Роальд Даль — британ­ский писа­тель норвеж­ского проис­хож­дения, автор романов, сказок и новелл, поэт и сцена­рист. Обла­да­тель много­чис­ленных наград и премий по лите­ра­туре. Его рассказы знаме­ниты неожи­дан­ными концов­ками, а детские книги — отсут­ствием сенти­мен­таль­ности и часто — чёрным юмором.
13 января 1893 года в Смило­вичах родился Хаим Сутин.
Моди­льяни рисовал его порт­реты, а Роальд Даль написал о нем рассказ

Амадео Моди­льяни. Порт­реты Хаима Сутина

Кожа

Зима тысяча девятьсот сорок шестого года тяну­лась беско­нечно долго. Хотя был апрель месяц, леде­нящий ветер хозяй­ничал на улицах города, а над головой по небу плыли снежные облака.
Старик по имени Дриоли с трудом волочил ноги по тротуару улицы Риволи. Жалкий, зако­че­невший от холода, он все время ёжился, запа­хивая грязное старое пальто черного цвета; над поднятым ворот­ником видне­лись только глаза и макушка.
Дверь кафе распах­ну­лась, и слабый запах жаре­ного цыплёнка вызвал у него нестер­пимое чувство голода. Старик продолжал воло­чить ноги, погля­дывая без всякого инте­реса на пред­меты, выстав­ленные в витринах мага­зинов, — духи, шёлковые галстуки и рубашки, брил­ли­анты, фарфор, старинную мебель, книги в роскошных пере­плётах. Затем он порав­нялся с картинной гале­реей. Ему всегда нрави­лось бывать в картинных гале­реях. В витрине была выстав­лена одна-един­ственная картина. Он оста­но­вился, чтобы рассмот­реть ее. Потом повер­нулся, чтобы продол­жить свой путь. Затем снова приоста­но­вился, огля­нув­шись на витрину; и тут вдруг он почув­ствовал лёгкое беспо­кой­ство, смутное воспо­ми­нание о чем-то, что он видел где-то давным-давно. Он стал рассмат­ри­вать картину. Это был пейзаж. На переднем плане была изоб­ра­жена группа дере­вьев, стволы которых очень сильно накре­ни­лись в одну сторону, как будто под натиском ураган­ного ветра; по небу неслись рваные грозовые облака. Надпись на дощечке, которая была прикреп­лена к раме, гласила: «Хаим Сутин (1894—1943)».
Дриоли задум­чиво разгля­дывал картину, стараясь понять, что же она напо­ми­нает ему. «Чудная картина, — подумал он. — Странная и чудная — но мне нравится… Хаим Сутин… Сутин».
— Ей-богу! — воскликнул он вдруг. — Да это же мой маленький калмык, вот кто это! Только поду­мать! Картина моего малень­кого калмыка выстав­лена в лучшем мага­зине Парижа!
Старик прижался лицом к стеклу витрины. Он вспомнил парнишку — да, он его хорошо помнит. Но когда это было? Когда? Память ему отка­зы­вает. Ведь это было так давно. Сколько лет тому назад? Лет двадцать? Нет, пожалуй, лет трид­цать тому назад. Неужто трид­цать лет? Постой-ка! Да это же было перед войной, перед первой войной, в тысяча девятьсот трина­дцатом году. Теперь он вспомнил, это было именно тогда. И этот Сутин, этот некра­сивый маленький калмык, вечно угрюмый, ушедший в себя паренёк, который так нравился ему, кото­рого он почти любил — просто так, не отдавая себе отчёта в этом, разве только за то, что тот умел писать картины.
А как он писал их! Теперь он вспомнил даже подроб­ности — улицу, вдоль которой стояли мусорные баки, запах гнили, корич­невых котов, которые осто­рожно рылись в отбросах, и женщин, потных, толстых, сидевших на порогах своих жилищ, опустив ноги на каменный настил улицы. Что это была за улица? Как же назы­ва­лась улица, на которой жил паренёк?
Сите Фолджиер! Да, именно так она назы­ва­лась! Старик, довольный тем, что вспомнил название улицы, несколько раз кивнул сам себе.
Там нахо­ди­лась мастер­ская, и в ней были всего один стул и старая грязная кушетка крас­ного цвета, на которой спал Сутин; он вспомнил пьяные пирушки, дешёвое белое вино, дикие ссоры и вечно желчное, угрюмое лицо худож­ника, задум­чиво скло­нив­ше­гося над своей работой.
«Странно», — подумал Дриоли. Теперь он с лёгко­стью все вспо­минал, и воспо­ми­нание об одном событии вызы­вало в памяти другое.
Взять хотя бы ту шутку с тату­и­ровкой. Это же было сума­сброд­ство. С чего все нача­лось? Ах да, однажды он зара­ботал кучу денег — да, да, все нача­лось именно с этого — и купил много вина. Помнится, как он, довольный, вошёл тогда в мастер­скую с пакетом под мышкой, в котором были бутылки, как он увидел Сутина, сидя­щего перед моль­бертом, и свою жену Джози — она стояла посре­дине комнаты и пози­ро­вала для портрета.
