В тюрьме, во время допросов, следо­ва­тель КГБ подпол­ковник Пахомов не раз пред­лагал мне полу­шутя-полу­се­рьёзно: «Ну, а теперь расска­жите, как вы дошли до жизни такой». Имелся в виду преступный путь, на который я вступил, что и выра­зи­лось в моем писа­тель­стве. Имелась в виду эволюция взглядов, которые и привели меня к искус­ству в моем крими­нальном пони­мании. На вопрос этот: «Как дошли вы до жизни такой?» — я и даю ответ в романс «Спокойной ночи».
Это авто­био­гра­фи­че­ский роман, подво­дящий итоги моей писа­тель­ской жизни. Но опыт повсе­дневной, мирной жизни меня мало зани­мает. Куда важнее, мне пока­за­лось, пред­ста­вить события и факты, сыгравшие пово­ротную роль в моей судьбе на пути к писа­тель­ству. В резуль­тате сам лите­ра­турный процесс в таком пово­роте приоб­ре­тает напря­женную фабулу. И ты пишешь о себе, словно о каком-нибудь Робин Гуде, о каком-нибудь Робин­зоне Крузо…
Эти пово­ротные события, игра­ющие роль психо­ло­ги­че­ских ударов, в резуль­тате которых я отще­пился от обще­ства, порой граничат с фанта­стикой. Но они не приду­маны. Фанта­стичен мир, в котором прихо­дится жить. Фанта­стична эпоха — эпоха позд­него стали­низма, — которая пред­став­ля­ется мне в виде большой исто­ри­че­ской фрески или в образе ночи, на фоне которой разви­ва­ется действие. Это ночь, откуда я пришёл и которая тянется за мною…
В итоге, «Спокойной ночи» — это роман неожи­дан­но­стей. Это аван­тюрный и даже детек­тивный роман, хотя я не люби­тель детек­тивов и как человек совсем не склонен к аван­тюрам. Но что поде­лаешь, если нет иного выхода и сама лите­ра­тура, в поисках свободных путей для своего развития, стано­вится аван­тюрой. То есть она стано­вится пред­при­я­тием запретным, предо­су­ди­тельным в глазах моего госу­дар­ства и опасным для автора. Лите­ра­тура сопро­вож­да­ется побе­гами и пого­нями, розыс­ками и арестами, и писа­тель, сам того не желая, оказы­ва­ется преступ­ником. Тут прихо­дится выби­рать между собой чело­веком и собой писа­телем. И как на чело­веке, хочешь не хочешь, надо поста­вить крест. С чело­веком покон­чено. Начи­на­ется писа­тель. Зато приходит сознание, что лите­ра­тура — это вообще, при любых обсто­я­тель­ствах, занятие довольно риско­ванное. Лите­ра­турный процесс прини­мает образ обою­до­острой игры. Ты ощущаешь на губах горь­ко­ватый привкус интриги, которая может плохо кончиться. Но это придаёт смысл писа­тель­скому суще­ство­ванию, веселье, интерес. «Бессмертья, может быть, залог», — говорил Пушкин.
Когда все спят, писа­тель ведёт другую, призрачную, жизнь, более полную для него, нежели обычное чело­ве­че­ское бытие. Писа­тель — это немного вампир, не причи­ня­ющий, правда, никому особого вреда, но ведущий тайный, двойной, загробный образ суще­ство­вания. Пока все люди живут как люди, он пишет, и это уже подо­зри­тельно. Жизнь для него — это ожидание напи­сан­ного. Само писа­тель­ство — это преступ­ление, это инако­мыслие по отно­шению к действи­тель­ности. В особен­ности в стан­дар­ти­зи­ро­ванном обще­стве, которое живёт и мыслит по госу­дар­ственным пред­пи­са­ниям. Писа­тель — это отще­пенец, это выродок, это не вполне законный на земле человек. Может быть, писа­теля в прин­ципе надо убивать — просто за то, что он писа­тель. Действи­тель­ность такими убий­ствами сплошь и рядом занимается.
