От редакции

Перед вами эссе писа­тель­ницы Елены Чижовой, напи­санное для швей­цар­ской Neue Zurcher Zeitung. И текст острый, и тема острая: роль Сталина в трагедии блокад­ного Ленин­града. В Госдуме текст Чижовой назвали фаль­си­фи­ка­цией истории, «омер­зи­тельной прово­ка­цией и кощун­ством». Поли­толог Наталия Елисеева напра­вила заяв­ление в След­ственный комитет с требо­ва­нием возбу­дить дело против Чижовой. По статье «Реаби­ли­тация нацизма» — а это, между прочим, срок до пяти лет.
Считаем, что темы блокады, войны, культа личности, даже самые спорные и неудобные, должны не замал­чи­ваться, а стать пред­метом широкой обще­ственной дискуссии. И уж точно это не повод жало­ваться в органы. Хотите спорить — спорьте, текст перед вами.
«Новая газета» Отдел культуры

От автора
Елена Чижова — «Новой газете»

— Честно говоря, у меня нет желания давать по этому поводу подробный коммен­тарий. Един­ственное, о чем я вынуж­дена напом­нить: это не диссер­тация, не научная статья, а эссе, в котором я пишу о своей блокадной памяти. Мои пред­став­ления о том, как Сталин отно­сился к Ленин­граду и ленин­градцам, сложи­лись, когда я читала воспо­ми­нания Л. К. Чуков­ской и Н. Я. Мандель­штам; днев­ники О. Ф. Берг­гольц; книги А. И. Солже­ни­цына и Д. А. Гранина, С. В. Ярова и Н. А. Лома­гина. Слушала ленин­градцев, пере­живших блокаду. Их свиде­тель­ства, свиде­тель­ства людей, знавших то время не пона­слышке, стали моей памятью.
Полагаю, это и есть «меха­низм» памяти. Если угодно, «меха­низм» куль­туры. Чело­ве­че­ская память пристрастна. Быть может, поэтому в каче­стве одного из эпиграфов к моему роману «Город, напи­санный по памяти» я взяла слова: «С истиной спорить можно. С памятью — нет».

Моя блокадная память

Одна из самых невы­но­симых сцен миро­вого кине­ма­то­графа: «Выбор Софи», те несколько секунд, когда героиня сама выби­рает, кого — сына или дочь — отпра­вить на смерть. Эту сцену я смогла пере­жить только один раз. Потом, пере­смат­ривая фильм, отклю­чала изоб­ра­жение и звук. Тому, кто хочет пред­ста­вить себе, что такое ленин­град­ская блокада, надо понять: зимой 1941–1942 годов многим ленин­град­ским матерям прихо­ди­лось делать выбор: кого из детей кормить?
В наших семьях память о блокаде пере­да­ется из поко­ления в поко­ление. Эта память — неуто­лимая боль и общая травма ленин­град­ского сознания: в каждой семье есть свой марти­ролог: список тех, кто умер или погиб.
3 июля 1941-го моей маме испол­ни­лось 10 лет. Ее мать рабо­тала на обувной фабрике. Бабушка — в приемном покое боль­ницы Коня­шина. На Урал в эваку­ацию они уехали в августе 1942-го, пережив то, что ленин­градцы до сих пор назы­вают «смертным временем». В живых они оста­лись по одной един­ственной причине: уходя на фронт, мамин отец купил машину дров и забил окна в комнате фанерой. А еще раньше, в мае, он разо­брал большую печку и сложил новую, маленькую: чтобы ее прото­пить, хватало 2–3 поле­ньев. Той зимой они стра­дали только от голода. Ленин­градцы знают: голод и холод вместе — гаран­ти­ро­ванная смерть. Но для меня, родив­шейся после войны, это озна­чает, что мамин отец и мой дед, погибший под Ленин­градом 27 января 1944 года (эта дата — День полного снятия блокады), не верил офици­альной пропа­ганде, твер­дившей, что война долго не продлится, крайний срок до осени, когда фашист­ские войска будут отброшены.
Мое детство прошло под знаком молчания.

Теперь я понимаю, блокадная память моих родных была заперта двойным запором: снаружи и изнутри.