— Сегодня вечером мы празд­нуем, — объявил он, — мы устроим небольшой выпивон для нас троих.
— В честь чего это? — спросил паренёк, не поднимая головы. — Уж не потому ли, что решился наконец разве­стись со своей женой, чтобы она могла выйти замуж за меня?
— Нет, — ответил Дриоли. — Мы празд­нуем потому, что я зара­ботал сегодня кучу денег.
— А я ничего не зара­ботал. Это мы тоже можем отметить.
— Ну, если тебе хочется, можно и это отметить.
Дриоли стоял у стола и разво­ра­чивал пакет. Он чувствовал себя усталым и хотел скорее дорваться до вина. Девять клиентов, разу­ме­ется, совсем неплохо, но от этого дьявольски устают глаза. Он еще никогда столько клиентов не тату­и­ровал за один день. Девять пьяных солдат! И самое заме­ча­тельное было в том, что не менее семи из них запла­тили ему в звонкой монете. Вот почему сегодня он так разбо­гател. Но глаза его смер­тельно устали от этой работы. Глаза Дриоли были полу­за­крыты от уста­лости, белки покры­лись тонкой сетью красных прожилок, а за каждым глазным яблоком, на глубине одного дюйма за ним, он чувствовал острую боль. Но теперь уже вечер, он богат, как свинья, а в пакете лежат три бутылки — одна для его жены, другая для его друга, а третья для него самого. Найдя штопор, он стал отку­по­ри­вать бутылки.
Художник положил кисть.
— Боже мой, — сказал он. — Разве можно рабо­тать, когда такое творится?
Молодая женщина, пройдя через всю комнату, подошла посмот­реть на картину. Дриоли тоже подошёл, с бутылкой в одной руке, со стаканом в другой.
— Нет! — крикнул художник, внезапно вспыхнув. — Пожа­луйста, не надо! — Он схватил полотно с моль­берта и поставил его лицом к стене. Но Дриоли успел увидеть картину.
— Мне она нравится.
— Она ужасна.
— Она изуми­тельна. Она изуми­тельна так же, как все остальные картины, напи­санные тобой. Я в восторге от них всех.
— Беда в том, — ответил Сутин, хмурясь, — что они несъе­добные. Я не могу их есть.
— И все же они изуми­тельны. — Дриоли протянул ему стакан, полный бледно-жёлтого вина. — Выпей, — сказал он, — ты почув­ствуешь себя счастливым.
Никогда он еще не знал чело­века более несчаст­ного или, скорее, чело­века с таким мрачным лицом. Дриоли встретил его в каком-то кафе семь месяцев назад, где он пил в одино­че­стве, и только потому, что он походил на азиата, Дриоли подсел к его столу и заговорил.
— Вы русский?
— Да.
— Откуда родом?
— Из Минска.
Дриоли вскочил со своего места и обнял его, воскликнув при этом, что он тоже родом из этого города.
— Я не совсем из Минска, — пояснил паренёк, — но местечко это неда­леко от него.
— Где же?
— Смило­вичи, около двена­дцати миль от Минска.
— Смило­вичи! — вскричал Дриоли, снова бросаясь к нему с объя­тиями. — Да я же ходил туда пешком несколько раз, когда был маль­чишкой. — Потом он снова уселся на своё место, не отрывая друже­люб­ного взгляда от лица своего собеседника.
— Вы знаете, — сказал он, — вы не похожи на запад­ного русского. Вы похожи на тата­рина или калмыка. Вы действи­тельно вылитый калмык.
И теперь, в мастер­ской, Дриоли снова внима­тельно посмотрел на худож­ника, на то, как тот взял стакан с вином и залпом выпил его. Да, нет сомнений, черты лица его были калмыцкие — широкое лицо с высо­кими скулами, с широким, грубо­ватой формы носом. Но руки — руки всегда вызы­вали удив­ление: маленькие, как женские, с изящ­ными тонкими пальцами.
— Дай мне еще, — сказал художник. — Если празд­но­вать, так уж надо празд­но­вать как следует.
Дриоли разлил вино и сел на стул. Сутин устро­ился на старой кушетке рядом с женой Дриоли. На полу между ними стояли три бутылки.
— Сегодня вечером мы будем пить столько, сколько влезет, — сказал Дриоли. — Я исклю­чи­тельно богат. Сейчас сбегаю и куплю еще несколько бутылок. Сколько купить?
— Еще шесть, — ответил паренёк. — Каждому по две бутылки.
— Хорошо. Я сейчас пойду и принесу.
— А я помогу тебе.
В ближайшем кафе Дриоли купил шесть бутылок белого вина. После того как они верну­лись в мастер­скую, поста­вили на пол в два ряда и Дриоли, воору­жив­шись штопором, отку­порил все шесть бутылок, они снова уселись и стали пить.
— А ведь только очень богатые, — заметил Дриоли, — могут так кутить.
— Это правда, — сказал паренёк. — Разве это не так, Джози?
— Разумеется.
— Как настро­ение. Джози?
