Зачем Владимиру Сергеевичу Фонарёву в неполных сорок лет понадобился диплом учителя музыки, история умалчивает.
А только дождливым июльским утром лично ректор n-ского пединститута Виктор Викторович Сухариков встречал Фонарёва на перроне.
Будущий студент был человеком со связями, и когда Виктору Викторовичу позвонили из столицы с убедительной просьбой в виде исключения принять Владимира Сергеевича на музпедфак уже после окончания вступительных экзаменов, да и, собственно, вовсе без таковых, Сухариков привстал из ректорского кресла, как будто в стременах, нижайше поклонился всей своей широкой русской православной душой и принял просьбу к исполнению.
И вот, встретив Фонарёва у выхода из мягкого вагона, Виктор Викторович пригласил его в лимузин с кондиционером и водителем, и через несколько минут оба уже сидели в маленькой ректорской комнатке отдыха, какие существуют во многих n-ских институтах где-нибудь сзади или сбоку от начальственного кабинета. На журнальном столике касались друг друга боками водка и коньяк, свет от абажура играл с хрусталём старых советских рюмок. В икорнице алела лососёвая зернистая, на тарелочке с узором вальяжно развалился балычок.
После пятой рюмочки лёгкая утренняя трапеза была окончена, и ректор повёл Фонарёва на кафедру фортепьяно.
— Изольда Петровна, это наш уважаемый студент Владимир Сергеевич Фонарёв! — доложил Сухариков серьёзной даме лет пятидесяти пяти. — Он будет учиться экстерном. Человек уважаемый, занятой, видеть часто мы его, к сожалению, не сможем. Но диплом он у нас получит если и не красный, то уж точно очень красивый — Виктор Викторович расцвёл всей своей широкой русской православной улыбкой. Изольда Петровна Кошкина, завкафедрой фортепьяно, заслуженный профессор и работник культпроса тяжело вздохнула и укоризненно посмотрела на ректора.
— Виктор Викторович, но ведь перед госкомиссией играть надо! — сказала она с таким упрёком. что у Фонарёва похолодело между лопаток. — Вы играете на инструменте, молодой человек?
Да, Владимир Сергеевич был человеком со связями. И хотел получить этот чёртов диплом Почему — история умалчивает. Но это не умаляло его очевидного достоинства. остатки совести еще плескались в нем, как недопитый коньячок в комнатке отдыха ректора. Фонарёв понял, что ему стыдно. На инструменте Владимир Сергеевич не играл. Он категорически отрицательно помотал головой. И вдруг кто-то толкнул новоиспечённого студента изнутри, как будто пытаясь выбраться наружу из живота. Сдержав отрыжку, захмелевший Фонарёв выдал
— Но я буду играть!
Изольда Петровна подняла бровь.
— Что будете играть?
— «Лунную» Бетховена! — выдохнул Фонарёв заговорщицким полушёпотом.
— Вот видите! — живо отозвался Сухариков, и еще раз поклонившись и улыбнувшись, бесшумно вышел из класса.
Изольда Петровна измерила Фонарёва пристальным сверлящим колючим профессорским взглядом и энергично указала пальцем на рояль:
— Сядьте-ка к инструменту!
Фонарёв несмело опустился на стул.
— Поставьте руки на клавиатуру!
Фонарёв как мог растянул пальцы в стороны и положил ладони на клавиши. При этом белые печально всхлипнули.
Изольда Петровна опустила голову к инструменту, нахмурилась и сказала:
— Да, Вы будете играть!
Прошёл год. В n-ском педагогическом институте закончились выпускные экзамены. Но члены государственной комиссии с явной неохотой не спешили расходиться по домам. На 15 часов был назначен отдельный экзамен студента экстерната Фонарёва В.С.
Владимир Сергеевич приехал в мягком вагоне, был усажен ректором в лимузин и доставлен в институт к 12 часам. Виктор Викторович Сухариков покрестил Фонарёва и подтолкнул его в приоткрытую дверь класса Изольды Петровны Кошкиной.
— Прошу к инструменту! Посмотрим, что у Вас получается! — без обниманий и целований кивнула профессор Фонареву. Владимир Сергеевич весь год мучился с Бетховеном. Частные уроки два раза в неделю шли тяжело. Четырежды в течение года Фонарёв хотел бросить Людвига Вана, но каждый раз во внутренней бутылке «Наири» начинали плескаться последние глотки совести.
Фонарёв взял позицию и задвигал пальцами. Несмотря на солнечный день, класс мгновенно наполнился лунным светом. Фонареву показалось, что Бетховен, как луна, сам заглядывает в окно третьего этажа с улицы. На сороковой секунде сонаты профессор Кошкина остановила студента.
— Хорошо, Больше не нужно. Когда начнёте играть перед комиссией, внимательно слушайте меня. Как только услышите в этом же месте: «Спасибо, достаточно!»,- сразу остановитесь, встаньте и поклонитесь в зал.
Владимир Сергеевич согласно крякнул.
