За спящей царевной

Решили мы с зятем перед Новым годом в Москву съез­дить. Привезти оттуда своим женщинам подарки: кое-что из старого домаш­него барахла и остав­шийся там хрусталь – «спящую царевну», как его назвала моя любимая поэтесса. И еще наши книги – главное лекар­ство от ностальгии. Ехать собра­лись на моей старенькой «Тойоте».
У меня есть прия­тель, очень сведущий во всем человек, тонкий такой, интел­ли­гентный, обла­дает всеми каче­ствами поря­доч­ного чело­века, но никогда ими не поль­зу­ется. Он нам и говорит:
– Вы что, олухи, совсем обал­дели?! Это для немцев «Тойота» старенькая, а для рэкета – самый раз. Они ведь не поймут, что вы как были голо­задой интел­ли­ген­цией, так и оста­лись. Вы теперь иностранцы. Они плату потре­буют. А не запла­тите – машину пока­лечат или вас. Или вообще замочат. Ехали б уж лучше на поезде. В худшем случае там вас ночью цыгане газом немного потравят и пограбят. Но голова только поболит и всё. По себе знаю.
– Нет, – говорит моя жена. – Нету у меня такого пред­чув­ствия, что с вами что-то случится. Езжайте! Хоть вещи и хрусталь приве­зете и от немец­кого отдох­нёте. Сильно он всё же на психику давит.
– Не может он, мама, тебе на психику давить, – говорит дочь, – уста­нов­лено, что, если языка совсем не пони­маешь, он на психику не действует.
– В том то и сила немец­кого, – говорит жена, – что его не пони­маешь, а он действует.
– Я бы вам пистолет дал, – говорит прия­тель, – но вы всё равно им не восполь­зу­е­тесь, только непри­ят­но­стей нажи­вёте. Я вам дубинку принесу поли­цей­скую, сгодится.
– А давайте через Украину поедем, – пред­ложил зять, – там и мочат не всех подряд, и к тёте Соне в Бердичев заедем. На машине всё же лучше.
Идея мне понра­ви­лась, а смелости придала мне высокая стои­мость проезда и провоза багажа поездом. Да и возмож­ность поды­шать цыган­ским газом тоже не привле­кала. Поехали на машине. До польско-укра­ин­ской границы упла­тили только один раз – штраф 10 евро, – за превы­шение скорости. У границы очередь – длиннее, чем самые длинные за водкой, которые я в жизни видел. Оста­но­ви­лись. Сразу какие-то нахальные морды в окна засту­кали. Запред­ла­гали уско­рить и продви­нуть. Но я, помня настав­ление прия­теля, не открываю и на прово­кации не поддаюсь. Честно оттор­чали двена­дцать часов и выехали наконец на „ридну» Украину. Едем. Нет, не едем. Тащимся за каким-то авто­бусом. На «Тойоте» невоз­можно ехать со скоро­стью 70 км\час посто­янно. Нервы не выдер­жи­вают. Обхожу автобус.
– Вы, папа, тут лучше не обго­няйте, тут гаиш­ники, говорят, хуже рэкета, – преду­пре­ждает меня зять. Но поздно. Уже останавливают.
– Добры­день! Ваши докумэнты!
– Вас трапы­лось? Тьфу! Шо трапы­лось? Зробыв шось не так? – спра­шиваю на украинском…
– Так. Бачу, шо мову вы ще не забулы, но правыла дорож­ного движенья забулы. Сплошна полоса, а вы на обгон…
– Так её же там не видно.
– Цэ вам не видно, а нам выдно. А шо если б у в том авто­буси булы школяры,
а настречу встречный транспорт?
– Так не было ж.
– Цэ вам у цэй раз пофар­тило. И стоить это будэ вам 17 грывен. И цэ ще по минимому!
«Ни хрена себе! Ещё парочку таких блюсти­телей дорож­ного движения и уже лучше было бы на поезде,»- подумал я . Но запла­тить пришлось.
Около часа едем спокойно. Проез­жаем какую-то заправку. И опять вот они гаиш­ники. Опять жезл поднят.
– Ваши докум­энты! Нару­шилы правила дорож­ного руху.
– Да ничего я не нарушал,- возму­щаюсь я по-русски.
– А знак коло заправки, дэ пять­д­эсят кило­метрив у час, бачылы, чи прытомылысь?
– Там не было ника­кого знака. Папа, подо­ждите платить. Я точно видел,- возму­тился уже Андрей,- там стоял фургон.
– Фургон? Можэ буты, – неожи­данно сразу согла­ша­ется гаишник, и мы пони­маем, что фургон там стоит специ­ально.- Алеж, яка у вас швыд­кисть була?
– Вы имеете ввиду гешвин­ди­кайт?- спра­шиваю я для куража, понимая, что платить опять придётся.
– Я имею ввиду то, шо имею. У вас було девя­носто в час, и цэ зафик­си­ро­вано! С вас семна­дцать грывен, и цэ ще по мини­мому. Пока по минимому.
– Это же дорога для авто­мо­билей,- возражаю я и чувствую, что слово минимум начи­нает вызы­вать у меня нездо­ровые позывы. Ужасно не хочется платить.
– Для якых цэ авто­мо­билев? Для авто­мо­билев должон быть такый синенькый квад­ратик, а на ём такый билэ­нькый авто­мо­бильчик намо­льован. Дэ вы такой бачылы?
– Андрюха, дай ему два пива,- говорю я зятю.
– Шо? Боже упаси! Цэ ж назы­ва­еться взятка пры испол­нении. Якэ пыво? Тикы грошы! Я ж для дэржавы бэру…
Даём ему «для дэржавы», и он кладёт в карман, не выпи­сывая квитанции.
До Берди­чева с нас взымают «по мини­мому» ещё дважды. Оста­нав­ли­ва­емся у моей тёти. Я ставлю машину под окно.
– Как? Ты хочешь её оста­вить ночью на улице? Одну? Ты с ума сошёл. Кто же здесь это вытерпит? Её же украдут, – пуга­ется тётка. – Или может случиться, как у соседей.
– А что случи­лось у соседей?
– А они проси­дели всю ночь в машине, так никто даже не подошёл.

