«Из всех русских лите­ра­турных загадок XX века Бабель – самая язвящая, зудящая, не дающая жить спокойно… Хитрый очкарик с равным восхи­ще­нием наблю­дает аристо­кратов Молда­ванки, на икрах которых лопа­лась кожа цвета небесной лазури, и конар­мей­ских начдивов, чьи ноги похожи на двух девушек, зако­ванных в кожу. Тут можно было бы порас­суж­дать о том, какая вообще хорошая проза полу­ча­ется, когда слабые люди пишут о сильных. Вот когда сильные про сильных – это совсем не так инте­ресно. Джек Лондон, например, или Максим Горький. А вот когда книжный гума­нист Бабель про начдивов и бандитов – тут-то и начи­на­ется великая проза…
                                                                 Дмитрий Быков:

Отец

Фроим Грач был женат когда-то. Это было давно, с того времени прошло двадцать лет. Жена родила тогда Фроиму дочку и умерла от родов. Девочку назвали Басей. Ее бабушка по матери жила в Туль­чине. Старуха не любила своего зятя. Она гово­рила о нем: Фроим по занятию ломовой извозчик, и у него есть вороные лошади, но душа Фроима чернее, чем вороная масть его лошадей…
Старуха не любила зятя и взяла ново­рож­денную к себе. Она прожила с девочкой двадцать лет и потом умерла. Тогда Баська верну­лась к своему отцу. Это все случи­лось так.
В среду, пятого числа, Фроим Грач возил в порт на пароход «Кале­дония» пшеницу из складов обще­ства Дрейфус. К вечеру он кончил работу и поехал домой. На пово­роте с Прохо­ров­ской улицы ему встре­тился кузнец Иван Пятирубель.
– Почтение, Грач, – сказал Иван Пяти­ру­бель, – какая-то женщина коло­тится до твоего помещения…
Грач проехал дальше и увидел на своем дворе женщину испо­лин­ского роста. У нее были громадные бока и щеки кирпич­ного цвета.
– Папаша, – сказала женщина оглу­ши­тельным басом, – меня уже черти хватают со скуки. Я жду вас целый день… Знайте, что бабушка умерла в Тульчине.
Грач стоял на биндюге и смотрел на дочь во все глаза.
– Не крутись перед конями, – закричал он в отча­янии, – бери уздечку у корен­ника, ты мне коней побить хочешь…
Грач стоял на возу и разма­хивал кнутом. Баська взяла корен­ника за уздечку и подвела лошадей к конюшне. Она распрягла их и пошла хлопо­тать на кухню. Девушка пове­сила на веревку отцов­ские портянки, она вытерла песком закоп­ченный чайник и стала разо­гре­вать зразу в чугунном котелке.
– У вас невы­но­симый грязь, папаша, – сказала она и выбро­сила за окно прокисшие овчины, валяв­шиеся на полу, – но я выведу этот грязь, – прокри­чала Баська и подала отцу ужинать.

Старик выпил водки из эмали­ро­ван­ного чайника и съел зразу, пахнущую как счаст­ливое детство. Потом он взял кнут и вышел за ворота. Туда пришла и Баська вслед за ним. Она одела мужские штиб­леты и оран­жевое платье, она одела шляпу, обве­шанную птицами, и уселась на лавочке. Вечер шатался мимо лавочки, сияющий глаз заката падал в море за Пере­сыпью, и небо было красно, как красное число в кален­даре. Вся торговля прикры­лась уже на Даль­ницкой, и налет­чики проехали на глухую улицу к публич­ному дому Иоськи Саму­эль­сона. Они ехали в лаковых экипажах, разо­детые, как птицы колибри, в цветных пиджаках. Глаза их были выпу­чены, одна нога отстав­лена к подножке, и в стальной протя­нутой руке они держали букеты, заво­ро­ченные в папи­росную бумагу. Отла­ки­ро­ванные их пролетки двига­лись шагом, в каждом экипаже сидел один человек с букетом, и кучера, торчавшие на высоких сиде­ньях, были укра­шены бантами, как шафера на свадьбах. Старые еврейки в наколках лениво следили течение привычной этой процессии – они были ко всему равно­душны, старые еврейки, и только сыновья лавоч­ников и кора­бельных мастеров зави­до­вали королям Молдаванки.
