Аква­рель. Геннадий Калиновский

Дока­за­тель­ства Булгакова
(рели­ги­озный аспект «Мастера и Маргариты»)

С того момента, как самый известный роман Михаила Булга­кова – «Мастер и Марга­рита» – был опуб­ли­кован в столичном журнале с преди­сло­вием Констан­тина Симо­нова, это произ­ве­дение стало не только в СССР куль­товым. Ему посвя­щены работы иссле­до­ва­телей, которые рассмат­ри­вают названное произ­ве­дение в различных аспектах, соот­нося его с биогра­фией писа­теля, исто­рией совет­ской лите­ра­туры дово­ен­ного времени, того, что отра­зи­лось в нем личного, что стало худо­же­ственным явлением.
Кажется, что текст романа Булга­кова изве­стен до цитат, как комедия Грибо­едова «Горе от ума». Известны сохра­нив­шиеся вари­анты его, редакции, правки и допол­нения (перво­на­чальная публи­кация оказа­лась по ряду причин неполной, и затем вышло окон­ча­тельно собранное издание произ­ве­дения этого, с вклю­че­нием в известный до того текст еще двух глав.)
И потому кажется, на первый взгляд, что доско­нально известно, почему эта вели­ко­лепная белле­три­стика не могла быть опуб­ли­ко­вана при жизни писа­теля или сразу после его смерти в 1940 году. (Вычи­таем годы войны и после­ду­ю­щего восста­нов­ления страны после разрухи и окон­чания войны, но все же – конец 1966 года, когда вышла ноябрь­ская книжка журнала «Москва», где начали публи­ко­вать «Мастера и Марга­риту» – все же доста­точно долгий срок ожидания этого события, хотя по совет­ским меркам четверть века – это не так много, если властям неугоден был тот или иной автор или его труд они считали анти­со­вет­ским по каким-либо причинам.)
Можно сказать, что цензорам и вплоть до самого высо­кого крем­лёв­ского уровня могли не понра­виться образы Воланда и Понтия Пилата. Один – олице­тво­рение злого начала в библей­ском смысле слова, другой – наместник Римской империи в провинции Иудея. И это при том, что оба описаны Булга­ковым в доста­точной степени диалек­тично. В том смысле, что жёст­кость их пове­дения, реши­тель­ность их действий оправ­дана была поло­же­нием, которое они зани­мали каждый в своей иерархии.
Пред­по­ложим, что не совсем уместной, мягко говоря, здесь, в тексте романа, была критика лите­ра­турной жизни страны того времени – двадцатых-трид­цатых годов двадца­того века. Прежде всего – то, чем в изоб­ра­жении Булга­кова, что было еще смяг­чено в его романе, явля­лась тогда лите­ра­турная критика. Идео­ло­ги­зи­ро­ванная, прямо­ли­нейная – проще говоря, партийная. Доста­точно вспом­нить, как Булгаков начи­нает историю нескольких майских дней в Москве, прежде всего, с присут­ствием в ней, наряду с зако­но­по­слуш­ными, правильно мысля­щими горо­жа­нами, также и нечи­стой силы в образе Воланда и его немно­го­чис­ленной свиты.
Пред­се­да­тель прав­ления ведущей столичной лите­ра­турной орга­ни­зации и одно­вре­менно главный редактор журнала – Берлиоз – разго­ва­ри­вает с поэтом Бездомным о его поэме, в которой речь идёт об Иисусе Христе. Берлиоз дока­зы­вает начи­на­ю­щему автору, что его поэма плоха не только потому, что автор ее мало пред­став­ляет то, о чем он писал (и это в начале романа Булга­кова намёк на то, что проле­тар­ские деятели лите­ра­туры были не слишком сведущи в том, о чем сочи­няли вирши и прозу, отра­ба­тывая идео­ло­ги­че­ский прежде всего соци­ально-поли­ти­че­ский заказ). Поэма Бездом­ного неудачна именно потому, что в реаль­ности Иисуса Христа не было (совпа­дает ли это с его личным мнением или нет, не имеет значения, потому что Берлиоз, будучи первым лицом в обще­ственной орга­ни­зации в редакции журнала, прекрасно знал, что и о чем, о ком и как над писать в данное время в этой стране.)
Тогда все, что Булгаков говорит о критике, о том, что она буквально затра­вила, довела почти до умопо­мра­чения Мастера, напи­сав­шего и частично опуб­ли­ко­вав­шего роман о Понтии Пилате, есть по суще­ству не только ирония над сугубо писа­тель­скими нравами, а инвек­тива против власти, ведь к тому времени все метания в лите­ра­туре были орга­ни­за­ци­онно и партийно прекра­щены на Первом съезде совет­ских писателей.