— Прекрасное.
— Может быть бросишь Дриоли и выйдешь за меня?
— Нет.
— Вино изуми­тельное, — сказал Дриоли. — Одно удоволь­ствие пить его.
Не спеша, смакуя, они стали посте­пенно пьянеть. Хотя они пили так же, как они делали это обычно, тем не менее пола­га­лось соблю­дать известный ритуал — пить со всей серьёз­но­стью, о многом пого­во­рить, повто­ряясь снова и снова.
Пола­га­лось расхва­ли­вать вино, обяза­тельно пить его медленно, смакуя все три восхи­ти­тельные стадии опья­нения, особенно момент, когда кажется, что плаваешь в воздухе и уже не чувствуешь своих ног (как бывает у Дриоли). Да, это самый приятный момент, когда смот­ришь на свои ноги и они кажутся такими далё­кими, что удив­ля­ешься тому, какому же чудаку они могут принад­ле­жать и почему они лежат вот так, где-то на полу и на таком расстоянии.
Спустя неко­торое время он встал, чтобы вклю­чить свет. Он очень удивился, заметив, что ноги его встали вместе с ним, когда он отпра­вился вклю­чать свет; особенно его пора­зило то, что он не чувствовал, как ноги каса­лись пола. У него было приятное ощущение того, что он ходит по воздуху. Потом он стал ходить по комнате, лукаво погля­дывая на полотна, сложенные у стен.
— Послу­шайте, — сказал он наконец. — Я придумал одну вещь. — Он напра­вился к кушетке и встал перед ней, слегка пока­чи­ваясь. — Слушай, мой маленький калмык.
— Что такое?
— У меня есть потря­са­ющая идея. Ты слушаешь меня?
— Я слушаю, Джози.
— Слушай меня, пожа­луйста. Ты мой друг — мой маленький калмык из Минска, и я считаю тебя хорошим худож­ником, и мне хоте­лось бы иметь картину, прекрасную картину.
— Возьми себе все. Возьми все, что ты найдёшь, но не прерывай меня, когда я беседую с твоей женой.
— Нет, нет. Послушай-ка. Я имею в виду картину, которая всегда была бы со мной… вечно… куда бы я ни пошел, что бы ни случи­лось… но всегда со мной… картину, напи­санную тобой.
Протянув руку, он положил ее на колено паренька.
— Пожа­луйста, слушай меня сейчас.
— Слушай его, — сказала молодая женщина.
— Вот что. Я хочу, чтобы ты написал картину на моей коже, на спине. Затем я хочу, чтобы ты сделал тату­и­ровку поверх напи­сан­ного, чтобы картина навсегда сохра­ни­лась на спине.
— Ты, наверное, рехнулся.
— Я научу тебя поль­зо­ваться тату­и­ро­вальной машинкой. Это легко. Даже ребёнок сумел бы.
— Я не ребёнок.
— Пожалуйста…
— Ты в самом деле сума­сшедший. Что ты все-таки затеял?
Художник посмотрел в непо­движные, черные, блестящие от выпи­того вина глаза Дриоли.
— Ради всего святого, что тебе все-таки надо?
— Ты с лёгко­стью сумеешь сделать это! Ты сумеешь! Сумеешь!
— Ты имеешь в виду татуировку?
— Да, тату­и­ровку! В две минуты я тебя научу!
— Это невозможно!
— Ты хочешь сказать, что я не знаю, о чем говорю.
Ну, нет, художник не мог этого утвер­ждать, так как все знали, что если кто и знает о тату­и­ро­вальном искус­стве, так это он — Дриоли. Разве не он, это было в прошлом месяце, покрыл живот какого-то мужчины удиви­тельно изящным рисунком, изоб­ра­жа­ющим цветы? А тот клиент, у кото­рого вся грудь была покрыта такой густой шерстью? Он так искусно изоб­разил на его груди серого медведя, что воло­сатая грудь превра­ти­лась в шкуру мохна­того зверя.
Разве не он тату­и­ровал женщину на руке мужчины таким образом, что когда мускулы руки мужчины двига­лись, то женщина оживала и прини­мала самые неожи­данные позы.
— Я просто хочу сказать тебе, — ответил Сутин, — что ты пьян и у тебя пьяные мысли.
— А Джози будет пози­ро­вать. Это будет этюд с Джози на моей спине. Разве я не вправе иметь портрет жены на своей спине?
— Портрет Джози?
— Да. — Дриоли знал, что стоит ему только упомя­нуть имя жены, как толстые губы паренька невольно растя­нутся в улыбку.
— Я не согласна, — сказала молодая женщина.
— Джози, дорогая, ну пожа­луйста. Вот возьми эту бутылку и допей ее, тогда ты станешь добрей. Это же потря­са­ющая идея. В жизни еще не приду­мывал что-нибудь подобное.
— Какая еще там идея?
— Ну, то, что он должен будет делать твой портрет на моей спине. Разве я не могу желать этого?
— Мой портрет?
— В обна­жённом виде, — заметил художник.
— Соблаз­ни­тельная идея.
