Сегодня, 24 мая 1940 г., родился Иосиф Бродский

                                           Петр Вайль
Диагно­стика по позво­ноч­ному столбу

Иосиф Брод­ский. Из Альберта Эйнштейна (1994 г.)
                                             Петру Вайлю

Вчера насту­пило завтра, в три часа пополудни.
Сегодня уже «никогда», будущее вообще.
То, чего больше нет, пред­по­чи­тает будни
с отсы­ревшей газетой и без яйца в борще.
Стоит сказать «Иванов», как другая эра
сразу же тут как тут, вместо минувших лет.
Так солдаты в траншее поверх бруствера
смотрят туда, где их больше нет.
Там — эпидемия насморка, так как цветы не пахнут,
и ропот листвы настойчив, как доводы дурачья,
и город типа доски для черно-белых шахмат,
где побеж­дают жёлтые, выглядит как ничья.
Так смер­ка­ется раньше от лампочки в коридоре,
и горную цепь насто­ра­жи­вает свора­чи­ва­емый вигвам,
и, чтоб никуда не ломиться за полночь на позоре,
звезды, не зажи­гаясь, в полдень стучатся к вам.

Механизм посвя­щения самый разно­об­разный, — сказал Брод­ский, когда я спросил его об этом задолго до «Эйнштейна», году в 90-м, — скажем, пока­зы­ваешь стихотво­рение чело­веку, а он говорит: «Ой, как мне нравится, посвяти его мне». Или как Ахма­това сде­лала однажды: просто сказала «это моё» и сама надпи­сала посвя­щение. Может идти от содержания».
Идёт от содержания.
Брод­ский всегда инте­ре­со­вался языко­выми новше­ствами. В его стихах полно жаргона — как ни у кого из больших русских поэтов. В разго­воре тем более: «чувак», «канать», «хилять» и т. п., лек­сикон его моло­дости. Новый сленг его тоже зани­мал. Помню обсуж­дение слова «тусовка»: Иосиф согла­шался с его удобной много­знач­но­стью, хотя сам не употреблял. Пора­до­вался калам­буру: «Не, тут только ипатьев­ским методом. — Чего? — Ипа­тьевским, говорю, методом надо. — Это как? — Ипать и ипать!» Разве­се­лился от моей москов­ской зари­совки: «Салон красоты «Тюссо». Профессио­нальный татуаж, пирсинг, перма­нентный макияж, мезо­те­рапия, ботокс, обёр­ты­вание, все виды эпиляции. Диагно­стика по позво­ноч­ному столбу». Рядом пере­го­ва­ри­ва­ется пара: «Смотри, папик, по позво­ноч­ному столбу, давай пойдём». Папик смот­рит: «Ну, ладно, можно». И вдруг страшно хохо­чет, почё­сывая голую воло­сатую грудь и что-то иное, не «Тюссо», имея в виду: ‘Только, блин, осто­рожно!» Несколько дней Иосиф отвечал на мои звонки: «Папик на проводе».
Однажды я ему пере­сказал выра­жение, надол­го не задер­жав­шееся в языке, но тогда привед­шее Брод­ского в восторг: «ломиться на позоре» — ехать в обще­ственном транс­порте («тачку пой­мать не смог, пришлось ломиться на позоре»). Как раз в то время он доводил до конца эйн­штейновское стихо­тво­рение и вставил выраже­ние в финал. А в начало — посвящение.
Но главное все-таки в «Эйнштейне», надо ду­мать, отра­жение наших частых разго­воров того времени: что и как проис­ходит на родине (или, по неиз­менной терми­но­логии Брод­ского, — «в отече­стве». Именно об этом: «Так солдаты в траншее поверх бруст­вера / смотрят туда, где их больше нет».
Не припомню теле­фон­ного или очного раз­говора в 90-е, чтобы Брод­ский не заводил речь о Ельцине, Чечен­ской войне, вообще россий­ской поли­тике. Такую линию его острого инте­реса есть смысл отсчи­ты­вать от точки, которую при­нял он сам.
В новейшей россий­ской истории было время, когда каза­лось, что стихо­тво­рение «Пятая годов­щина», напи­санное Брод­ским в 77-м к пяти­летию его отъезда из России, принад­лежит ушедшей эпохе. Но поэт видит резче и дальше. «Пятая го­довщина» и теперь чита­ется как репортаж.
