; это «Путь в Рим» Хилери Беллока, давнего моего фаво­рита и прочную привя­зан­ность: каждый раз, читая первые стра­ницы «В похвалу этой книге», я припля­сываю от радости; Мери Корелли, совре­мен­ница Райдера Хаггарда, Йитса, Тенни­сона, Оскара Уайльда, которая сказала о себе в письме к викарию приход­ской церкви в Страт­форд-он-Эйвоне: «Что каса­ется Писания, думаю, ни одна женщина не изучала его столь глубоко и столь благо­го­вейно, как я, или, если позво­лите, более глубоко и благо­го­вейно». Несо­мненно, я напишу о Рене Кайе, первом белом чело­веке, который побывал в Тимбукту и вернулся живым; Гэлб­рейт Уэлч рассказал о нем в книге «Открытие Тимбукту», и эта история явля­ется, на мой взгляд, вели­чайшим аван­тюрным романом совре­мен­ности. А также Ностра­дамус, Янко Лаврин, Пол Брайтон, Пеги, «В поисках чудес­ного», «Письма Махатм» Успен­ского, «Жизнь после смерти» Фехнера, мета­фи­зи­че­ские романы Клода Хоктона, «Враги Обета» Сирила Коннолли (еще одна книга о книгах), язык ночи, как выра­зился Юджин Джолас, книга Доналда Кейхоу о лета­ющих блюдцах, кибер­не­тике и диане­тике, о значении абсурда, о возрож­дении и возне­сении — и, среди прочих, недавняя книга Карло Суареса (того самого, что писал о Криш­на­мурти) «Иудео-христи­ан­ский миф».
Я соби­раюсь также — «почему нет?», как говорит Пикассо — пого­во­рить по поводу «порно­графии и непри­стой­ности в лите­ра­туре». Вообще-то я уже посвятил несколько стра­ничек этой теме, которой намерен заняться вплотную во втором томе. Пока же мне крайне нужны досто­верные сведения. Например, хоте­лось бы узнать, какие именно книги можно считать вели­кими порно­гра­фи­че­скими сочи­не­ниями всех времён. (Мне известно очень мало таковых.) Каких именно писа­телей можно по-преж­нему считать «непри­стой­ными»? Насколько широко и где главным образом распро­стра­нены их книги? На каких языках? Я могу назвать лишь трёх великих писа­телей, чьи книги — причём не все, а только неко­торые из них — все еще запре­щены в Англии и Америке. Я имею в виду маркиза де Сада (чьи самые пора­зи­тельные творения по-преж­нему запре­щены во Франции), Арефина и Д. Г. Лоуренса. Как обстоит дело с Ретивом де ла Бретонном, о котором один амери­канец — Дж. Ривз Чилдз — выпу­стил громадную компи­ляцию (на фран­цуз­ском), состав­ленную из «свиде­тельств и суждений»? А как обстоит дело с первым порно­гра­фи­че­ским романом на англий­ском языке — «Мему­а­рами Фанни Хилл»? Если он такой «глупый», то почему не стал «клас­сикой»? Почему его не продают свободно в аптеках, на вокзалах и прочих невинных местах? Вот уже два века прошло с момента его издания, и он никогда не пере­из­да­вался, о чем прекрасно осве­домлён любой амери­кан­ский турист в Париже.
Любо­пытно, но из всех книг, которые я искал по ходу работы над этим первым томом, мне так и не удалось разыс­кать две самые для меня желанные: «Трина­дцать распятых Спаси­телей» сэра Годфри Хиггинса, автора прослав­лен­ного «Анака­лип­сиса», и «Ключи Апока­лип­сиса» О. В. Милоша, поль­ского поэта, который недавно умер в Фонтенбло. Равным образом, я так и не раздобыл хорошую книгу о Крестовом походе детей.
Говоря о хороших журналах, я забыл упомя­нуть еще три: «Югенд», «Энми» (его издаёт Уиндхем Льюис, заме­ча­тельный, светлый ум) и «Маек» Гордона Крэга.