— Только не в обна­жённом виде, — сказала молодая женщина.
— Это же гени­альная идея, — сказал Дриоли.
— Нет, это безумная идея, — отве­тила молодая женщина.
— Так или иначе, все же это идея, — сказал Сутин. — И она заслу­жи­вает того, чтобы отме­тить ее.
Они выпили еще одну бутылку. Затем художник заметил:
— Ничего из этого не выйдет. Я не умею обра­щаться с тату­и­ро­вальной машинкой. Хочешь, я напишу картину на твоей спине, и ты будешь ходить с ней до тех пор, пока не выку­па­ешься и не смоешь ее? А если ты вообще не будешь мыться, тогда картина сохра­нится на твоей спине до конца твоей жизни.
— Нет, — ответил Дриоли.
— Да. И в день, когда ты решишь выку­паться, я буду знать, что ты больше не ценишь мою картину. Это будет серьёзным испы­та­нием для тебя как поклон­ника моего таланта.
— Не нравится мне все это, — сказала молодая женщина. — Он так восхи­ща­ется твоим талантом, что будет ходить грязным всю жизнь. Давайте лучше тату­и­ровку. Только не в обна­жённом виде.
— Тогда только голову, — пред­ложил Дриоли.
— Боюсь, не справлюсь.
— Это чрез­вы­чайно просто. Я научу тебя в две минуты. Вот увидишь. Я пошел за иглами и черни­лами. У меня есть чернила всех цветов — стольких оттенков, сколько у тебя есть для живо­писи, и даже более красивые, чем у тебя.
— Нет, это невозможно.
— У меня есть всякие чернила. Разве у меня нет чернил разных цветов, Джози?
— Есть.
— Вот увидишь, — сказал Дриоли. — Я пойду за ними.
Он встал со стула и нетвёрдым шагом, но с реши­тельным видом вышел из комнаты. Через полчаса Дриоли вернулся.
— Я принёс все, — крикнул он, разма­хивая корич­невым чемо­дан­чиком. — Все, что нужно тату­и­ров­щику, нахо­дится здесь, в этом чемоданчике.
Он положил сумку на стол, открыл ее, вынул элек­три­че­ские иглы и небольшие пузырьки с цвет­ными черни­лами. Затем он воткнул штеп­сель от элек­три­че­ской иглы в сеть; взяв инстру­мент в руки и нажав на кнопку, включил ток. Послы­ша­лось жужжание, и конец иглы, примерно с четверть дюйма, начал стре­ми­тельно вибри­ро­вать вверх и вниз. Он скинул пиджак, отвернул рукав на левой руке и сказал:
— Теперь смотри. Следи за мной, и я покажу тебе, как это легко. Я сейчас сделаю тату­и­ровку на моей руке вот здесь.
Пред­плечье его было сплошь покрыто синими знаками, но он все же нашёл небольшой участок кожи, свободный от тату­и­ровки, чтобы препо­дать на ней урок тату­и­ро­валь­ного искусства.
— Сначала я выбираю цвет чернил, возьмём, скажем, обычные синие чернила, затем я погружаю конец иглы в чернила… вот так… потом я держу иглу концом вверх, после этого я провожу ею по коже, слегка касаясь ее… вот так… и вот игла, приво­димая в движение крохотным элек­три­че­ским мотор­чиком, двига­ется скач­ками вверх и вниз и прока­лы­вает кожу, при этом чернила прони­кают в прокол на коже, вот и все… Посмотри, как это легко… Смотри, сейчас я наколю серую гончую собаку на своей руке.
Художник заинтересовался:
— Теперь дай мне попрак­ти­ко­ваться немного на твоей руке.
Он начал прово­дить жужжащей иглой голубые линии на руке Дриоли.
— Это нетрудно, — сказал он. Как будто рисуешь пером и черни­лами. Разницы никакой, разве только иглой медленнее.
— Конечно, это просто. Ты готов? Начнём?
— Немедленно.
— А натура! — воскликнул Дриоли. — Давай, Джози!
Его охва­тило возбуж­дение. Поша­ты­ваясь, он начал сует­ливо подго­тав­ли­вать место для работы, как ребёнок, который с энту­зи­азмом гото­вится к инте­ресной игре.
— Где ты хочешь, чтобы она пози­ро­вала? Где она будет стоять?
— Пусть станет там, рядом с туалетным столиком, и расчё­сы­вает волосы. Я так и напишу ее: расчё­сы­ва­ющей распу­шённые по плечам волосы.
— Вели­ко­лепно! Ты — гений.
Молодая женщина с неохотой подошла к туалет­ному столику и встала около него со стаканом вина в руках.
Дриоли стянул рубаху и сбросил брюки. Он оставил только трусы, носки и обувь и стоял, слегка пока­чи­ваясь из стороны в сторону. Тело его было крепким, а кожа белая и почти без волос.
— Теперь, — сказал он, — я полотно. Куда ты соби­ра­ешься поло­жить своё полотно?
— Как всегда, на мольберт.
— Не валяй дурака. Я же полотно.
— Тогда распо­ла­гайся на моль­берте. Это же нетрудно.
