---

«Он Ленина на *** послал!»

Автор романов о 1937-м, по праву зани­ма­ющий место среди великих писа­телей-лагер­ников — Солже­ни­цына и Шала­мова, Юрий Домбров­ский до сих пор оста­ется самым мало­изу­ченным и мало­про­чи­танным среди них. Совсем недавно были открыты ранее неиз­вестные мате­риалы третьего уголов­ного дела 1939 года, включая редкое тюремное фото. Публи­кация из гото­вя­щейся первой книги биографии.

Открыв пухлые папки с уголов­ными делами, найденные в архиве Депар­та­мента полиции города Алматы, словно продол­жаешь читать этот знаме­нитый роман. Домбров­ский авто­био­гра­фичен, он доку­мен­тален, ему не пришлось ничего выду­мы­вать, есте­ственно, с поправкой на диффузию реаль­ности и вымысла: «Смот­рите, граж­дане, и оцени­вайте. Я даже фамилии оставил подлин­ными», — писал он в после­словии к «Факуль­тету ненужных вещей», говоря о следо­ва­телях, проку­рорах и стукачах, имея в виду и других персо­нажей с реаль­ными прото­ти­пами. Домбров­ский хотел, чтобы его книга была рассмот­рена как мате­риал истории, вот и после­словие назы­ва­ется «К исто­рику». Вернее, две книги, ведь роман был написан в двух томах, просто он не успел объеди­нить их под одним загла­вием, а потому эти же слова отно­сятся и к первому тому — к «Храни­телю древностей».

Третьего ареста он ждал в 1937 году — тогда ждали все. Однако его аресто­вали уже после «Ежов­щины» — в 1939-м, и этим объяс­ня­ется срав­ни­тельная мягкость проис­хо­див­шего. Славные органы пребы­вали в шоке после масштабных внут­ренних чисток, пришел Берия, а потому Домбров­ского не затоп­тали сапо­гами, хотя орали и угро­жали так же. Шок был настолько силен, что чекисты стре­ля­лись в своих каби­нетах, не дожи­даясь, пока за ними приедет их же собственный «воронок». Тем не менее автор допус­кает эту важную пере­ста­новку в романе — все допросы и пытки там проис­ходят именно в 1937-м. Но это все-таки не совсем пере­ста­новка и не просто год-символ. Угроза ареста тогда была самая насто­ящая, причем полу­чить ссылку или лагерь значило бы еще мягко отделаться.

В «Жалобе Гене­раль­ному Проку­рору СССР», напи­санной много лет спустя, уже после того, как Домбров­ского посадят в четвертый раз (подшита к делу 1949 года), он начнет рассказ о подо­плеке третьего ареста с того, как в 1936-м его судили за орга­ни­зацию неза­конных платных курсов по подго­товке в вузы и техникумы:
«…и Суд меня оправдал; но МГБ Казах­стана эту свою неудачу (задета честь мундира!) уже не могло поза­быть. Я пере­ехал в Москву, но за мной вдогонку следует докладная записка Алма-Атин­ского Обл. Отдела НКВД <…> арест по насто­янию Алма-Атин­ских органов ничем нельзя было бы объяс­нить, если бы не то, что еще в 1936 г., тотчас после Суда и моего оправ­дания, я не стал объектом шантажа <…> препо­да­ва­тель русского языка в Школе для взрослых, где я был дирек­тором, пред­ложил мне стать секретным сотруд­ником НКВД Казах­стана. Это пред­ло­жение было мне препод­не­сено с такой угрозой: «Имей в виду — это для тебя жизненно важно — сейчас ты случайно сорвался, но они тебя не оста­вили, ты висишь на крючке. Иного выхода у тебя нет»».
В романе момент с шантажом, судя по всему, отра­зился в сюжетной линии с персо­нажем Корни­ловым, у кото­рого с автором много общего и который один из очевидных его альтер эго — тоже ученый и археолог, тоже выслан из Москвы в Алма-Ату, тоже устро­ился рабо­тать в Центральный музей. Только там под давле­нием НКВД Корнилов стано­вится невольным осве­до­ми­телем по кличке Овод.
Это еще не вся подо­плека. Домбров­ский умал­чи­вает о том, что в конце 1936 года, спустя всего несколько месяцев после суда и после отказа сотруд­ни­чать с «госу­жасом», репрессии косну­лись семьи его первой жены Галины Жиля­евой-Шуевой, с которой он жил вместе в квар­тире ее роди­телей. 1937-й показал себя еще нака­нуне — нача­лось громкое груп­повое дело о троц­ки­стах на Турксибе (Турке­стано-Сибир­ская железная дорога). Прямо перед Новым годом заби­рают тестя, он работал старшим инже­нером паро­возной службы. Его обвинят как троц­киста-дивер­санта и приго­ворят к расстрелу. Вслед за тестем аресто­вали тещу — якобы знала, но скрывала.