Прихо­дится сидеть с ней всю ночь у окна. Бесе­до­вать и смот­реть на машину. К машине и правда никто не подходит. Выез­жаем в четыре утра.

– Ничего, навер­стаем,- говорит выспав­шийся зять, садясь за руль,- гаиш­ники тоже люди. Они сейчас спят.
Сразу за Берди­чевом нас опять штра­фуют. За превы­шение скорости. Оказа­лось, что уже не спят и вышли на охоту.
До русско-укра­ин­ской границы тащимся как на телеге. Оба молчим, каждый о своём. Укра­инцы пропус­кают нас быстро. На русской стороне границы стоит тамо­женник с такой будкой, что её можно исполь­зо­вать вместо фонаря.
– Наконец-то свои, – говорю я противным, лживым голосом, так как инту­иция подска­зы­вает, что этот просто так не пропустит.
– А вот мы посмотрим какие вы свои, – бурчит он и тупо листает мой паспорт. Долго листает.- А почему это у россий­ских подданных немецкие номера на машине? – хрипло спра­ши­вает он.
– Мы там живём, – говорю, как можно мягче,- и машину там купили.
– Тут что-то не то. С вами надо разо­браться. Станьте в сторону. У нас сейчас перерыв. Я смену принимаю.
Отъез­жаем в сторону. В стороне этой грязно, холодно и мерзко. Желтый нозд­ре­ватый снег вокруг дере­вян­ного, зарос­шего ледя­ными сталак­ти­тами сарай­чика, недву­смыс­ленно указы­вает, что это туалет. Никакие надоб­ности не могут заста­вить меня его посе­тить, и я решаю терпеть аж до Москвы. Больше ника­кого сервиса нет…
Через два часа нас жестом пригла­шают пройти в таможню.