— Но как это сделать?
— Ты полотно, не так ли?
— Да, я полотно. Я уже начинаю чувство­вать себя полотном.
— Тогда распо­ла­гайся на моль­берте. Это нетрудно.
— Но правда, это невозможно.
— В таком случае садись на стул. Садись задом наперёд, тогда ты сможешь поло­жить свою пьяную голову на спинку стула. Пото­рап­ли­вайся, я соби­раюсь начать.
— Я уже готов и жду тебя.
— Сначала, — сказал художник, — я напишу обычную картину. Затем, если она мне понра­вится, я сделаю тату­и­ровку поверх неё.
Воору­жив­шись широкой кистью, он начал писать на голой спине Дриоли.
— Ай! Ай! — вскрикнул Дриоли. — Чудо­вищная соро­ко­ножка шагает по моей спине.
— Ну-ка спокойней! Спокойней!
Художник работал быстро, накла­дывая краску тонким голубым слоем так, чтобы она не мешала тату­и­ровке. Сосре­до­то­чен­ность, с которой он стал рабо­тать, была так велика, что она, каза­лось, преодо­ле­вала его опья­нение. Он накла­дывал мазки быст­рыми движе­ниями, чувствуя предельное напря­жение в кисти руки, и меньше чем через полчаса работа была закончена,
— Все. Кончил, — обра­тился он к молодой женщине, которая, услышав эти слова, сразу же напра­ви­лась к кушетке, легла и заснула.
Дриоли бодр­ствовал. Он видел, как художник взял иглу, погрузил в чернила; потом он почув­ствовал прон­зи­тельный, щеко­чущий укол в спину. Боль была непри­ятна, но терпима и не давала Дриоли впасть в сон. Дриоли развле­кался тем, что старался угадать след иглы, наблюдая за тем, какими крас­ками поль­зо­вался художник, пытался пред­ста­вить себе, что дела­ется у него за спиной. Сутин работал с пора­зи­тельным напряжением.
Каза­лось, крохотная машинка и необычная работа целиком захва­тили его.
До самого рассвета художник работал под мерное жужжание машинки. Дриоли хорошо помнил, что, когда художник отступил назад и сказал: «Картина закон­чена», — на улице был день и за окном слыша­лись шаги прохожих.
— Я хочу посмот­реть, — сказал Дриоли.
Сутин взял зеркало и стал держать его под углом, а Дриоли повернул голову, стараясь увидеть свою спину.
— Боже мой! — воскликнул он.
То, что он увидел, пора­зило его. Вся спина, начиная от плеч и кончая осно­ва­нием спины, покрыта яркими крас­ками — и золо­ти­стыми, и зелё­ными, и голу­быми, и черными, и крас­ными. Тату­и­ровка была сделана так густо, что вся спина каза­лась сплошь покрытой мазками красок. Художник старался тату­и­ро­вать точь-в-точь по нари­со­ван­ному, густо заполняя линии, и самое удиви­тельное состояло в том, что он с большим мастер­ством исполь­зовал в своей картине выступы лопаток, сделав их частью композиции.
Более того, хотя работа двига­лась медленно, он ухит­рился пере­дать в картине какую-то непо­сред­ствен­ность, спон­тан­ность. Портрет был выполнен в драма­ти­че­ской, резкой манере, такой харак­терной для других работ Сутина. Пора­жало не сход­ство порт­рета с натурой. Нет. Скорее портрет выражал настро­ение. Черты лица неясные, блуж­да­ющий взгляд, а вокруг головы вихревая масса темно-зелёных волни­стых линий, которая прида­вала всей картине предельный динамизм.
— Потрясающе!
— Мне, пожалуй, самому нравится.
Художник отступил назад и стал рассмат­ри­вать свою работу критически.
— Ты знаешь, — добавил он, — я думаю, она стоит того, чтобы я поставил свою подпись.
И, взяв в руки элек­три­че­скую иглу, он вывел своё имя крас­ными черни­лами в правой стороне, на месте, под которым нахо­дится почка…
Старик Дриоли стоял в состо­янии, похожем на транс, не спуская глаз с картины, выстав­ленной в витрине галереи.
Все это было так давно, что, кажется, будто все эти события имели место в какой-то другой жизни.
А Сутин? Что стало с ним? Он теперь вспомнил, что после того, как он вернулся с войны — с первой войны, ему стало не хватать худож­ника, и он спросил Джози:
— Ты не знаешь, где мой маленький калмык?
— Он ушёл, — отве­тила она. — Я не знаю куда, но я слышала, что он связался с каким-то торговцем, который послал его в Серет писать картины.
— Может, он еще вернётся.
— Кто знает? Может, и вернётся.
Это было в последний раз, когда они гово­рили о нем.
Через неко­торое время они пере­ехали в Гавр, где много моряков и потому много работы. При воспо­ми­нании о Гавре старик улыб­нулся. Да, это были добрые времена, период между двумя войнами; тогда у него были уютные комнаты, небольшая мастер­ская около дома и доста­точно работы. Ежедневно трое или четверо, а то и пять моряков прихо­дили к нему и просили, чтобы он тату­и­ровал их руки. Ничего не скажешь, это действи­тельно были добрые времена.