Действи­тель­ность анта­го­ни­стична, чужда и враж­дебна искус­ству. И в споре с действи­тель­но­стью мы, как люди искус­ства, опира­емся не на себя. Как люди мы вообще, может быть, ничего не стоим. Но, простите за нескром­ность, нас подпи­рает, нас подтал­ки­вает, нас обязы­вает к работе всемирная история искус­ства. Мы не сами по себе суще­ствуем, а в продол­жение тех, которые пришли раньше нас. И мы должны как-то им соот­вет­ство­вать сколько можем, выби­ваясь из сил…
В поединке с действи­тель­но­стью, который прихо­дится вести, я заранее отступаю. Ибо вся сила на стороне действи­тель­ности. И надо признать, что человек и все чело­ве­че­ство прекрасно обошлись бы и обхо­дятся без искус­ства. Без еды мы не проживём. И без промыш­лен­ности, и без полиции. Среди этих инсти­тутов искус­ство, веро­ятно, явля­ется заня­тием самым праздным и самым необя­за­тельным. Как говорил мне в тюрьме один специ­а­лист по соци­а­лизму, вообще всех писа­телей следует поса­дить в сума­сшедший дом, чтобы они не мешали чело­ве­че­ству жить спокойно и нормально. И с этим пред­ло­же­нием нам, писа­телям, надо считаться. То есть пони­мать, насколько мы не у дел, насколько непри­ятны и непри­ем­лемы действительности.
Но пред­ставим себе на минуту, что было бы с исто­рией чело­ве­че­ского рода, если бы не было искус­ства. Не было бы тогда Древ­него Египта. Не было бы — без искус­ства — Греции и Рима. И вообще ничего бы не было.
Чело­ве­че­ство слиняло бы с лица земли, чело­ве­че­ство прошло бы сквозь историю, как гунны или как обры, ничего после себя не оставив. В древ­не­рус­ской лето­писи встре­ча­ется такой языковой оборот — «сгибли, как обры». А кто такие обры — мы не знаем. По- види­мому, это был много­чис­ленный и жестокий народ, правивший славян­скими племе­нами в начале нашей эры. А потом этот народ исчез, и от него ничего не сохра­ни­лось — ни пись­мен­ности, ни куль­туры, ни искус­ства. То есть этого народа как бы и не было на земле. К сожа­лению, совре­менная совет­ская Россия, вели­ко­лепная страна, богатая талан­тами и пери­о­ди­чески извер­га­ющая из себя куль­туру и уничто­жа­ющая куль­туру, сама того не понимая, уподоб­ля­ется обрам.
И, споря с обрами, я скло­няюсь к мысли, что искус­ство — это соль жизни. Искус­ство первично и зало­жено в основу вселенной. Само сотво­рение мира было актом худо­же­ствен­ного твор­че­ства. И потому мир так прекрасен и инте­ресен, что о нем хочется писать. Я бы сказал, что в начале было искус­ство, а потом уже насту­пила действи­тель­ность. Может быть, искус­ство — это вообще един­ственная реаль­ность. И без искус­ства, вне искус­ства действи­тель­ность сама по себе ничего не значит и ничего не стоит. Действи­тель­ность, если угодно, это надстройка над искус­ством. И не было бы никакой действи­тель­ности, если бы не было искус­ства. И потому в виде реликтов или, как это опре­де­ляет совет­ская юстиция, в виде диверсий, идео­ло­ги­че­ских диверсий, проти­во­за­конно и преступно, искус­ство время от времени прояв­ля­ется и даёт себя знать. Как языки пламени из-под земли. Или как зелёные побеги на выжженной тота­ли­тарной земле. Как напо­ми­нание о том, что такое на самом деле история и что такое природа.
Все это делает искус­ство — самое жалкое, ничтожное и ненужное, что есть на свете.