Не было тогда более страшных слов, чем Троцкий и троц­кизм, а Алма-Ата как известное место ссылки опаль­ного наркома перед его выдво­ре­нием из страны, теперь должна была окон­ча­тельно очиститься от его неви­димых следов. Лейбу нахо­дили даже на спичечных коробках — его профиль с бородкой якобы можно было увидеть в нари­со­ванном на этикетке пламени. И понятно, что ждало дирек­тора такой спичечной фабрики. Один историк сказал, что троц­кисты для Сталина были, как евреи для Гитлера, и Домбров­ский понимал, чем это может кончиться, несмотря на то, что судьба тестя так и оста­лась ему неиз­вестной, брак его распался, а семья узнает о расстреле только на заре «отте­пели».
Но Домбров­ского в 1937 году не тронули, хотя лите­ра­ту­ро­веды в погонах уже давно плели для него цепь из доносов — копи­лась, набу­хала его папочка. Доносы эти крайне увле­ка­тельны. Они охва­ты­вают период с 19 августа 1934 года — он уже был в Алма-Ате, и оста­вался еще год высылки — и по 25 мая 1939-го — до третьего ареста считанные месяцы.
Откры­ваем дело № 0072 (№ 03504 — архивный), самое важное дело, потому что именно оно и посадка 1939 года послу­жили основной для боль­шого романа. Читаем опера­тивные клички осве­до­ми­телей: Цици­карец, Лермонтов, Иванов, Нероид, Рикмин­ский, Розов, Гарин, Рахманов, Шалом, Искра. Вот один из доносов, появив­шихся как раз в год ареста, где источник ведет себя как явный прово­катор, подтал­кивая писа­теля к опасным разговорам:

«Осве­домит.
«Рикмин­ский»
7/1−1939г.
Проходя по парку Феде­рации мимо витрин, где выстав­лены порт­реты тов. СТАЛИНА и героев Арктики: т. т. ПАПАНИНА, КРЕНКЕЛЯ, ШИРШОВА и ФЕДОРОВА, ДОМБРОВСКИЙ, увидев портрет тов. СТАЛИНА, спросил у источ­ника: «А этот-то герой, как сюда попал».

Источник завел разговор о расстре­лянных и аресто­ванных орга­нами НКВД троц­ки­стах и шпионах. На вопрос источ­ника — правильно-ли посту­пила партия в этом вопросе, ДОМБРОВСКИЙ ответил: «Партия и прави­тель­ство посту­пили очень неспра­вед­ливо, пере­сажав столько людей; главных, как БУХАРИНА, можно было-бы поса­дить, что каса­ется остальных, то это несправедливо».
Затем ДОМБРОВСКИЙ стал расспра­ши­вать источ­ника о том, как можно попасть в Дом Прави­тель­ства, сколько там часовых и есть-ли постовой в Верхнем Совете».