Затем вторая мировая война, приход немцев, смерть Джози — и все пошло прахом! В те годы никто не нуждался в тату­и­ровках, а он был слишком стар, чтобы браться за какую-нибудь иную работу. В отча­янии он решил вернуться в Париж, смутно надеясь, что в большом городе дела пойдут лучше. Но надежды его не оправдались.
Теперь, когда война кончи­лась, у него не оказа­лось ни сил, ни средств, чтобы возоб­но­вить своё дело. Да, трудно одино­кому старику без крова и работы. К тому же если еще и не хочется просить мило­стыню. А с другой стороны, как же жить иначе?
«Итак, — подумал он, все еще разгля­дывая картину, — это картина моего малень­кого калмыка». Удиви­тельно, что вид одного неболь­шого пред­мета, как, скажем, эта картина, может вызвать к жизни прошлое. А ведь несколь­кими мину­тами раньше он и не помнил о суще­ство­вании тату­и­ровки на своей спине.
Годами он не вспо­минал о ней.
Он прижался лицом к стеклу витрины и заглянул в галерею. На стенах он увидел большое коли­че­ство картин, и все они, каза­лось, принад­ле­жали кисти одного и того же худож­ника. Дриоли увидел также множе­ство людей, которые медленно проха­жи­ва­лись по галерее.
Подчи­няясь внезап­ному импульсу, Дриоли повер­нулся, толкнул дверь галереи и вошёл.
Это было длинное поме­щение, пол кото­рого был устлан ковром винного цвета. Господи, как кругом тепло и красиво!
Нарядные, с холеной наруж­но­стью люди расха­жи­вали с чувством собствен­ного досто­ин­ства по галерее, причём у каждого в руках был каталог, в который он загля­дывал время от времени. Старик не решался двинуться с места и смешаться со всей этой толпой. Но в то время, как он наби­рался смелости, вдруг до него донёсся голос, сказавший: «Что тебе здесь нужно?»
Человек, который произнёс эти слова, был в черном утреннем пиджаке. Полный мужчина, неболь­шого роста, с очень бледным лицом. Дряблое лицо его было таким мяси­стым, что щеки отвисли по обеим сторонам рта, как у спаниеля. Подойдя близко к Дриоли, он снова спросил:
— Что тебе здесь нужно?
Дриоли стоял неподвижно.
— Вот что, любезный, — обра­тился к нему снова мужчина, — убирайся-ка ты из моей галереи.
— Разве нельзя смот­реть на картины?
— Ты слышал, что я тебе сказал?
Дриоли упря­мился. Внезапно он почув­ствовал, как гнев заки­пает в нем.
— Давай-ка лучше без скан­дала, — сказал снова мужчина. — Ну, поше­ве­ли­вайся, сюда, в эту дверь. — И, положив свою белую жирную лапу на плечо Дриоли, он стал с силой толкать его к двери.
Тут Дриоли прорвало.
— Убери свои грязные руки от меня! — крикнул он.
Голос его громко раздался по всей галерее; все присут­ству­ющие одно­вре­менно повер­ну­лись и испу­ганно посмот­рели на чело­века, стоя­щего в конце поме­щения, который являлся винов­ником этого беспо­рядка. Лакей подбежал к хозяину галереи, и вдвоём они стали вытал­ки­вать Дриоли на улицу. Публика молча наблю­дала за этой сценой. Лица людей выра­жали лёгкий интерес к проис­хо­дя­щему и, каза­лось, одну и ту же мысль: «Все в порядке. Ничего опас­ного для нас нет. Об этом позаботятся».
— У меня тоже! — кричал Дриоли. — У меня тоже есть картина этого худож­ника! Он был моим другом, и у меня есть картина, пода­ренная им.
— Он сошёл с ума.
— Да это сума­сшедший. Буйный сумасшедший.
— Нужно вызвать полицию.
Резким, быстрым движе­нием Дриоли вырвался из рук мужчин, и не успели они опом­ниться и снова схва­тить его, как он побежал по галерее, выкри­кивая: «Я покажу ее вам! Я покажу ее вам! Я сейчас покажу!» Он сбросил с себя пальто, затем пиджак и рубашку, а затем повер­нулся так, чтобы присут­ству­ющие увидели его обна­жённую спину.
— Вот! — крикнул он, преры­висто дыша. — Вы видите? Вот она!
Внезапно насту­пила абсо­лютная тишина; все застыли в неловких позах, в заме­ша­тель­стве, так и не завершив начатое движение. Пора­жённые, они смот­рели на картину-тату­и­ровку, яркие краски которой не поблекли от времени. Но оттого, что теперь старик похудел и лопатки резко высту­пали, картина выгля­дела как бы несколько смор­щенной и сдав­ленной, что прида­вало ей странный вид.
Кто-то из присут­ству­ющих наконец проговорил:
— Боже мой, старик сказал правду!