И, наконец, пара слов о чело­веке, кото­рому посвя­щена эта книга, — о Лоуренсе Кларке Пауэлле. О книгах ему известно больше, чем кому-либо из тех, с кем меня сводила в жизни счаст­ливая судьба, и именно он, наве­стив меня в Биг Суре, внушил мне идею напи­сать (пусть даже для него одного) небольшую книжечку об опыте моего общения с книгами. Через несколько месяцев это всегда дремавшее во мне зерно дало всходы. Написав около пяти­де­сяти страниц, я понял, что никогда не смогу удовле­тво­риться кратким обзором темы. Несо­мненно, Пауэлл это тоже знал, но у него хватило хитрости или такта, чтобы придер­жать своё мнение при себе. Я очень многим обязан Ларри Пауэллу. Например, что для меня очень важно, поскольку речь идёт о коррекции непра­вильной уста­новки, я обязан ему тем, что научился смот­реть на библио­те­карей как на людей, порой очень живых людей, способных оказы­вать дина­ми­че­ское воздей­ствие в нашей среде. Конечно, ни один библио­те­карь, кроме него, не смог бы проявить боль­шего рвения с целью превра­тить книги в насущно необ­хо­димую часть нашей жизни, како­выми они в насто­ящее время не явля­ются. Равным образом, ни один библио­те­карь не смог оказать мне столь большую помощь. Не было ни единого вопроса, на который он не дал бы полный и исчер­пы­ва­ющий ответ. Не было ни единой просьбы, которую он бы отверг. И если книга моя окажется неудачной, это будет не его вина.
Здесь я должен доба­вить несколько слов о других людях, которые мне так или иначе помо­гали. Это прежде всего Данте Т. Заккад­ти­нини из Порт-Честера, штат Нью-Йорк. Как мне выра­зить свою глубо­чайшую призна­тель­ность вам, Данте, кото­рого я никогда не видел, за ваш усердный — и добро­вольно взятый на себя! — труд ради меня? Я краснею при мысли о том, какой нудной порой оказы­ва­лась эта работа. Вдобавок вы настояли, чтобы я принял в дар неко­торые из ваших самых ценных книг, поскольку вы считали, что мне они нужнее, чем вам! И какие дельные советы вы мне давали, какие делали тонкие заме­чания! И все это сдер­жанно, тактично, смиренно и преданно. Мне просто не хватает слов.
Тут нужно помнить следу­ющее: приступив к этой работе, я почув­ствовал, что мне необ­хо­димо иметь или полу­чить на время несколько сотен книг. Поскольку денег на покупку их у меня не было, я прибёг к един­ствен­ному сред­ству: составил список нужных мне названий и разо­слал его друзьям, знакомым — а также моим чита­телям. Мужчины и женщины, чьи имена приве­дены в конце этого тома, снаб­дили меня всеми необ­хо­ди­мыми книгами. Многие из них были просто чита­те­лями, с кото­рыми я свёл знаком­ство по пере­писке. «Друзья» же из числа наиболее обес­пе­ченных оказа­лись не на высоте, хотя я на них очень рассчи­тывал. Подобный опыт всегда просве­щает. На смену друзьям, не оправ­давшим надежд, всегда приходят другие — они возни­кают в самые крити­че­ские моменты и с самых неожи­данных сторон…
Одна из немногих наград, полу­ча­емых автором за его труды, — превра­щение чита­теля в предан­ного личного друга. Одно из немногих доступных автору насла­ждений — обре­тение жела­е­мого в дар от неиз­вест­ного чита­теля. Я убеждён, что каждый искренний писа­тель имеет сотни, возможно, тысячи таких неиз­вестных друзей среди своих чита­телей. Могут быть и, несо­мненно, есть писа­тели, которым чита­тели нужны лишь в каче­стве потен­ци­альных поку­па­телей книг. В моем случае дело обстоит совсем иначе. Мне нужен каждый чита­тель. Я их заимо­давец и их должник. Я согла­шаюсь принять и использую любую помощь. Я бы сгорел от стыда, если бы отверг столь любезные пред­ло­жения. Последнее из них посту­пило от одного студента Йель­ского универ­си­тета — Доналда А. Шёна. Увидев моё письмо к профес­сору Генри Пейру с фран­цуз­ской кафедры — а в письме этом я просил совета по делам рели­ги­озным, — молодой человек прочёл его и немед­ленно пред­ложил свои услуги. (Прекрасный поступок! Sehr Schön![7])
Наглядным примером может служить и случайное появ­ление Джона Кидиса из Сакра­менто. Просьба выслать фото­графию с авто­графом привела к обмену пись­мами, за которым после­до­вали один визит и лавина подарков. Джон Кидис (изна­чально Места­кидис) — грек, и это многое объяс­няет. Многое, но не все. Не знаю, что было для меня более ценным: те охапки книг (неко­торые из них очень редкие), которые он выва­ливал на мой стол, или же нескон­ча­емый поток даров, а именно: связанные его матерью свитера и носки из чистой шерсти, брюки, шляпы и прочие любовно подо­бранные пред­меты одежды, испе­чённые его бабушкой или тёткой грече­ские пирожные (восхи­ти­тельные сладости!), банки с халвой, детские игрушки, канце­ляр­ские принад­леж­ности (бумага, конверты всех сортов, почтовые открытки с напе­ча­тан­ными на них моим именем и адресом, копирка, каран­даши, бювары), проспекты и рекламные объяв­ления, крестильные поло­тенца (его отец священник), финики и орехи всех видов, свежие фиги, апель­сины, яблоки и даже гранаты (все это с «мифи­че­ской» фермы), не говоря уж о том, что он печатал для меня на машинке и выступал в роли изда­теля (например, «Свер­ка­ющих граней»), покупал мне аква­рельные краски, холсты и подрам­ники, добро­вольно принимал на себя массу пору­чений, зани­мался продажей моих книг (выкинув весь прочий товар и объявив себя «Домом Генри Миллера»), приоб­ретал мне шины и пополнял мою фоно­теку (пластинки, ноты, альбомы) и так далее, так далее ad infinitum[8]… Как оценить подобное вели­ко­душие? И как возна­гра­дить его?