Еще одна ниточка к троц­кизму (и шпио­нажу!), помимо тестя, ведь речь о процессе, известном как «Третий москов­ский процесс» или «Процесс «право-троц­кист­ского блока»», в который помимо Буха­рина угодили такие видные деятели и члены партии как Рыков или бывший главный чекист Ягода.
Так почему же Домбров­ского не аресто­вали тогда, когда с ним еще можно было сотво­рить все что угодно? Берегли для другого масштаб­ного процесса, скажем, о троцкистах-шпионах-литераторах?
Но пока Домбров­ский на свободе, ему 30 лет, он успешный молодой писа­тель, по крайне мере, в Казах­стане его лите­ра­турная судьба начала скла­ды­ваться: был издан первый роман «Державин», послу­живший билетом в Союз писа­телей, печа­тают стихи, статьи и рецензии. Домбров­ский встре­ча­ется с чита­те­лями и высту­пает вместе с извест­ными писа­те­лями на публичных чтениях, на которых обсуж­дают его твор­че­ство. Вдобавок есть посто­янная работа — в Центральном музее, который он опишет в романе. Здесь же будет рабо­тать и главный герой — трид­ца­ти­летний историк Георгий Зыбин, а также уже упоми­нав­шийся Корнилов, ссыльный археолог из Москвы; между этими двумя он разделит свою биографию.
Домбров­скому хватает денег, чтобы снимать комнату побли­зости от музея, он живет вполне обустро­енно и даже уютно. Появи­лась у него и новая любовь — имя этой женщины пока оста­ется неиз­вестным, однако в той же «Жалобе Проку­рору» он вспо­ми­нает о ней, указывая время их отно­шений, которые будут прерваны арестом (1937−1939 годы). Молодой писа­тель строит планы на будущее и, возможно, даже обду­мы­вает с возлюб­ленной переезд и возвра­щение в Москву. Или побег?
На самом деле, обста­новка душила, нервы были все время на пределе. Начнем с того, что он не прижи­вался в музее. В романе мало что гово­рится о склоках и о недо­воль­стве его работой «храни­телем», не считая нескольких эпизодов, а ведь претензии нача­лись вскоре после его прихода в музей, в конце 1938 года. Пред­став­ления об этом дают частично уцелевшие и приоб­щенные к след­ствен­ному делу прото­колы проф­со­юзных заседаний.

«ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА
общего собрания членов Союза Музея гор. Алма-Ата.
от 29 ноября 1938 года.
ПРЕНИЯ: 1. Тов. КУДРЯВЦЕВ — я хочу сказать о безоб­разном отно­шении ДОМБРОВСКОГО с книгами, т. е. соци­а­ли­сти­че­скому имуще­ству. Он наби­рает очень много книг в библио­теке и отно­сится к ним очень небрежно рвет их. Я прошу вынести решение ремонт книг, которые он порвал отнести за его счет…
6. ЧУРИЕВ — здесь больше разго­ва­ри­вали о БРЕУСОВОЙ, Но гово­рить прежде всего нужно о ДОМБРОВСКОМ. Он больше всех пьян­ствует, он безоб­разно отно­сится к соци­а­ли­сти­че­ской собствен­ности, он потрепал «Тускииз» музея. ДОМБРОВСКИЙ разла­гает наш коллектив, он втяги­вает в пьянку наших техни­че­ских работников.
7. СМИРНОВА — Я созна­тельно не каса­лась вопроса о ДОМБРОВСКОМ. Надо выяс­нить вопрос о том, что из себя пред­став­ляет научный работник ДОМБРОВСКИЙ. ПРОНИН (директор музея. — И. Д.) сказал, что ДОМБРОВСКИЙ крупный работник, что мы его не пони­маем. ПРОНИН говорит, что ДОМБРОВСКИЙ орга­ни­зовал комнату нумиз­ма­тики, а на самом деле она не орга­ни­зо­вана и до сих пор. Он уходит и приходит на работу когда ему взду­ма­ется. Никто не знает, где он бывает и что он делает.
12. 12. ЧУРИЕВ — Я о ДОМБРОВСКОМ был прежде такого же мнения, как и ПРОНИН, но сегодня я другого мнения. ДОМБРОВСКИЙ начал лгать с архео­ло­ги­че­скими раскоп­ками. Он создал очень много в музее лишних расходов. Он действует разла­гающе на коллектив. Он окру­жает себя нездо­ро­выми людьми».
Ничего не пишет в романе Домбров­ский и об эпилепсии, из-за которой он редко появ­лялся на работе, что также вызы­вало недо­воль­ство коллег.
Весной 1939 года в музее снова непри­ят­ности — Домбров­скому сначала делают выговор, а затем уволь­няют за прогул. Посмотрим приказ об уволь­нении, подшитый к делу:
«9 апреля 1939 года
Приказ по Централь­ному музею Казах­стана г. Алма-Ата № 26
Науч­ного работ­ника това­рища Домбров­ского за допу­щенный прогул 7 апреля, обман о дого­во­рен­ности с това­рищем Дублицким о поездке 7 апреля на место пред­по­ла­га­емых раскопок и игно­ри­ро­вание моего приказа об отметке при уходе в рабочее время, това­рища Домбров­ского уволить с работы. Бухгал­терии произ­вести расчет.
Директор музея Пронин»
Спустя несколько дней, правда, его восста­новят, и он снова будет клеить горшки и писать карточки. Все-таки директор, ставший еще одним прото­типом, — «высокий, крепкий мужчина лет сорока пяти-пяти­де­сяти, в военной гимна­стерке с расстег­нутым воротом», — и в жизни, как и в романе, отно­сился к писа­телю по-доброму и играл роль буфера между ним и коллективом.