Соло­мончик Каплун, сын бака­лей­щика, и Моня Артил­ле­рист, сын контра­бан­диста, были в числе тех, кто пытался отвести глаза от блеска чужой удачи. Оба они прошли мимо нее, раска­чи­ваясь, как девушки, узнавшие любовь, они пошеп­та­лись между собой и стали двигать руками, пока­зывая, как бы они обни­мали Баську, если б она этого захо­тела. И вот Баська тотчас же этого захо­тела, потому что она была простая девушка из Туль­чина, из свое­ко­рыст­ного подсле­по­ва­того горо­дишки. В ней было весу пять пудов и еще несколько фунтов, всю жизнь прожила она с ехидной порослью подоль­ских маклеров, стран­ству­ющих книгонош, лесных подряд­чиков и никогда не видела таких людей, как Соло­мончик Каплун. Поэтому, увидев его, она стала шаркать по земле толстыми ногами, обутыми в мужские штиб­леты, и сказала отцу.
– Папаша, – сказала она громовым голосом, – посмот­рите на этого госпо­дин­чика: у него ножки, как у куколки, я заду­шила бы такие ножки…
– Эге, пани Грач, – прошептал тогда старый еврей, сидевший рядом, старый еврей, по фамилии Голубчик, – я вижу, дите ваше просится на травку…
– Вот морока на мою голову, – ответил Фроим Голуб­чику, поиграл кнутом и пошел к себе спать и заснул спокойно, потому что не поверил старику. Он не поверил старику и оказался кругом неправ. Прав был Голубчик. Голубчик зани­мался сватов­ством на нашей улице, по ночам он читал молитвы над зажи­точ­ными покой­ни­ками и знал о жизни все, что можно о ней знать. Фроим Грач был неправ. Прав был Голубчик.
И действи­тельно, с этого дня Баська все свои вечера прово­дила за воро­тами. Она сидела на лавочке и шила себе приданое. Бере­менные женщины сидели с ней рядом; груды холста ползли по ее раско­ря­ченным могу­ще­ственным коленям; бере­менные бабы нали­ва­лись всякой всячиной, как коровье вымя нали­ва­ется на паст­бище розовым молоком весны, и в это время мужья их, один за другим прихо­дили с работы. Мужья бранч­ливых жен отжи­мали под водо­про­водным краном вскло­ко­ченные свои бороды и усту­пали потом место горбатым старухам. Старухи купали в корытах жирных младенцев, они шлепали внуков по сияющим ягодицам и заво­ра­чи­вали их в поно­шенные свои юбки. И вот Баська из Туль­чина увидела жизнь Молда­ванки, щедрой нашей матери, – жизнь, набитую сосу­щими младен­цами, сохнущим тряпьем и брач­ными ночами, полными приго­род­ного шику и солдат­ской неуто­ми­мости. Девушка захо­тела и себе такой же жизни, но она узнала тут, что дочь одно­гла­зого Грача не может рассчи­ты­вать на достойную партию. Тогда она пере­стала назы­вать отца отцом.
– Рыжий вор, – кричала она ему по вечерам, – рыжий вор, идите вечерять…
И это продол­жа­лось до тех пор, пока Баська не сшила себе шесть ночных рубашек и шесть пар панталон с кружев­ными обор­ками. Кончив подшивку кружев, она запла­кала тонким голосом, непо­хожим на ее голос, и сказала сквозь слезы непо­ко­ле­би­мому Грачу:
– Каждая девушка, – сказала она ему, – имеет свой интерес в жизни, и только одна я живу как ночной сторож при чужом складе. Или сделайте со мной что-нибудь, папаша, или я делаю конец моей жизни…
Грач выслушал до конца свою дочь, он одел пару­совую бурку и на следу­ющий день отпра­вился в гости к бака­лей­щику Каплуну на Привозную площадь.