– Андрюша, – говорю, – иди ты. Я с ним разго­ва­ри­вать уже не смогу.
Андрей возвра­ща­ется через полчаса с документами.
– Чего он хотел? – спрашиваю.
– Кофе просил или чаю. Я ему пива дал.
Десять дней в Москве проле­тают, как тяжелый сон. Беско­нечные изли­яния, возли­яния, встречи, прощания и приёмы. Алла­хола и НОШПы. Печень уже не выдер­жи­вает, но не выпи­вать не получается.
– Обратно через Украину не поедем, – говорит зять, – совсем разденут. Рискнём через Брест.
Рискуем. В Бори­сове спра­ши­ваем у милиции (оста­нав­ли­ваться в других местах нам не реко­мен­до­вали) где заправка. Едем туда. Зять уходит платить и остав­ляет дверь открытой. Не успеваю я её захлоп­нуть, как на мою руку ложится воло­сатая лапа. Я дёргаюсь. К машине подходят ещё двое.
– Не дергайся, мужик, и не бойся, – говорит «лапа».- Мы ваши друзья, – нагло улыба­ется «лапина» бандит­ская физио­номия. – Мы вас будем охра­нять и обес­печим проезд до самой Варшавы.
– А, если я без охраны рискну? – спра­шиваю без всякой надежды.
– Кто ж тебя пустит без охраны? – ухмы­ля­ется «лапа», – Это ж наша работа. Ты что же, хочешь нас куска хлеба лишить?!
– И сколько она стоит, ваша работа? – спра­шиваю упавшим уже голосом.
– Как и у других. Сто зелёных.
Понимаю, что попался. Вытас­киваю, запря­танные отдельно, пять­десят евро.
– Больше нет, – говорю.
Найдешь, – говорит «лапа» и опять мерзко ухмыляется.

Возвра­ща­ется Андрей. Второй бандит выхва­ты­вает у него кошелёк с русскими день­гами, вытря­хи­вает их и считает.
– Хватает. Отпусти их, – говорит он.
– А если нас эти «другие» оста­новят? – спра­шиваю я.
– Напиши ему справку, – говорит он «лапе».
«Лапа» вытас­ки­вает из кармана блокнот с каран­дашом, обры­вает лист и, зажимая карандаш толстыми, как артил­ле­рий­ский снаряд, паль­цами пишет без знаков препи­нания, но каллиграфически.

Сопро­во­ди­ловка
Братва Машина уплатила
Бригада Седого
Проезд по Бело­русии. (С одним «с». Этот доку­мент я храню.)