«Там лужа во дворе, как площадь двух Аме­рик. Там одиночка-мать вывозит дочку в скве­рик. Неуго­монный Терек там ищет третий бе­рег». По сути, выпуск ново­стей — нынешних, поскольку в 77-м Терек не искал ничего особенного.
«Там при словах «я за» течет со щёк извёстка». Речь, очень похоже, о том, что назы­ва­ется твор­че­ской интеллигенцией.
«Там тот, кто впереди, похож на тех, кто сза­ди». За четверть века пред­ска­зание о первом лице государства.
«И карта мира там заме­щена пест­рухой, мы­чащей на бугре». Бурные парла­мент­ские аплодисменты.
«Там вдалеке завод дымит, гремит железом, не нужным никому: ни пьяным, ни тверёзым». Офици­ально это имену­ется «нерен­та­бельное произ­вод­ство» либо «задол­жен­ность по заработ­ной плате».
«Там укра­шают флаг, обняв­шись, серп и мо­лот». Не флаг, так гимн.
«Но в стенку гвоздь не вбит, и огород не по­лот». Цитата из мини­стер­ского отчёта.
«Там в моде серый цвет — цвет времени и брёвен». Кто это сказал: серые начи­нают и выигры­вают? («Город типа доски для черно-белых шах­мат, / где побеж­дают жёлтые, выглядит как ничья»).
«Пятая годов­щина», как водится в большой поэзии, — не об этом. Главное — о поэте, о языке, о судьбе. «Мне нечего сказать ни греку, ни варя­гу. / Зане не знаю я, в какую землю лягу. / Скри­пи, скрипи, перо! Пере­води бумагу». Смирение и гордость, надежда и тревога. Но ведь и о том тоже, неиз­менном во все времена россий­ской истории: «Там говорят «свои» в дверях с усмеш­кой скверной».
Брод­ский от этой усмешки и уехал. Помню, как на конфе­ренции в Петер­бурге (2002 год) зем­ляки поэта один за другим назы­вали дату отъез­да «печальной», с чем согла­шаться не хочется. Поэти­че­ский глобус Брод­ского — беспрецедент­но для нашей словес­ности — равен глобусу гео­графическому. Нью-Йорк, Средний Запад, Мек­сика, Швеция, Париж, Англия и Новая Англия, не говоря о Венеции и Риме, — не места прожи­вания или пребы­вания, а худо­же­ственные собы­тия, равно­ценные у Брод­ского явлению Петер­бурга-Ленин­града. «В каких рожда­лись, в тех и умирали гнёздах», — написал он не о себе. А о се­бе — в стихах о Риме: «Усталый раб — из той по­роды, что зрим все чаще, — под занавес глотнул свободы». Отъезд 4 июня 1972 года был пере­ездом из России в мировую культуру.
Из тех питер­ских выступ­лений, и многих дру­гих тоже, особенно после смерти, особенно по­сле окон­ча­тель­ного «не приедет», «не приехал», высту­пает явственный, хоть и не произ­не­сённый, вопрос: «Как отно­сился к родине?» Трепетно, трепетно отно­сился. Поэт, напи­савший в пока­зательно неспра­вед­ливой ссылке стихо­тво­рение «Народ» («мой народ, терпе­ливый и добрый на­род», «да, я счастлив уж тем, что твой сын!», «путь певца — это родиной выбранный путь»), вряд ли нужда­ется в миро­воз­зрен­че­ских пояснениях.
Здесь диагно­стика идёт именно что по позво­ночному столбу, по самой основе. Бога­тейший русский язык — язык изгнан­ника Иосифа Брод­ского, граж­да­нина Соеди­нённых Штатов Амери­ки, похо­ро­нен­ного в Венеции.
Да, цветы «там» не пахнут, и скоп­ленье дура­чья — рекордное, но берусь утвер­ждать, как рас­терянно и застен­чиво был бы счастлив Брод­ский, когда бы узнал, что его стихи участ­во­вали в пси­хотерапевтическом возвра­щении к нормальной жизни детей, пере­живших в сентябре 2004 года трагедию в Беслане. О том, как читала и обсуж­дала с беслан­скими школь­ни­ками стихо­тво­рения Брод­ского, пишет учитель­ница с пушкин­ским именем Эльвира Горю­хина, озаглавив свои за­метки: «Я твоя мама. Я ничего не боюсь».

Публи­кация Эльвиры Вайль