Затем всех охва­тило возбуж­дение, все задви­га­лись, зашу­мели и, опережая друг друга, броси­лись к старику.
— Сомнений быть не может!
— Его ранняя манера, не так ли?
— Ничего подоб­ного не видел!
— Посмот­рите, есть подпись!
— Согните плечи вперёд, друг мой, так, чтобы картина натя­ну­лась на спине.
— Когда она была сделана, старина?
— В трина­дцатом году, — ответил Дриоли, не обора­чи­ваясь. — Осенью тысяча девятьсот трина­дца­того года.
— Кто научил Сутина татуировать?
— Я научил его.
— А эта женщина? Кто она?
— Она была моей женой.
Владелец галереи протал­ки­вался сквозь толпу к Дриоли. Теперь он был спокоен, чрез­вы­чайно серьёзен и улыбался одним только ртом.
— Монсе­ньор, — сказал он, — я куплю ее.
Дриоли заметил, как у него дрожали жирные отвислые щеки, когда он двигал челюстями.
— Я сказал, что куплю ее, монсеньор.
— Как вы можете купить ее? — вежливо спросил Дриоли.
— Я заплачу вам за неё двести тысяч франков.
Глаза у гово­ря­щего были маленькие, черные. Ноздри его широ­кого носа начали дрожать.
— Не продавай! — прого­ворил кто-то в толпе.
— Она стоит в двадцать раз дороже.
Дриоли открыл рот, хотел что-то сказать, но не мог произ­нести ни слова. Тогда он закрыл его, затем снова открыл и медленно сказал:
— Но как я могу продать ее? — Он поднял руки, потом бессильно опустил их по бокам. — Монсе­ньор, разве я могу продать ее? — повторил он с глубокой тоской в голосе.
— В самом деле! — послы­ша­лось из толпы. — Как он может ее продать? Она же часть его самого!
— Послушай, — сказал хозяин галереи, подходя ближе. — Я помогу тебе. Я сделаю тебя богатым. Мы с тобой вместе дого­во­римся насчёт этой картины, хорошо?
Дриоли нето­роп­ливо, с опаской в глазах разгля­дывал его.
— Но как вы можете ее купить, мсье? Что вы с ней соби­ра­е­тесь сделать, после того как купите ее? Где вы будете хранить ее? Например, куда вы ее поло­жите сегодня ночью? Куда завтра?
— Где я буду хранить ее? Правда, где я буду хранить ее? Пого­дите-ка, где я буду хранить ее? Минутку… Дайте сообразить.
Владелец галереи стал погла­жи­вать пере­но­сицу своего носа толстым белым пальцем.
— Кажется, если я куплю картину, я должен купить и вас также. Это уже сложнее. — Он сделал паузу и снова потрогал свой нос. — Сама картина не имеет никакой цены, пока вы живы. Сколько вам лет, друг?
— Шесть­десят один.
— Но вы, кажется, не отли­ча­е­тесь крепким здоровьем?
Владелец галереи оставил в покое свой нос и окинул Дриоли крити­че­ским взглядом с головы до ног, словно фермер, оцени­ва­ющий старую лошадь.
— Не по душе мне все это, — сказал Дриоли, боком проби­раясь в толпе. — Честное слово, монсе­ньор, мне все это не нравится.
Но тут он, направ­ляясь к выходу, попал в объятия какого-то высо­кого чело­века, который, вытянув руки, мягко обхватил его за плечи. Дриоли посмотрел на окру­жа­ющих и изви­нился. Но человек улыб­нулся ему, успо­ка­и­вающе похлопав его по обна­жён­ному плечу рукой, затя­нутой в перчатку кана­ре­еч­ного цвета.
— Послушай, старина, — сказал незна­комец, все еще улыбаясь. — Ты любишь плавать в море и заго­рать на солнце?
Дриоли удив­лённо взглянул на него.
— Ты хотел бы вкусно есть и насла­ждаться красным вином из замка Бордо?
Незна­комец продолжал улыбаться, обнажая крепкие белые зубы, среди которых поблёс­кивал один золотой. Он говорил задаб­ри­ва­ющим тоном, рука в кана­ре­еч­ного цвета перчатке все еще лежала на плече Дриоли.
— Так ты любишь все это?
— Ну да, — ответил Дриоли все еще в большом недо­умении. — Конечно.
— И Красивых женщин?
— Почему бы и нет.
— И гардероб, полный костюмов и рубашек, сшитых по твоей мерке? По-моему, тебе многого не хватает из одежды.
Дриоли смотрел на этого чело­века с вкрад­чи­выми мане­рами, ожидая, что он еще предложит.
— Одевал ли ты когда-нибудь обувь, сделанную по твоей ноге?
— Нет.
— А ты хотел бы носить такую обувь?
— Но…
— И иметь чело­века, который брил и стриг бы тебя по утрам?
Дриоли только стоял, широко разинув рот.
— И пухленькую хоро­шенькую девушку, которая делала бы тебе маникюр?
Послы­ша­лось чьё-то хихи­канье в толпе.