Над лавкой Каплуна блестела золотая вывеска. Это была первая лавка на Привозной площади. В ней пахло многими морями и прекрас­ными жизнями, неиз­вест­ными нам. Мальчик поливал из лейки прохладную глубину мага­зина и пел песню, которую прилично петь только взрослым. Соло­мончик, хозяй­ский сын, стоял за стойкой; на стойке этой были постав­лены маслины, пришедшие из Греции, марсель­ское масло, кофе в зернах, лисса­бон­ская малага, сардины фирмы «Филипп и Кано» и кайен­ский перец.

Сам Каплун сидел в жилетке на солн­це­пеке, в стек­лянной пристро­ечке, и ел арбуз – красный арбуз с черными косточ­ками, с косыми косточ­ками, как глаза лукавых кита­янок. Живот Каплуна лежал на столе под солнцем, и солнце ничего не могло с ним поде­лать. Но потом бака­лейщик увидел Грача в пару­совой бурке и побледнел.
– Добрый день, мосье Грач, – сказал он и отодви­нулся. – Голубчик преду­предил меня, что вы будете, и я приго­товил для вас фунтик чаю, что это – редкость…
И он заго­ворил о новом сорте чая, приве­зенном в Одессу на голланд­ских паро­ходах. Грач слушал его терпе­ливо, но потом прервал, потому что он был простой человек, без хитростей.
– Я простой человек, без хитро­стей, – сказал Фроим, – я нахо­жусь при моих конях и зани­маюсь моим заня­тием. Я даю новое белье за Баськой и пару старых грошей, и я сам есть за Баськой, – кому этого мало, пусть тот горит огнем…
– Зачем нам гореть? – ответил Каплун скоро­го­воркой и погладил руку ломо­вого извоз­чика. – Не надо такие слова, мосье Грач, ведь вы же у нас человек, который может помочь другому чело­веку, и, между прочим, вы можете обидеть другого чело­века, а то, что вы не краков­ский раввин, так я тоже не стоял под венцом с племян­ницей Мозеса Монте­фиоре, но… но мадам Каплун… есть у нас мадам Каплун, гран­ди­озная дама, у которой сам бог не узнает, чего она хочет…
– А я знаю, – прервал лавоч­ника Грач, – я знаю, что Соло­мончик хочет Баську, но мадам Каплун не хочет меня…
– Да, я не хочу вас, – прокри­чала тогда мадам Каплун, подслу­ши­вавшая у дверей, и она взошла в стек­лянную пристро­ечку, вся пылая, с волну­ю­щейся грудью, – я не хочу вас, Грач, как человек не хочет смерти; я не хочу вас, как невеста не хочет прыщей на голове. Не забы­вайте, что покойный дедушка наш был бака­лейщик, и мы должны держаться нашей бранжи…
– Держи­тесь вашей бранжи, – ответил Грач пыла­ющей мадам Каплун и ушел к себе домой.
Там ждала его Баська, разо­детая в оран­жевое платье, но старик, не посмотрев на нее, разо­стлал кожух под теле­гами, лег спать и спал до тех пор, пока могучая Бась­кина рука не выбро­сила его из-под телеги.
– Рыжий вор, – сказала девушка шепотом, непо­хожим на ее шепот, – отчего должна я пере­но­сить биндюж­ницкие ваши манеры, и отчего вы молчите, как пень, рыжий вор?..
– Баська, – произнес Грач, – Соло­мончик тебя хочет, но мадам Каплун не хочет меня… Там ищут бакалейщика.