Комиссия состояла из пяти человек: директора местной филармонии, а в прошлом ее же главного бухгалтера Марка Натановича Корельсона, непревзойдённой исполнительницы грустных русских песен и романсов, единственной народной артистки на весь город Клавдии Фёдоровны Ничипоренко, профессора-пианиста Бориса Всеволодовича Берендеева, выписанного институтом из Москвы специально для придания комиссии значительного веса, и двух своих институтских: доцента кафедры хорового дирижирования Зинаиды Ивановны Шток и, собственно, Изольды Петровны Кошкиной. Все эти уважаемые люди искусства сидели где-то в сумраке, на последнем ряду небольшого институтского актового зала. Фонарёв их не видел и видеть не мог. Сцену с черным. как ствол пистолета роялем, заливал свет софитов. Владимир Сергеевич вышел к инструменту; тот скалился белыми зубами «солей» и черными наростами «ми- и фа-бемолей».
Фонарёв сел. Софиты поджаривали справа, страх — изнутри. От макушки начали отделяться и стекать по вискам, по щекам, по лбу, по шее капли пота. Фонарёв взял позицию. И вдруг с ужасом понял, что поставил пальцы совсем не на те клавиши, с которых надо было начинать. «Пожалуйста!» — прозвучал из сумрака зала голос Кошкиной. «Битте!» — повторил по-немецки профессор Берендеев. «Ах! Да ведь здесь же сам Бетховен!» — понял Фонарёв. Он нажал на зубы клавиатуры. И да, это оказались совсем другие звуки. Фонарёв ужаснулся: он забыл. как начиналась «Лунная соната».
Владимир Сергеевич остановился. В зале было тихо. Лишь аллергически посапывал Марк Натанович Корельсон.
— Начните еще раз, Владимир! Пожалуйста! — умиротворяюще, по-матерински тепло предложила из сумрака Кошкина.
Фонарёв взял позицию. Правая нога, готовая нажимать педаль инструмента. стала предательски трястись и стучать каблуком ботинка по полу. А вместе с ней и левая Капли пота катились по груди, по спине, по плечам. Белая рубашка студента промокла, Губы Фонарёва дрожали. В глазах поплыли черные круги. Сейчас он меня застрелит — подумал Фонарёв про рояль, черный, как ствол пистолета.
«Битте!» — шепнул ему в ухо Людвиг Ван.
«Господи, мне же сорок лет! За что? Зачем!» — взмолился неверующий Фонарёв.
Владимир Сергеевич начал играть. Была ли это соната Бетховена, Фонарёв не знал. Да ему теперь казалось это абсолютно безразличным. Он хотел, чтобы поскорее закончились позор и ужас. Ноги тряслись, правая не попадала по педали, мизинец левой руки предательски цеплялся за черные клавиши. Перед глазами плыли круги.
— Спасибо, достаточно! — услышал Фонарёв.
Владимир Сергеевич вскочил, как будто его ткнули снизу деревянным колом, махнул мокрой головой в сторону сумерек и выбежал в коридор.
Ожидание приговора длилось вечно — так казалось Фонареву. Он несколько раз почти вслух проклял тот день, когда согласился играть на этом экзамене.
Наконец, с шумом распахнулась дверь актового зала. Первым вышел директор филармонии.
— Поздравляю, Вы прекрасно играли! — Корельсон вложил в руку Фонарёва свою потную ладонь, сразу же выдернул ее и поспешил по коридору к лестнице.
Затем из зала выплыло дородное тело хоровой дирижёрши. Она моргнула Владимиру Сергеевичу глазом, как бы приглашая куда-то в неизведанное, и ни слова не говоря, заколыхала мощными ягодицами вслед за Корельсоном.
— Блестяще, коллега! Все, что могу сказать! — громыхнул басом в ухо профессор Берендеев. — А вот этот Ваш приём — когда Вы обеими педалями работаете на фразах, вот эта так сказать «двойная педаль» — это просто выше всяких похвал! Это нечто!
В этот момент Фонарёв хотел оправдаться и извиниться, но Берендеев уже откланялся.
Народная певица Ничипоренко говорила о том, что земля Русская не оскудевает талантами, что это промысел Божий, и трижды осенила себя крестным знамением. Наконец, последней, в коридор вышла Изольда Петровна Кошкина. Она посмотрела на Фонарёва своим колючим сверлящим профессорским оком и совершенно серьёзно, нахмурившись, кивнула головой:
— Твёрдая «четвёрка», молодец!
— Но зачем же «четвёрка»? Это же очень хорошая оценка! Я ведь и на «трояк» не наиграл! — прорвало Фонарёва.
Изольда Петровна подняла бровь.
— Молодой человек! Я в этой профессии тридцать лет, а в музыке — полвека. Позвольте мне самой решать, какие оценки, кому и за что ставить! — Кошкина улыбнулась.
Вечером в мягком вагоне поезда с дипломом у сердца и с пятью рюмками ректорского коньяка в животе Фонарёв устало возвращался домой. В окно поезда светила луна. По вагону носил чай сам Людвиг Ван в синем кителе проводника. Бетховен открыл дверь в купе Фонарёва: «Чайку?»
И добавил: «Вот эта Ваша двойная педаль — это нечто!»