Пред­по­ложим, что цензуре не пред­став­ля­лось правильным выво­дить в каче­стве героев прозы не только пишу­щего в заве­домой оппо­зиции власти, да еще несколько чуждого чело­века (инженер, а не рабочий или крестьянин) вроде того, кто стал назы­вать себя мастером, а и все, что связано с евреями. (Конечно, после войны в 1948 году Совет­ский Союз поддержал создание госу­дар­ства Израиль на Ближнем Востоке. Что, в свою очередь сопро­вож­да­лось в том же году борьбой с так назы­ва­е­мыми «безрод­ными космо­по­ли­тами», начав­шись с убий­ства Михо­элся, а затем закры­тием ГОСЕТА – Госу­дар­ствен­ного еврей­ского театра – которым он руко­водил, и волной обли­чи­тельных поста­нов­лений партии и прави­тель­ства, завер­шив­шейся в начале пяти­де­сятых годов мерзкой вакха­на­лией «дела врачей».

Продолжая размыш­ления по этому поводу, укажем и на то, что ужасно совпало то, связано с обсуж­де­нием убий­ства Иуды между Пилатом и началь­ником тайной стражи Афра­нием. Последний сразу помнил намёк проку­ра­тора, поскольку тот так просил, чтобы Иуду охра­няли от мести едино­верцев, что иначе, как прикон­чить его, признать это было нельзя. И Афраний сооб­щает Пилату, что Иуду убили из-за денег, но почему-то их не взяли, а потом согла­ша­ется с версией Пилата о само­убий­стве Иуды. В судьбе вели­кого Михо­элса это повто­ри­лось с пора­зи­тельной точно­стью, что известно по открыв­шимся минским доку­ментам Госбе­зо­пас­ности и воспо­ми­на­ниям о вожде СССР.)
Но, веро­ятно, и это не все.
Рассмат­ривая версии того, почему роман Булга­кова стал неугоден, хотя другой его роман – «Белая гвардия» в виде прозы и пьесы получил признание на самом высоком в стране уровне – выдвинем мнение о рели­ги­озной состав­ля­ющей этого неод­но­знач­ного по всему произведения.
Напомним, что Берлиоз отчи­тывал Бездом­ного за то, что он с непра­вильных позиций взялся за тему, которая нужна, но должна быть интер­пре­ти­ро­вана в ином ключе. Как бы в проти­вовес тому, что накропал домо­ро­щенный поэт, роман в романе «Понтий Пилат» пока­зы­вает то, как надо писать на библей­ские темы, владея мате­ри­алом и соот­вет­ствуя букве еван­гель­ских текстов. Однако, полу­ча­ется, что и текст инже­нера и писа­теля, взяв­шего псев­доним мастер, также несколько отли­ча­ется от традиции – как христи­ан­ской, так и еврейской.
С христи­ан­ской точки зрения в нем сразу задан не совсем тот герой, какой привычен для веру­ющих людей. Не Иисус Христос, а Иешуа Га-Ноцри. То есть, имя осно­во­по­лож­ника одной из мировых религий дано в иврит­ской, а не в грече­ской версии, как это принято не только в России. Город, в котором проис­ходят описанные мастером события, назван опять же не Иеру­са­лимом, а Ерша­ла­имом, что близко к его напи­санию и произ­но­шению в ориги­нальном быто­вании. На допросе Иешуа Га-Ноцри говорит о том, что ему 37 лет, что напрочь расхо­дится с еван­гель­скими текстами, где речь идёт о 30-33 годах. Кроме того, допра­ши­ва­емый свиде­тель­ствует Пилату, что не знает своих роди­телей, что его отец вроде бы сириец (в конце романа мастера тот же герой назван подки­дышем, что прямо проти­во­стоит традиции христи­ан­ства, но все же имеет неко­торую поддержку в научной лите­ра­туре.) На том же допросе Иешуа Га-Ноцри указы­вает на то, что за ним ходит бывший сборщик податей Левий Матвей (не Матфей, как в Новом Завете, и уж не в еврей­ском вари­анте этого имени.) Но и это еще не столь важно, поскольку дальше сказано, что новый ученик и после­до­ва­тель пророка-фило­софа (философ – это опре­де­ление героя автором романа – мастером) запи­сы­вает о нем разную несу­ра­зицу, так что его перга­менты уже мешают Иешуа Га-Ноцри, да и в будущем создадут много проблем. (Не озна­чает ли это, что