Изнутри, потому что блокада — боль, о которой тяжело и страшно расска­зы­вать; снаружи, потому что их мучил страх сказать «что-нибудь лишнее»: еще во время войны тема блокады стала подцен­зурной — совет­ское госу­дар­ство делало все, чтобы скрыть правду. Именно с этой целью в 1946 году власти разо­рили народный музей, куда ленин­градцы пере­да­вали свои блокадные днев­ники и личные вещи, в надежде, что память об их стра­да­ниях не исчезнет. Люди стар­шего поко­ления помнят костер во дворе разо­рен­ного музея, в котором эти днев­ники и вещи жгли. Под запретом оста­ва­лось и подлинное число жертв среди мирного насе­ления. Лишь после пере­стройки об этом было сказано открыто: от 1 000 000 до 1 200 000.
Как все большие цифры — эту цифру невоз­можно себе пред­ста­вить. Но можно посмот­реть на лица. В нашем семейном архиве сохра­ни­лась дово­енная фото­графия: деся­ти­летняя мама и ее подружки, с кото­рыми она играла во дворе. На фото­графии девять девочек. В блокаду умерло шестеро. Оста­лось трое. (Из маль­чиков, живших в их дворе, — на фронт призы­вали посте­пенно, год за годом, — назад не вернулся ни один).
Молчание мамы и бабушки не озна­чает, что в детстве я ничего не знала про блокаду. От своей памяти им было не скрыться. Я помню: когда они вспо­ми­нали, у них меня­лись голоса. Стано­ви­лись безза­щит­ными, словно они стес­ня­лись своих стра­даний. Разго­ва­ри­вали они поти­хо­нечку, между собой. И порой проговаривались.

То вдруг мама скажет: «В нашей семье маль­чики не живут» — а я, четы­рех­летняя девочка, сижу и гадаю: какие маль­чики, почему не живут?

То бабушка упомянет про какие-то «мягкие части». Скажет: «Утром подхо­дишь к боль­нице, они лежат целые; вечером идешь — все мягкие части выре­заны». (Что такое блокадный канни­ба­лизм, я дога­да­лась прежде, чем бабушка мне об этом рассказала.)
Так и полу­чи­лось, что все главное, что знаю о блокаде, я подслу­шала. Я имею в виду, не сведения, которые можно почерп­нуть из книг или из днев­ников. Их я тоже прочла немало. Но что такое ленин­град­ская блокада, я поняла, кажется, лет в пять. С этих пор никакие офици­альные мифы на меня не действо­вали — я до сих пор уверена: это они, мои мама и бабушка (своими тихими разго­во­рами) вложили в меня особый блокадный камертон, позво­лявший легко отли­чать правду от лжи.
Блокадная память моего поко­ления — медленный, долгий процесс пере­осмыс­ления, когда посте­пенно прихо­дишь к выводу, что в трагедии ленин­град­ской блокады вино­ваты Гитлер и Сталин: эту траги­че­скую фугу, они, два самых страшных дикта­тора XX века, сыграли в четыре руки. Партия Гитлера очевидна: во избе­жание собственных потерь в живой силе и технике, неиз­бежных при боях в крупном городе, он принял «научно обос­но­ванное» решение: уморить ленин­градцев голодом и холодом — всех, включая стариков и детей.

В глазах Сталина Ленин­град — объект кристальной, безо всяких посто­ронних примесей ненависти.

