Алек­сандр Галич 
вспо­ми­нает о Вертинском

(из пере­дачи «Галич у Микрофона»)

Началось все неожи­данным утренним звонком трид­цать уже с лишком лет тому назад. Мне позвонил мой прия­тель и каким-то странным, слегка насмеш­ливым голосом сказал: «Слушай, у меня есть свободный билет. Ты не хотел бы пойти сегодня вечером в Дом кино, на концерт Алек­сандра Вертин­ского?». Я тоже чуть-чуть хмыкнул, сказал – на чей концерт? Он ответил: «На Вертин­ского. Ты же знаешь, он приехал, он в Москве». Я действи­тельно слышал, что Вертин­ский приехал в Москву, и мне даже гово­рили; что где-то в очень узком кругу; для актёров Худо­же­ствен­ного театра, он пел, но что он будет высту­пать публично и то, что я смогу его услы­шать, каза­лось мне совер­шенно неве­ро­ятным. И вот я пошел на концерт Вертин­ского. Он должен был высту­пать в Доме кино, в старом Доме кино, который поме­щался у площади Восстания, там, где теперь Театр киноактёра.
Сама обста­новка в фойе и в зале была довольно странная. Люди ходили немножко с недо­вер­чи­выми улыб­ками, пере­гля­ды­ва­лись, гово­рили: «Ну-ну, неужели же это правда?».

Алек­сандр Вертин­ский. Я хотел бы, чтобы это пред­ста­вили те из вас, которые роди­лись в годы войны или после войны и которые не знают, почему так мы странно отнес­лись к сооб­щению о том, что приехал Вертинский.
Долгие годы Алек­сандр Вертин­ский был не то чтобы под запретом, а был чело­веком из какой-то другой, фанта­сти­че­ской жизни. Он эмигри­ровал в двадцатые годы, и иногда до нас случайно дохо­дили какие-то его пластинки, стертые-престертые.
Мы слушали их, едва разбирая слова… И то, что вот он, леген­дарный Вертин­ский, о котором нам расска­зы­вали наши матери, – то, что он сегодня; сейчас выступит и мы его увидим; каза­лось нам совер­шенно неве­ро­ятным. Уже здесь, в кулу­арах, расска­зы­вали такую шутку-анекдот, полу анекдот, может быть; это было и правдой, что граф Алексей Нико­ла­евич Толстой, проле­тар­ский писа­тель, устроил в честь приезда Алек­сандра Нико­ла­е­вича Вертин­ского приём. Гостей почему-то долго томили в гостиной, не звали к столу, – что-то не было готово у хозяек, и тут один из гостей, погля­девший на собрав­шееся обще­ство: граф Алексей Нико­ла­евич Толстой, граф Игна­тьев, митро­полит Николай Крутицкий, Алек­сандр Нико­ла­евич Вертин­ский, – спросил: «Кого еще ждём?». Грубый голос остро­умца Смир­нова-Соколь­ского ответил: «Госу­даря!».

Памятник Алек­сандру Вертин­скому в Киеве

И вот мы пришли в зал. Сцена была пуста, открыт занавес, стоял рояль, а потом на сцену, без всякого преду­пре­ждения, вышел высокий человек в сизом фраке, с каким-то чрез­вы­чайно невы­ра­зи­тельным, стёртым лицом, с лицом, на котором как бы не было вовсе глаз, с такими беле­со­вато-седыми воло­сами. За ним просе­менил маленький акком­па­ни­атор, сел к роялю. Человек вышел вперёд и без всякого объяв­ления, внятно, хотя и не громко, сказал: «В степи молда­ван­ской». Пианист сыграл вступ­ление, и этот человек со стёртым, невы­ра­зи­тельным лицом произнёс первые строчки:

Тихо тянутся сонные дроги
И вздыхая бредут под откос…

И мы увидели вели­кого мастера с удиви­тельно прекрасным лицом, сияю­щими лука­выми глазами, с такой выра­зи­тельной пластикой рук и движений, которая даётся годами большой работы и которая дарится людям большим их талантом. Можно по-разному оцени­вать твор­че­ство Алек­сандра Нико­ла­е­вича Вертин­ского, но то, что он оставил заметный след в жизни не одного, а нескольких поко­лений русских людей и в Совет­ском Союзе, и за рубежом, – это вне всякого сомнения. Песни его, каза­лось бы, никак не сопри­ка­са­ю­щиеся с жизнью, такие, как «Я знаю, Джим», «Лиловый негр вам подаёт манто», «Прощальный ужин», – каза­лось бы, – что они там, в Совет­ском Союзе? Что значили для нас эти песни, какое отно­шение имели к нашей жизни? Я помню стихи Смеля­кова: «Граж­данин Вертин­ский вертится спокойно, девочки танцуют англий­ский фокс­трот; я не понимаю, что это такое, как это такое за душу берет…».
Но он врал, Ярослав Смеляков. Он-то понимал, почему это брало за душу, почему в этой лири­че­ской, салонной прон­зи­тель­ности было для нас такое новое ощущение свободы.
Потом, после этого концерта года два или три спустя мне дове­лось позна­ко­миться с Алек­сан­дром Нико­ла­е­вичем Вертин­ским. Мы даже жили с ним рядом в соседних номерах, в гости­нице «Евро­пей­ская», в Ленин­граде, месяца полтора. Я работал тогда на кино­студии «Ленфильм», делал сценарий, а у Вертин­ского были концерты. Он выступал в саду «Аква­риум». И вот по вечерам, после концерта он входил со своим стаканом чая. Он неиз­менно носил свой стакан чая с лимоном, садился и говорил мне: «Ну, давайте. Читайте стихи». Я читал ему Мандель­штама, Пастер­нака, Забо­лоц­кого, Сель­вин­ского, Ахма­тову, Хармса, читал совсем ему уже не известные даже по именам Бориса Корни­лова и Павла Васи­льева, читал все то, что он, долгие годы оторванный от России, не мог знать. Он был не только испол­ни­телем, не только заме­ча­тельным мастером, он был пора­зи­тельным слуша­телем. Сам – актёр, певец, поэт, он умел слушать, особенно умел слушать стихи. И вкус у него на стихи был безоши­бочный. Он мог сфаль­ши­вить сам, мог иногда поста­вить неудачную строчку, мог даже неудачно (если ему было удобней) изме­нить строчку поэта, на стихи кото­рого писал песню, – но чувствовал он стихи безоши­бочно. И когда я прочёл ему в первый раз стихо­тво­рение Мандель­штама «Я вернулся в мой город, знакомый до слез», он заплакал, а потом сказал мне: «Запи­шите мне, пожа­луйста. Запи­шите мне».