До Бреста едем опять молча. Машин ни попутных, ни встречных почти нет. Это насто­ра­жи­вает. У границы снова очередь. Опять подходят двое. Стучат кулаком в стекло. Прихо­дится приот­крыть сначала стекло, а потом и дверцу. Ввали­ва­ется уголовная морда пострашней «лапы». Глаза навы­кате и блестят. Видимо, нашпи­гован наркотиками.
– Ты что, козёл, не откры­ваешь? – совсем уже неде­ли­катно обра­ща­ется он ко мне. – Ты что хочешь, чтоб мы тебе машину укусили? Или думаешь, менты тебе помогут, так там одни мои друганы… Ты что, не знаешь, что за проезд надо платить?
– Я уже заплатил, -говорю, – и вытас­киваю справку.
– Шо? – кричит он, – шо ты мне суёшь? Шо это за бумажка? От кого?
– Бригада Седого, – говорю.
– Какого Седого? Мужик, ты шо гонишь? Здесь командую я. Князь! Понял? Здесь нет ника­кого Седого. Запомни. А бумажку эту запихни себе, запихни себе в ж…, в ж…, – он почему-то скомкал её и стал затал­ки­вать себе … в рот. – Вот так… Вот так…
При всей траги­ко­мич­ности ситу­ации я успел сооб­ра­зить, что бумажка эта может мне приго­диться и успел выхва­тить её у него изо рта…
– Да вы что, – закричал я, – она мне сто долларов стоила.
– Во суки. Обнаг­лели. Но ты пойми, дурак. Это всё липа. Насто­ящий проезд
так не оформ­ляют. Это дела­ется по-другому, понял? У тебя «зайчики» есть?
– Чего? – действи­тельно не понял я.
– Нет у нас бело­рус­ских денег, – сказал Андрей.
– А русские. Русские есть?
Я вытащил зава­ляв­шуюся сторублевку.
– Смотри, вот тут в углу должны быть нари­со­ваны рога, – он сделал две черточки, – Вот! Только с рогами она действи­тельна. Понял? Теперь я пишу:
«Пропу­стить до Варшавы». Князь.
Теперь ты можешь ехать, понял?
– Понял, – говорю. Спасибо.
– Шо? Спасибо? Ну, мужик, ты тупой. Ты ничё не понял. Я три дня, как из тюрьмы, у меня друга вчера убили, а ты мне «спасибо»… Ты или плати, или до границы не доедешь… Теперь понял?
– Нету у меня денег, я им всё отдал, – говорю.
– На бензин только оста­лось, – влез Андрюха.
– Меня не колышет, где вы бабки возь­мёте. Вы же что-то везёте. Что везёте? – вдруг поин­те­ре­со­вался он.
– Так, старые тряпки, посуду.
– Посуда хрустальная?
– Да нет, – испу­гался я, – стаканы, чашки. Книги, – попы­тался я отвести его внимание от посуды.
– На хрена мне твои книги? Где сейчас те придурки, шо их поку­пали? Нету их. Нет…
– Ну чего ты муры­жишь? Кончай с ними…- заглянул в машину второй с такой же харей… красавец.
– Так…Ну, я выхожу. Ищите бабки. Не найдёте, пеняйте на себя.
Рядом со мной лежала та самая поли­цей­ская дубинка (подарок прия­теля). Я мог отклю­чить его одним ударом. Но куда его сдавать? Крик­нуть милицию? Но ведь это они выдали нас рэкету в Бори­сове… Мы наскребли всё, что смогли и отдали бандитам. Оста­вили действи­тельно только на бензин. Но до границы всё-таки не доехали. Перед границей к нам опять подсели трое. Тут уж я не выдержал, тем более, что терять было почти нечего.
– Вы что, вашу мать, – заорал я, – не можете на трассе порядок навести!? Кто это будет вам по три раза за одну дорогу платить?! Кто у вас главный? Почему и «Седой» и «Князь» на одной линии работают?
Все трое слегка опешили.
– Подожди, мужик, не ори, – сказал парень в очках, видимо, старший в тройке. Что ещё за «Князь» такой?
Я стал совать ему в нос свои бумажки.
– Постой, братва. «Князь» этот какой-то фраер, а «Седой» в самом деле, кажется у нас на гастролях. Это «Седой « из Киева.
– Не знаю, кто из них фраер, но я больше ни копейки не заплачу! – Продолжал орать я, – не можете орга­ни­зо­вать охрану, а деньги берёте. Совесть потеряли!
Хорошо, что Андрюше моему было в этот момент не до смеха. Но у братвы, видимо, я задел честь мундира…
– Ладно, мужик, разбе­рёмся. «Седой» – это такой небольшой, интел­ли­гентный мужичок, да?
– Да, – сказал я,- вспомнив «лапу» с бандит­ской мордой.
– Ну, извини, и пойми. У нас такая работа. Ладно. Ехай. До Варшавы тебя не тронут.
Когда на немецко-поль­ской границе я увидел зелёные фуражки немецких тамо­жен­ников, я чуть не бросился их обнимать.
«Дорогие вы мои, – захо­те­лось мне крик­нуть им, – как хорошо, что я не понимаю вас, а вы меня, и как хорошо, что вы есть, что я, наконец, в Германии, и что хоть я здесь и не дома, но жизнь опять прекрасна, что и удивительно!»
От моей ностальгии не оста­лось и следа. Правда, не надолго!!!