Думаю, что ее причина — чувство собствен­ного досто­ин­ства ленин­градцев, способ­ность к само­сто­я­тель­ному мышлению, которые для укреп­ления своей бого­по­добной власти следует вырвать с корнем. Уничто­жить раз и навсегда. Ничем иным невоз­можно объяс­нить, почему в усло­виях, когда в блокадное время на Большую землю шли составы с военной техникой, которую выпус­кали ленин­град­ские заводы, Сталин и его приспеш­ники не орга­ни­зо­вали регу­лярное снаб­жение города продук­тами питания. Хотя бы в коли­че­ствах, совме­стимых с жизнью. Но обратно с Большой земли эти желез­но­до­рожные составы шли груженые сырьем (тысячи тонн металла нужных марок), комплек­ту­ю­щими и инстру­мен­тами. По подсчетам исто­риков было задей­ство­вано не менее 100 эшелонов. Я — не историк, но думаю, что даже небольшая часть этих эшелонов могла спасти десятки, если не сотни тысяч чело­ве­че­ских жизней.
Сейчас, по проше­ствии 75 лет, когда открыты архивы (далеко не все!), вопросов, связанных с блокадой, больше, чем ответов. Но я уверена — рано или поздно правда найдет себе дорогу. И общая, и личная, которая хранится в каждой ленин­град­ской семье.
Мой скромный вклад в общую блокадную память — роман «Город, напи­санный по памяти». В его основу легли мамины рассказы (года два назад, понимая, что потом может быть поздно, я запи­сала их на пленку), семейные фото­графии, рассказы бабушки и мучи­тельные истории, которые я пере­жила сама.
Пред­ставьте. Звонок в дверь. Ты откры­ваешь и видишь старика. Рядом с ним женщина — твоих, средних, лет. Старик стоит молча, опираясь о ее руку. Говорит она: «Вы уж простите, мы прие­хали изда­лека, отец еще маль­чиком жил здесь в блокаду, в 44-м они уехали, но так и не верну­лись, он просил давно, но все как-то не полу­ча­лось, знаете, как бывает: то денег нет, то времени…» Она замол­кает, чтобы дать тебе время — понять и расте­рянно отсту­пить в сторону, старясь сдер­жать слезы, радуясь, что тебе ничего не стоит сделать по его слову, вопло­тить то, о чем он всю свою жизнь мечтал. Он идет, больше не опираясь, из комнаты в комнату. Ты — следом, бормоча: простите, тут все по-другому, ремонт, двери, окна… «Нет, — его пальцы дрожат, когда он кладет руку на стену. — Все оста­лось, как было. Теперь можно умирать».
Моя блокадная память — это когда читаешь эссе Винфрида Зебальда о ковровых бомбар­ди­ровках Кельна, и в твоей голове вертится неот­ступная мысль: «Там, у них, тоже был ад».

А еще моя память это — стыд: за то, как россий­ское госу­дар­ство отно­сится к остав­шимся в живых блокадникам.

С одной стороны, военный парад на Двор­цовой площади в День снятия блокады. А с другой, «Блокадное обще­ство» (офици­альная орга­ни­зация, финан­си­ру­емая город­скими властями) в каче­стве поздрав­ления с Новым годом пода­рило моей маме три пачки крекеров, сухого печенья; мало того — просро­ченных. О том, что в этот момент почув­ство­вала мама, я, щадя ее, не спра­ши­вала. Просто выбро­сила подарок в помойку.
Тема блокады до сих пор раска­лы­вает россий­ское обще­ство. Даже теперь, по проше­ствии деся­ти­летий, вокруг «блокадной правды» идут бои. За вопрос: «Не разумнее ли было сдать Ленин­град, чтобы избе­жать ужасов блокады?» — теле­канал «Дождь» оказался на грани закрытия. За такой вопрос, заданный публично, можно полу­чить обви­нение в «фаль­си­фи­кации истории» или в «экстре­мизме». В то же время при случае офици­альные власти поль­зу­ются этим вопросом для дискре­ди­тации своих поли­ти­че­ских оппо­нентов. Так, временный (до осенних выборов) губер­натор Петер­бурга обвинил оппо­зи­ци­он­ного депу­тата: якобы тот заявил, что город следо­вало сдать. Когда оскорб­ленный депутат, защищая честь и досто­ин­ство, попы­тался подать в суд, его иск не был принят к рассмотрению.
Не надо быть особенно прозор­ливым, чтобы увидеть: дело не в самом вопросе, а в том, что у нынешних властей, наслед­ников совет­ской идео­логии, любые размыш­ления о блокаде, выхо­дящие за рамки офици­аль­ного дискурса (включая подлинную роль Сталина), вызы­вают слепую ярость. Их «память» — не стра­дания умиравших в голодных муках ленин­град­ских детей, а вели­че­ственные мону­менты и торже­ственные меро­при­ятия, во время которых на все лады воспе­ва­ется подвиг ленин­градцев, защи­тивших город от нацист­ских полчищ. На фоне нынешней мили­та­рист­ской рито­рики о муках и стра­да­ниях принято упоми­нать вскользь.
Мне жаль, что в евро­пей­ском сознании тема блокады — в отличие от Холо­коста и сталин­ского ГУЛАГа — оста­ется марги­нальной. Между тем блокада — зеркало, в которое смот­рится сего­дняшняя Россия. Если всмот­реться в это зеркало, можно многое понять.

Елена Чижова, писатель