И, поправив кожух, старик снова полез под телеги, а Баська исчезла со двора…
Все это случи­лось в субботу, в нера­бочий день. Пурпурный глаз заката, обша­ривая землю, наткнулся вечером на Грача, храпев­шего под своим биндюгом. Стре­ми­тельный луч уперся в спящего с пламенной укоризной и вывел его на Даль­ницкую улицу, пылившую и блестевшую, как зеленая рожь на ветру. Татары шли вверх по Даль­ницкой, татары и турки со своими муллами. Они возвра­ща­лись с бого­молья из Мекки к себе домой в Орен­бург­ские степи и в Закав­казье. Пароход привез их в Одессу, и они шли из порта на посто­ялый двор Любки Шней­вейс, прозванной Любкой Казак. Поло­сатые несги­ба­емые халаты стояли на татарах и затоп­ляли мостовую брон­зовым потом пустыни. Белые поло­тенца были замо­таны вокруг их фесок, и это обозна­чало чело­века, покло­нив­ше­гося праху пророка. Бого­мольцы дошли до угла, они повер­нули к Любки­ному двору, но не смогли там пройти, потому что у ворот собра­лось множе­ство людей. Любка Шней­вейс, с кошелем на боку, била пьяного мужика и толкала его на мостовую. Она била сжатым кулаком по лицу, как в бубен, и другой рукой поддер­жи­вала мужика, чтобы он те отва­ли­вался. Струйки крови ползли у мужика между зубами и возле уха, он был задумчив и смотрел на Любку, как на чужого чело­века, потом он упал на камни и заснул. Тогда Любка толк­нула его ногой и верну­лась к себе в лавку. Ее сторож Евзель закрыл за ней ворота и помахал рукой Фроиму Грачу, прохо­див­шему мимо…
– Почтение, Грач, – сказал он, – если хотите что-нибудь наблю­дать из жизни, то зайдите к нам на двор, есть с чего посмеяться…
И сторож повел Грача к стене, где сидели бого­мольцы, прибывшие нака­нуне. Старый турок в зеленой чалме, старый турок, зеленый и легкий, как лист, лежал на траве. Он был покрыт жемчужным потом, он трудно дышал и ворочал глазами.
– Вот, – сказал Евзель и поправил медаль на истертом своем пиджаке, – вот вам жизненная драма из оперы «Турецкая хвороба». Он конча­ется, старичок, но к нему нельзя позвать доктора, потому что тот, кто конча­ется по дороге от бога Муха­меда к себе домой, тот счита­ется у них первый счаст­ливец и богач… Халваш, – закричал Евзель умира­ю­щему и захо­хотал, – вот идет доктор лечить тебя…
Турок посмотрел на сторожа с детским страхом и нена­ви­стью и отвер­нулся. Тогда Евзель, довольный собою, повел Грача на проти­во­по­ложную сторону двора к винному погребу. В погребе горели уже лампы и играла музыка. Старые евреи с груз­ными боро­дами играли румын­ские и еврей­ские песни. Мендель Крик пил за столом вино из зеле­ного стакана и расска­зывал о том, как его иска­ле­чили собственные сыновья – старший Беня и младший Левка. Он орал свою историю хриплым и страшным голосом, пока­зывал размо­лотые свои зубы и давал щупать раны на животе. Волын­ские цадики с фарфо­ро­выми лицами стояли за его стулом и слушали с оцепе­не­нием похвальбу Менделя Крика. Они удив­ля­лись всему, что слышали, и Грач презирал их за это.
– Старый хвастун, – пробор­мотал он о Менделе и заказал себе вина.
Потом Фроим подо­звал к себе хозяйку Любку Казак. Она сквер­но­сло­вила у дверей и пила водку стоя.
– Говори, – крик­нула она Фрейму и в бешен­стве скосила глаза.
– Мадам Любка, – ответил ей Фроим и усадил рядом с собой, – вы умная женщина, и я пришел до вас, как до родной мамы. Я надеюсь на вас, мадам Любка, – сначала на бога, потом на вас.
– Говори, – закри­чала Любка, побе­жала по всему погребу и потом верну­лась на свое место.
И Грач сказал:
– В коло­ниях, – сказал он, – немцы имеют богатый урожай на пшеницу, а в Констан­ти­но­поле бакалея идет за поло­вину даром. Пуд маслин поку­пают в Констан­ти­но­поле за три рубля, а продают их здесь по трид­цать копеек за фунт… Бака­лей­щикам стало хорошо, мадам Любка, бака­лей­щики гуляют очень жирные, и если подойти к ним с дели­кат­ными руками, так человек мог бы стать счаст­ливым… Но я остался один в моей работе, покойник Лева Бык умер, мне нет помощи ниот­куда, и вот я один, как бывает один бог на небе.
– Беня Крик, – сказала тогда Любка, – ты пробовал его на Тарта­ков­ском, чем плох тебе Беня Крик?
– Беня Крик? – повторил Грач, полный удив­ления. – И он холо­стой, мне сдается?