мастер таким образом крити­кует Священное Писание? Конечно, уместным будет сказать, что мастер и Булгаков как автор и рассказчик в «Мастере и Марга­рите» – не одно и то же лицо. Что мастер – это образ интел­ли­гент­ного чело­века, кото­рого заин­те­ре­со­вала древняя история чело­ве­че­ства. Ясно что он не библеист, вроде фран­цуза Ренана, и что написал не квази­до­ку­мен­тальную историю о нескольких часах жизни своего героя, а лите­ра­турное произ­ве­дение попу­ля­ри­за­тор­ского рода. И вроде, без агит­пропа, и без демон­стра­тив­ного атеизма, но все же не будучи адептом христи­ан­ства, а потому изоб­ражая проис­шедшее в день 14 нисана именно как описа­тель, как твор­че­ский человек, заду­мав­шийся о тех собы­тиях всерьёз и очень осно­ва­тельно. Все бы так, что известно, что у «Мастера и Марга­риты» три финала. Схожей, но не буквально повто­ренной фразой о проку­ра­торе Иудеи Понтии Пилате закан­чи­ва­ется и роман мастера, и история присут­ствия в Москве Воланда с его сопро­вож­да­ю­щими, и роман Булга­кова. Потому можно гово­рить о том, что между мастером и Булга­ковым в смысле автор­ской позиции есть заве­домая взаи­мо­связь. С тем отли­чием и нема­ло­важным, что Михаил Булгаков был сыном учёного и бого­слова, потому прекрасно мог знать не только Новый Завет, но и еврей­скую историю до вхож­дения в неё Иисуса.)
И вот здесь самое инте­ресное. Не Булгаков в своём тексте, обрам­ля­ющем роман мастера «Понтий Пилат», а именно мастер делает заве­домые ошибки. Говорит о том, что расхо­дится со строго, до догма­тизма, соблю­да­ю­щейся тради­цией толко­вания образа Иисуса.
В романе мастера гово­рится о том, что он был похо­ронен в общей могиле с двумя осталь­ными казнён­ными, что также не соот­вет­ствует тому, что гово­рится в Евангелиях.
Пожалуй, это последнее из несо­от­вет­ствий лите­ра­тур­ного и библей­ского текста.
Как и в русском пере­воде Библии, так и в романе мастера судебный орган, который вынес смертный приговор обви­ня­е­мому в веро­от­ступ­ни­че­стве, назван Синед­ри­оном, что не так звучит в ориги­нале. При этом, перво­свя­щенник Каифа назван еще и прези­дентом Синед­риона, что звучит вообще комично. (Известно, что в Иудее смертные приго­воры выно­си­лись крайне редко, и на самом деле все было не так, как пере­дано в Новом Завете. Для точности можно позна­ко­миться с текстом Маймо­нида, еврей­ского фило­софа, по этому поводу.)
Названия городов – Вифания и Вифлеем также даны по Сино­даль­ному пере­воду Библии (на русский язык.) Мастер точно описы­вает, как в вечер первого дня еврей­ской Пасхи евреи устра­и­вают трапезу. Но почему-то у них на столе в празд­ничных блюдах мясо козлёнка, а не ягнёнка, как поло­жено по правилам прове­дения этой цере­монии в иуда­изме. (Пред­по­ложим, что мастер это знал, но сомне­вался, следует ли назы­вать ягнёнка, поскольку христи­ан­ство зиждется на указании о том, что Иисус есть Агнец Божий, что его жертва срав­нима с жерт­во­при­но­ше­нием Авра­амом его сына Ицхака.)
Но дальше – больше: Иуда, побе­жавший в празд­ничный вечер за любов­ницей-гречанкой, несёт с собой мешок с 30 тетра­д­рах­мами, что вряд ли возможно для рели­ги­оз­ного еврея, каким он, скорее всего, был. Отметим и то, что в разго­воре между Пилатом и Афра­нием заме­чено, что у Иуды есть слабость – он любит деньги. То есть, поэтому он, в полном соот­вет­ствии с Новым Заветом, предал своего учителя за возна­граж­дение. (Вопрос это доста­точно тонкий, вдаваться в него сложно, поскольку еврей­ская традиции доста­точно глубока, чтобы так походя в контексте ее коммен­ти­ро­вать ситу­ацию – возможно, Иуда был возна­граждён не за преда­тель­ство в данном случае, а наоборот, за то, что был истинным побор­ником веры отцов, например.)