Понятно, что все эти события никак не способ­ство­вали выздо­ров­лению — эпилепсия усили­ва­ется, и летом Домбров­ский доби­ва­ется длитель­ного отпуска, в заяв­лении указав, что соби­ра­ется поехать в один из домов отдыха или курортов Казах­стана. Вместо этого, однако, едет в Москву, откуда был выслан еще студентом в 1932 году. Здесь жила его семья — мать, сестра, отчим и т. д.
О причинах поездки потом он будет писать по-разному. Например, в заяв­лении о восста­нов­лении в Союзе писа­телей в 1944 году, сразу после возвра­щения из лагеря, напишет, что был вызван для пере­го­воров с изда­тель­ством. А спустя десять лет, нака­нуне осво­бож­дения из другого лагеря, в той самой «Жалобе Проку­рору» скажет, что пере­ехал. Что правда?
А правда то, что Алма-Ата не соби­ра­лась его отпус­кать. 27 августа 1939 года за ним пришли по старому москов­скому адресу, только Мертвый пере­улок теперь назы­вался пере­улком Николая Остров­ского, который, кстати, жил и писал «Как зака­ля­лась сталь» в соседнем с Домбров­скими доме. Поста­нов­ление на арест будет подпи­сано довольно высоким началь­ством: комис­саром госбе­зо­пас­ности 3-го ранга Б. Кобу­ловым, чело­веком из ближай­шего окру­жения Берии, впослед­ствии вместе с ним расстрелянным.
Третий арест точь-в-точь походил на первый, будто повто­ря­ю­щийся кошмар, — снова квар­тира роди­телей, поздний вечер, стук в дверь, тот же понятой — дворник, обыск, глаза матери. Но в этот раз след­ствие будет прохо­дить в Казах­стане, Домбров­ского сажают в «столы­пина» (вагон для зэков) и этапи­руют в Алма-Ату. Наконец он встре­тится с еще одним героем романа — следо­ва­телем Хрипу­шиным. Читаем в уголовном деле: младший лейте­нант Хрипушин: «Был этот Хрипушин статным мужчиной лет сорока, с тупой военной выправкой, с большим плоским лбом и мощными, похо­жими на рога жука-оленя бровями» («Факультет…»).
10 октября предъ­явили обви­нения по статье 58 пункт 10 — это была «специ­альная» статья для интел­ли­гентов. Как сегодня, например, сажают за лайки, репосты и посты в Фейс­буке, а тогда были анек­доты. Все четыре ареста Домбров­ского по этой статье — анти­со­вет­ская агитация.
Так в чем же конкретно заклю­ча­лись его преступ­ления? Быть может, это анек­до­ти­че­ская история с одним из доносов? Сексот угро­жает писа­телю своими связями с НКВД, если тот не заставит жениться на нем их общую знакомую, которая, возможно, сама на тот момент влюб­лена в Домбров­ского и поэтому приходит к нему за советом, выхо­дить ей за сексота или нет.