Само собой разу­ме­ется, я с благо­дар­но­стью приму от чита­телей этой книги любые указания на ошибки, пропуски, иска­жения или неверные оценки. Мне понятно, что эта книга, поскольку в ней гово­рится о «книгах», привлечёт многих из тех, кто никогда меня не читал. Надеюсь, они разнесут добрую весть не об этой книге, но о книгах, которые они любят. Век наш быстро стре­мится к концу; новый вот-вот появится на свет. Если суждено ему расцвести, осно­ва­нием его будут деяния и вера. Слову пред­стоит стать плотью.
Немногие из нас способны смот­реть на ближайшее будущее без страха и тревоги. Среди недавно прочи­танных мною книг есть одна, которую я реко­мендую всем, кто хочет найти слова утешения, покоя, вдох­но­вения и восторга: «Мон Сен-Мишель и Шартр» Генри Адамса. Особенно главы, посвя­щённые Шартру и культу Бого­ма­тери. Всякое упоми­нание о «Коро­леве» внушает трепет и уважение. Позвольте мне проци­ти­ро­вать лишь один такой отрывок[9]:
«Она и поныне здесь — не как символ или фантазия, а спустив­шаяся собственной персоной с небес с целью оказать мило­сердие и выслу­шать каждого из нас, дока­за­тель­ством чему служат ее чудеса, или же испол­нить наши молитвы одним своим присут­ствием, которое успо­ка­и­вает волнение наше, подобно тому, как мать успо­ка­и­вает своё дитя. Она здесь Коро­лева, а не просто заступ­ница, и столь велика власть ее, что для неё ничего не значат все различия между нами, земными суще­ствами. Пьер Мок-лерк и Филипп Юрпель со своими воору­жён­ными приспеш­ни­ками боятся ее, и сам епископ теряет само­об­ла­дание перед ней; однако на крестьян, нищих и людей в горести исхо­дящие от неё мощь и спокой­ствие действуют лучше, чем деятельное состра­дание. Люди, чьи стра­дания уже не могут быть выра­жены в словах, — те, что рухнули в безмолвие и достигли предела мук, — не желают пока­зы­вать свои чувства, своё крово­то­чащее сердце — не желают лить слезы у подножия Креста — не желают истерик — не желают фраз! Они желают видеть Господа и знать, что Он следит за Своими детьми».
Есть писа­тели, которые, как этот человек, обога­щают нас, — и другие, которые нас обкра­ды­вают. Однако есть куда более важная вещь. Обога­щаем ли мы или обкра­ды­ваем, нас, которые пишут, — нас, авторов, нас, лите­ра­торов, нас, бума­го­ма­ра­телей, все время поддер­жи­вает, защи­щает, предо­хра­няет, обога­щает и одари­вает множе­ство незна­комых людей — мужчин и женщин, которые следят за нами и, так сказать, молятся о том, чтобы мы открыли заклю­чённую в нас истину. Сколь велико это множе­ство, никто не знает. Ни одному худож­нику еще не удава­лось объять всю эту пуль­си­ру­ющую чело­ве­че­скую массу целиком. Мы плывём в одном потоке, мы припа­даем к одному источ­нику, но как часто или насколько глубоко улав­ли­ваем мы — те, кто пишет, — обще­ственные потреб­ности? Если писать книги озна­чает возвра­щать то, что мы взяли из кладовых жизни, у незна­комых братьев и сестёр, тогда я скажу: «Пусть у нас будет больше книг!»
Во втором томе этого сочи­нения я напишу, помимо прочего, о Порно­графии и Непри­стой­ности, о Жиле де Рэ, об «Айше» Хаггарда, о Мери Корелли, о «Великом инкви­зи­торе» Досто­ев­ского, о Селине, Метер­линке, Бердяеве, Клоде Хоктоне и Мала­парте. Указа­тель всех отсылок на все книги и писа­телей, упомя­нутых во всех моих книгах, будет включён во второй том.
Генри Миллер.