– Он холо­стой, – сказала Любка, – окрути его с Баськой, дай ему денег, выведи его в люди…
– Беня Крик, – повторил старик, как эхо, как дальнее эхо, – я не подумал о нем…
Он встал, бормоча и заикаясь, Любка побе­жала вперед, и Фроим поплелся за ней следом. Они прошли во двор и подня­лись во второй этаж. Там, во втором этаже, жили женщины, которых Любка держала для приезжающих.
– Наш жених у Катюши, – сказала Любка Грачу, – подожди меня в кори­доре, – и она прошла в крайнюю комнату, где Беня Крик лежал с женщиной по имени Катюша.
– Довольно слюни пускать, – сказала хозяйка моло­дому чело­веку, – сначала надо пристро­иться к какому-нибудь делу. Венчик, и потом можно слюни пускать… Фроим Грач ищет тебя. Он ищет чело­века для работы и не может найти его…
И она расска­зала все, что знала о Баське и о делах одно­гла­зого Грача.
– Я подумаю, – ответил ей Беня, закрывая простыней Катю­шины голые ноги, – я подумаю, пусть старик обождет меня.
– Обожди его, – сказала Любка Фроиму, остав­ше­муся в кори­доре, – обожди его, он подумает…
Хозяйка придви­нула стул Фроиму, и он погру­зился в безмерное ожидание. Он ждал терпе­ливо, как мужик в канце­лярии. За стеной стонала Катюша и зали­ва­лась смехом. Старик продремал два часа и, может быть, больше. Вечер давно уже стал ночью, небо почер­нело, и млечные его пути испол­ни­лись золота, блеска и прохлады. Любкин погреб был закрыт уже, пьяницы валя­лись во дворе, как сломанная мебель, и старый мулла в зеленой чалме умер к полу­ночи. Потом музыка пришла с моря, валторны и трубы с англий­ских кораблей, музыка пришла с моря и стихла, но Катюша, обсто­я­тельная Катюша все еще нака­ляла для Бени Крика свой расписной, свой русский и румяный рай. Она стонала за стеной и зали­ва­лась смехом; старый Фроим сидел, не двигаясь, у ее дверей, он ждал до часу ночи и потом постучал.
– Человек, – сказал он, – неужели ты смеешься надо мной?
Тогда Беня открыл, наконец, двери Катю­шиной комнаты.
– Мосье Грач, – сказал он, конфу­зясь, сияя и закры­ваясь простыней, – когда мы молодые, так мы думаем на женщин, что это товар, но это же всего только солома, которая горит ни от чего…
И, одев­шись, он поправил Катю­шину постель, взбил ее подушки и вышел со стариком на улицу. Гуляя, дошли они до русского клад­бища, и там, у клад­бища, сошлись инте­ресы Бени Крика и кривого Грача, старого налет­чика. Они сошлись на том, что Баська приносит своему буду­щему мужу три тысячи рублей прида­ного, две кровных лошади и жемчужное ожерелье. Они сошлись еще на том, что Каплун обязан упла­тить две тысячи рублей Бене, Бась­ки­ному жениху. Он был Повинен в семейной гордости – Каплун с Привозной площади, он разбо­гател на констан­ти­но­поль­ских маслинах, он не пощадил первой Бась­киной любви, и поэтому Беня Крик решил взять на себя задачу полу­чения с Каплуна двух тысяч рублей.
– Я возьму это на себя, папаша, – сказал он буду­щему своему тестю, – бог поможет нам, и мы накажем всех бакалейщиков…
Это было сказано на рассвете, когда ночь прошла уже, – и вот тут начи­на­ется новая история, история падения дома Каплунов, повесть о медленной его гибели, о поджогах и ночной стрельбе. И все это – судьба высо­ко­мер­ного Каплуна и судьба девушки Баськи – реши­лась в ту ночь, когда ее отец и внезапный ее жених гуляли вдоль русского клад­бища. Парни тащили тогда девушек за ограды, и поцелуи разда­ва­лись на могильных плитах.

Иллю­страции петер­бург­ского худож­ника-иллю­стра­тора Антона Ломаева