— И звонок подле твоей кровати для того, чтобы звать по утрам горничную с завтраком? Тебе бы хоте­лось иметь все это, дружок? Нравится ли тебе все это?
Дриоли стоял тихо и смотрел на него.
— Видишь ли, я владелец отеля «Бристоль» в Каннах. Я приглашаю тебя прие­хать ко мне туда гостем и жить до конца жизни в роскоши, с комфортом.
Человек сделал паузу, чтобы дать возмож­ность своему собе­сед­нику пере­ва­рить радужную картину жизни, нари­со­ванную им.
— Твоя един­ственная обязан­ность — скорее это можно назвать удоволь­ствием — будет заклю­чаться в том, что ты все своё время будешь прово­дить на моем пляже в плавках, прогу­ли­ваясь вместе с моими гостями; будешь заго­рать, плавать и попи­вать коктейли. Разве это не здорово?
Но ответа не последовало.
— Ты дога­ды­ва­ешься почему? Ведь тогда все мои гости будут иметь возмож­ность любо­ваться твоей изуми­тельной картиной. Ты станешь знаме­нитым, и люди будут гово­рить друг другу: «Послушай, здесь есть один малый, который ходит с десятью милли­о­нами франков на спине». Что ты на это скажешь? Неплохо, а?
Дриоли взглянул на высо­кого чело­века в перчатках кана­ре­еч­ного Цвета, все еще думая, что тот его разыгрывает.
— Все это звучит забавно, — прого­ворил он в нере­ши­тель­ности. — Неужели вы все это пред­ла­гаете мне всерьёз?
— Разу­ме­ется, всерьёз.
— Пого­дите-ка, — прервал их владелец галереи. — Вот что, старина. Я придумал, что делать. Я куплю картину, а затем дого­во­рюсь с хирургом, чтобы он снял кожу с вашей спины, а после этого идите на все четыре стороны и живите в своё удоволь­ствие на те большие деньги, которые я заплачу вам.
— Как! Без кожи на спине?
— Ну пожа­луйста, зачем вы так! Вы не поняли меня. Хирург наложит другую кожу на спину вместо вашей. Это дела­ется очень просто.
— Сумеет ли он?
— Ничего труд­ного в этом нет.
— Это невоз­можно! — вмешался человек с перчат­ками кана­ре­еч­ного цвета. — Он же очень стар для того, чтобы ему делать операцию с пере­садкой кожи. Он не выдержит. Это убьёт тебя, друг мой.
— Это убьёт меня?
— Есте­ственно. Ты никогда не выдер­жишь такой операции. А вот с картиной все будет в порядке.
— Упаси бог! — вскричал Дриоли.
Пора­жённый ужасом, он посмотрел на лица людей, наблю­давших за ним. Потом после­до­вало молчание, которое нару­ши­лось чьим-то голосом, тихо прого­во­рившим в толпе стоящих людей: «А что, если нашёлся бы человек, который пред­ложил бы этому старику круг­ленькую сумму денег, может, он согла­сится убить себя тут же на месте. Кто знает?» Несколько человек хихик­нули. Владелец галереи стал неловко пере­сту­пать с ноги на ногу.
Тут рука в перчатке кана­ре­еч­ного цвета снова стала похло­пы­вать Дриоли по плечу.
— Давай-ка, — сказал человек, обнажая при этом белые зубы в широкой улыбке, — отпра­вимся мы с тобой сейчас и вкусно пообе­даем, а за обедом можно будет пого­во­рить. Ну что, пошли? Разве ты не хочешь есть?
Дриоли хмуро смотрел на него. Ему не нрави­лись ни длинная, гибкая шея незна­комца, ни то, как он, подобно змее, вытя­гивал ее вперёд к собе­сед­нику во время разговора.
— Возьмём жареную утку и «Чарбертин» к ней, — продолжал незна­комец, сочно выго­ва­ривая каждое слово, как бы выплес­кивая его языком. — А может, суфле из каштанов.
Дриоли отвёл глаза к потолку, рот приот­крылся и губы стали влаж­ными. Было видно, что бедный старик стал в буквальном смысле пускать слюни.
— Ну как, хочешь жареную утку? — продолжал незна­комец. — Ты как любишь, когда она хорошо зажа­рена, с хрустящей корочкой или тебе нравится, когда…
— Я иду, — быстро прого­ворил Дриоли. И тут же стал поспешно натя­ги­вать рубаху через голову. — Подо­ждите меня, мсье. Я иду.
И через мгно­вение он исчез из галереи со своим новым покровителем.
Не прошло и нескольких недель, как новая картина Сутина — портрет женщины, напи­санный в необы­чайной манере, покрытый лаком, в красивой раме — была выстав­лена на продажу в Буэнос-Айресе. Эта новость и тот факт, что не суще­ствует никакой гости­ницы «Бристоль» в Каннах, не только дают повод для печальных размыш­лений, но и вызы­вают желание помо­литься за здоровье старика и питать горячую надежду, что где бы он ни нахо­дился в эту минуту, у него в услу­жении имеются пухленькая хоро­шенькая мани­кюрша и горничная, которая приносит ему завтрак в постель.