Но на этом стран­ности описаний мастера не конча­ются. Про Иуду в последние мгно­вения его жизни заме­чено, что он был в голубом таллифе. Ясно, что в виду имеется таллит, допол­нение к одежде, которое носят евреи. Суще­ствует малый таллит, его одевают под верхнюю одежду. И Большой таллит, его одевают на верхнюю одежду. Мастер пишет о большом таллите. Но его, в отличие от малого, носят одевают на время молитвы. Так что, то, что Иуда носит его вне сина­гоги – странная особен­ность его рели­ги­оз­ного чувства. Кроме того, мастер дважды повто­ряет, что таллит голу­бого цвета – у Иуды и у Левия Матвея. Но по закону только кисти таллита делали тогда голу­быми, а весь таллит – вовсе нет. Более того, окраска всего таллита в голубой цвет сразу счита­лась свято­тат­ством. И строго наказывалась.
Как видим, близ­кими к правде, но стран­ными оказы­ва­ются евреи первого века нашей эры у мастера. А чего стоит указание на два пяти­свеч­ника над храмом в вечер Пасхи. В Храме уста­нов­лена была менора – семи­свечник, как описано в Пяти­книжии Моисея. А вот пяти­свеч­ники – это что-то совер­шенно невероятное.

Можно привести и другие примеры, пока­зы­ва­ющие, что текст о Понтии Пилате и Иудее 14 нисана одного из годов его прав­ления соеди­няет в себе что-то, соот­вет­ству­ющее как еван­гель­ской, так и еврей­ской традиции. Например, Иешуа Га-Ноцри на вопрос Пилата дока­зы­вает, что не соби­рался разру­шить Храм в Иеру­са­лиме, а утвер­ждал необ­хо­ди­мость совер­шен­ство­вания веры, ожив­ления ее, что нахо­дится в полном един­стве с христо­ло­гией. С другой стороны, говоря это, он выглядел подав­ленным, испу­ганным, слабым духовно и физи­чески чело­веком, что никак не вяжется с тем образом Иисуса из Наза­рета, который третье тыся­че­летие суще­ствует в сознании веру­ющих и атеи­стов. Полу­ча­ется, что роман мастера объеди­няет в себе проти­во­ре­чащие друг другу мнения об одном и том же персо­наже. Но это заметно и за преде­лами романа в романе. Ближе к финалу Воланд сооб­щает Левию Матвею, что показал текст мастера его глав­ному герою. И тот высказал о нем своё мнение, считая, что он не закончен. Опять выходит проти­во­речие: уже собственно в тексте рассказ­чика, альтер эго, наверное, Булга­кова, дано, что Воланд подчи­ня­ется Иисусу и выпол­няет его волю. И это озна­чает, что злое начало есть нечто, чем Иисус, как часть Троицы, прове­ряет людей. Примерно так это трак­тует иудаизм (не в связи с Иисусом, а в связи с перво­при­чиной всего). Но совсем иначе тоже интер­пре­ти­рует христи­ан­ство, разделяя добро и зло кардинально.
Так что снова и снова оказы­ва­ется, что в романе мастера и в романе «Мастер и Марга­рита» странным, пара­док­сальным даже образом соче­та­ется несо­еди­нимое – две традиции, что может быть свое­об­разной попыткой экуме­низма, если бы не было лите­ра­турной игрой. Все же мастер – не Булгаков, а роман «Понтий Пилат» не роман «Мастер и Маргарита».
Тогда возни­кает един­ственный в данном случае право­мерный вопрос: о чем написал свой роман Михаил Булгаков.
Как ни странно это прозвучит, кажется, что ответ может быть только один – о вере. Не о той, что подвер­жена идео­логии или любо­пыт­ству, а о насто­ящей вере, которая помо­гает творить добро, делать жизнь в любых усло­виях пози­тивной и имеющей достойное будущее. Таким образом, «Мастера и Марга­риту» можно в таком контексте рассмат­ри­вать как роман одно­вре­менно и утопи­че­ский, и воспи­та­тельный. Боль­ше­вист­ской идео­логии он проти­во­по­ставлял веру, вере поверх­ностной – подлинное рели­ги­озное чувство, стерео­типам массо­вого сознания – трудный и очень ответ­ственный, порой и геро­и­че­ский выбор.
Если это так, тогда понятны и сати­ри­че­ский настрой «Мастера и Марга­риты» в описании повсе­днев­ности, времени его создания, и немного пафосный настрой разго­вора об Иудее времён Понтия Пилата. Несо­мненно, что здесь не только в москов­ской части, но и в как бы библей­ской его части были явные и конкретные аллюзии с совре­мен­но­стью. При этом Булгаков мог опираться на собственное пред­став­ление об идеале, который суще­ствует над временем и явен в любых исто­ри­че­ских реалиях. Так это имелось в виду в годы создания им своего романа – оста­ётся только пред­по­ла­гать. Но почему бы не истол­ко­вать его так, как сделано в данном случае?