Из «Жалобы Прокурору»:
«…Ко мне подо­слали артиста Розова (по просьбе родствен­ников вместо реаль­ного имени аген­турная кличка. — И. Д.), который был доста­точно откро­венен для того, чтобы без труда уяснить его наме­рения и наме­рения его вдох­но­ви­телей [в НКВД].
Я был знаком с некоей В. Л. Вязов­ской, женой моего умер­шего това­рища, редак­тора Казах­ского Отдела ТАСС. О моей дружбе с Вязов­ской знал Розов.
После смерти Вязов­ского, Розов сделал пред­ло­жение его вдове. Розов был изве­стен как пьяница, все пропи­вавший, безвольный, хныка­ющий человек. Вязов­ская сперва не дала ему ответа, сказав, что посо­ве­ту­ется со мной; на ее вопрос я только пожал плечами; Вязов­ская отка­зала Розову.
Розов, вечно пьяный, откро­венно гово­ривший, что он «завер­бо­ванный» <…> что от него вымо­гают сведения, — «А что я на тебя могу дать?», — решил исполь­зо­вать свои связи с орга­нами НКВД и, явив­шись ко мне, стал угро­жать: «Я знаю: это — твое влияние, не вставай мне на пути; я просто посажу тебя. Помни, что на тебе аркан; одного моего слова достаточно!»
Выгнанный мною, он ночью опять пришел, еще более пьяный, и пред­лагал мне кончить дело миром (?) — «Имей в виду, мне дове­ряют играть Ленина; я буду народным!»
Я был очень зол и крикнул: «Иди на х…, кого бы ты не играл!»
Розов закричал на всю квар­тиру: «Он Ленина на х… послал!»».
А так выглядел донос Розова — сопо­ставим с рассказом Домбровского:

«Осве­домит.
«РОЗОВ» —
7/1−1939г.
ДОМБРОВСКИЙ Ю. О. — писа­тель и научный работник Исто­ри­че­ского музея. В разго­воре с ним о моей работе над ролью В. И. ЛЕНИНА в пьесе «Человек с ружьем», ДОМБРОВСКИЙ выра­зился: «Черт с ним, с вашим ЛЕНИНЫМ». Ведет себя анти­со­ветски, зача­стую прояв­ляет анти­се­ми­тизм, говоря: «Бей жидов, спасай Россию»».
Артист и испол­ни­тель роли вождя рево­люции в известной пьесе Н. Пого­дина почему-то постес­нялся повто­рить бранное словечко, и поэтому в доносе Домбров­ский посы­лает Ленина вполне интел­ли­гентно — «к черту».
Надо сказать и про жидов, так как писа­телю в уголовных делах посто­янно ставят в вину этот самый анти­се­ми­тизм. Автор биогра­фи­че­ской повести о Домбров­ском Николай Кузьмин, знавший его в годы своей работы в казах­стан­ском журнале «Простор», объяс­няет это так: «Просто проска­ки­вала в его невоз­дер­жанном лекси­коне эта старо­ре­жимная чисто русская терми­но­логия, которой, кстати, придер­жи­ва­лись Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Чехов, Толстой и Досто­ев­ский. Это в наши дни коро­тенькой хлесткое словечко стало воспри­ни­маться в бранном, оскорб­ля­ющем досто­ин­ство смысле, в те же времена оно никак не заде­вало ничьего уха, в том числе и еврейского».
И все-таки поса­дили Домбров­ского вовсе не из-за Ленина.
Первое время на допросах будет неяс­ность, в чем конкретно его обви­няют, пока наконец Хрипушин не спросит об экскурсии:
«Протокол допроса от 11 октября 1939 года
Вопрос: След­ствием уста­нов­лено, что вы, будучи экскур­со­водом группы анти­ре­ли­ги­озных агита­торов, при объяс­нении этой группы (так в тексте. — И. Д.) прово­дили «Расовую теорию» о проис­хож­дении человека?
Ответ: Нет, я это отрицаю».
1939 год — время надви­га­ю­щейся немецкой угрозы, тем не менее ни в «Храни­теля…», ни в «Факультет…» история с расовой теорией не попала, впрочем, как и экскурсия. Расовая теория отра­зится в книге «Обезьяна приходит за своим черепом», сюжет которой — история вокруг антро­по­лога, всту­пив­шего в конфликт с наци­стами в связи со своими откры­тиями в области эволюции чело­века и обезьяны. Работа над этим анти­фа­шист­ским романом начнется в сороковые.
Зато в романы о 1937-м попала Массо­вичка — заве­ду­ющая массовым отделом музея или ответ­ственная за идео­ло­ги­че­скую работу. Эту 41-летнюю женщину (исходя из даты рождения в уголовном деле писа­теля) Домбров­ский описы­вает как женщину с лицом-клизмой: «Была она толстая, с одут­ло­ватым лицом, вытя­нутым настолько, что мне все время хоте­лось зажать его в ладонь, как клизму, да и пода­вить» («Храни­тель…»).
Именно Массо­вичка еще в музее первой забила тревогу по поводу расовой теории и повто­рила это же на допросе. Кстати, ее имя в романе тоже насто­ящее, автор заменил (забыл?) только отчество.

«19 октября 1939 года
Протокол допроса Смир­новой Зои Александровны
В октябре месяце 1938 года в музей пришла группа слуша­телей анти­ре­ли­ги­озных курсов. Я попро­сила науч­ного работ­ника музея Домбров­ского [провести экскурсию] <…> Домбров­ский также обошел молча­нием в третичном периоде появ­ление чело­века. Когда он дошел до того, что прямо пока­зы­вает на перво­быт­ного чело­века и говорит: «Не думайте, что это и мы с вами родные братья, это вот родные Гима­лайцам». Все он это подводил к «Рассовой теории». Притом на протя­жении всего объяс­нения экскур­сантам выхо­ла­щивал учение Энгельса о проис­хож­дении чело­века, что чело­века создал труд».

И вот инте­ресный момент — слова Массо­вички из допроса — за исклю­че­нием расовой теории — повто­ря­ются в доносе агента по кличке Искра. Этот донос от 25 мая 1939 года последний в копилке прегре­шений. Могла ли Массо­вичка быть этой Искрой?

«Источник
«ИСКРА»
25/V-39г.

На вопрос источ­ника ДОМБРОВСКОМУ, почему не хотите назвать общего предка чело­века — чело­ве­ко­об­разную обезьяну, как это говорит ЭНГЕЛЬС. ДОМБРОВСКИЙ ответил, что человек произошел не от обезьяны, а от предка, который еще не выяснен. «Мало ли что говорит ЭНГЕЛЬС, он жил в одну эпоху, а мы в другую и его учение устарело».

Дальше проис­ходит самое страшное, страшнее расовой теории и неверия в Энгельса, — выска­ки­вает долго­жданный троц­кизм: «Расска­жите, где и когда вы позна­ко­ми­лись с Медве­девым Степаном Григо­рье­вичем?». Медведев был главным редак­тором газеты «Турксиб», отно­ся­щейся к той самой железной дороге, на которой работал и тесть Домбровского.

«ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА
Обви­ня­е­мого МЕДВЕДЕВА Степана Григорьевича
от 9/VI-1938 года.

Вопрос: Вам предъ­яв­лено обви­нение в том, что Вы явля­е­тесь агентом латвий­ской разведки и одно­вре­менно состоите участ­ником анти­со­вет­ской право-троц­кист­ской орга­ни­зации суще­ство­вавшей на Турксибир. ж. д.».

Медведев полно­стью признавал вину, рассказав, как был завер­бован, а также о своих знаком­ствах, в том числе с Домбров­ским, с которым они «устра­и­вали банкеты и систе­ма­ти­чески расска­зы­вали контр­ре­во­лю­ци­онные анек­доты». Есте­ственно, по части шпио­нажа и троц­кизма это были лож и само­оговор, и в соро­ковых Медве­дева реаби­ли­ти­руют, однако можно пред­ста­вить шок Домбров­ского: «…если влепят вам КРТД — контр­ре­во­лю­ци­онная троц­кист­ская деятель­ность или ПШ — подо­зрение в шпио­наже, то все» («Факультет…»). Правда, теперь был не 1937 год, а 1939-й, и сказано было только про пьянки и анек­доты — ничего больше. Все то же самое, за что ему уже давали СОЭ — эта литера пере­во­дится как соци­ально-опасный элемент.

31 марта 1940 года Особое Сове­щание выносит приговор — «заклю­чить в испра­ви­тельно-трудовой лагерь сроком на восемь лет». Своей вины Домбров­ский не признает. Его отправят в Севво­стлаг — на Колыму, где он чуть не погибнет: «…то на земле, то на нарах, то на боль­ничной койке я прова­лялся год. Умирал, умирал и не умер» (из письма Л. Варпаховскому).
Но Домбров­ский выживет, вернется в Алма-Ату и узнает о смерти возлюб­ленной: «Женщина, с которой я жил в 1937−39 гг., погибла во время моего пребы­вания на Колыме» (из той же «Жалобы»). Она оста­нется лишь одной из женщин, причем безы­мянной, в его судьбе, однако именно к ней он обра­ща­ется в мало­из­вестном стихо­тво­рении — Домбров­ский был еще и поэт, — в котором пора­зи­тельный «детги­зов­ский» или какой-то харм­сов­ский контраст настро­ения и «детских» картинок на фоне миро­вого ужаса. В уголовное дело 1949 года попадут записные книжки с лагер­ными стихами и этот текст оттуда. Странно, но его не нашлось ни в известных сбор­никах, ни в собрании сочи­нений. Возможно, он публи­ку­ется впервые.

 

* * *
В зооло­ги­че­ском саду
Спит облезлый какаду,
Словно столб от телеграфа,
Спит печальная жирафа.
На трапецию похожий,
Спит бразиль­ский муравьед,
У него на глупой роже
Хобот бабочки одет.
И как стол на сто персон,
задремал индий­ский слон.
А тебе моя родная
И подавно спать пора…
Спи — к чему такая грусть.
Рано ль, поздно ль, я вернусь.
Хоть не знаю и того,
Для чего и для кого,
Но приходит бумеранго
К отпу­стив­шему его.
Добрый сон тебе желая,
Я зубрю тебя с утра,
А тебе моя родная
И подавно спать пора.

Влади­во­сток, 1940 г. Весна.

Из допроса в деле 1949 года — лите­ра­ту­ро­веды в погонах выис­ки­вают тайные смыслы и шифры: «Объяс­ните след­ствию, что вы хотели сказать: «В зооло­ги­че­ском саду спит облезлый какаду». — Я описал пере­жи­вания чело­века, дума­ю­щего о девушке, живущей в другом городе». Погибла ли она на войне, или в окку­пации, или по другой причине, но именно ей поэт поет свою прощальную колыбельную.

Автор — директор журнала «Вопросы литературы» 
Игорь Дуар­дович
24.07.2020

---