---

Мицкевич и Пушкин у памятника
Петру Вели­кому

 Укрыв­шись под одним плащом, Стояли двое в сумраке ночном… Под одним плащом или по разные стороны баррикад? Были близки или враж­до­вали? Ревно­вали друг к другу женщину или музу? Восхи­ща­лись или прези­рали друг друга? Что в этой сложной истории правда, а что миф? Об отно­ше­ниях двух поэтов-пророков, читая мицке­ви­чев­ское стихо­тво­рение «Памятник Петру Вели­кому», расска­зы­вает Мария Белкина.

 Шел дождь. Укрыв­шись под одним плащом,
Стояли двое в сумраке ночном.
Один, гонимый царским произволом,
Сын Запада, безвестный был пришлец;
Другой был русский, воль­ности певец,
Будивший Север пламенным глаголом.
Хоть встре­ти­лись немного дней назад,
Но речь вели они, как с братом брат.
Их души вознес­лись над всем земным. —
Так две скалы, разде­лены стремниной,
Встре­ча­ются под небом голубым,
Клонясь к вершине друже­ской вершиной,
И ропот волн вверху не слышен им.
     Адам Мицкевич, 1832 год (перевод с поль­ского В. Левика)

Так начи­на­ется стихо­тво­рение «Памятник Петру Вели­кому» Адама Мицке­вича. Пушкин прочел эти строки примерно через год после того, как стихо­тво­рение было издано в Париже. Томик стихов, запре­щенный в Россий­ской империи, привез ему Сергей Собо­лев­ский, вернув­шийся из загра­нич­ного путе­ше­ствия. Можно пола­гать, что Пушкину это стихо­тво­рение должно было прий­тись по сердцу. Однако Мицкевич написал эти строки в тот момент, когда они с Пушкиным оказа­лись по разные стороны баррикад. «Русский поэт» у Мицке­вича говорит слова, далекие от того, что Пушкин выска­зывал в последних своих произ­ве­де­ниях. Полу­ча­ется, что «Памятник Петру Вели­кому» мог быть воспринят русским поэтом как издевка или ироничное напо­ми­нание о том, что он сам говорил Мицке­вичу прежде. А может быть, это было пред­ло­жение о пере­мирии? Или мечта о том, как они сойдутся снова в идеальном мире?

«С ним случится удар, если ты не придешь…»

 Когда, где и при каких обсто­я­тель­ствах Мицкевич позна­ко­мился с Пушкиным, точно не известно. Безусловно то, что одна из первых встреч произошла 8 сентября 1826 года стара­ниями Сергея Собо­лев­ского. Оста­лась такая записка:
Не забудь же прийти, kochany Адам. Я объявил о нашем приходе Пушкину. С ним случится удар, если ты не придешь.
Мицкевич ответил на обороте этой записки:
Мор и глад на вас, дорогой Демон! Да пошлет господь бог на тебя худобу. — Я приду, но ради этого пропущу обед с очаро­ва­тельной женщиной. Твой Адам.
С 1825 по 1828 год Пушкин и Мицкевич много раз пере­се­ка­лись в разных петер­бург­ских салонах, например у княгини Зинаиды Волкон­ской, у Алексея Хомя­кова на встрече, посвя­щенной новому номеру «Москов­ского вест­ника», у Каро­лины Собань­ской, в салоне дочери Михаила Сперан­ского Елиза­веты Багре­евой и в других местах. В письме, посланном в марте 1827 года из Москвы Антонию Одынцу Мицкевич пишет:
Пушкин почти одного со мной возраста (на два месяца моложе), в разго­воре очень остро­умен и увле­ка­телен; он много и хорошо читал, знает новейшую лите­ра­туру; его понятия о поэзии чисты и возвы­шенны. Написал теперь трагедию «Борис Годунов»; я знаю из нее несколько сцен в исто­ри­че­ском жанре, они хорошо заду­маны, полны прекрасных деталей. Но, кажется, я уже писал об этом тебе или кому-то другому!
Заметно, что Мицкевич уже тогда начи­нает чувство­вать нечто общее между ними. Он подчер­ки­вает, что они одних лет и подобным образом пони­мают поэзию.
Мицкевич присут­ствовал на чтении Пушкиным «Бориса Году­нова» в салоне графини Лаваль, где были Вязем­ский и Грибо­едов. Барон Е. Ф. Розен даже утвер­ждал, что Пушкин исключил из «Бориса Году­нова» сцену «Ограда мона­стыр­ская» «по совету поль­ского поэта Мицке­вича и нашего покой­ного Дель­вига». Сам же поль­ский поэт писал, что «драма Пушкина в составе своем — подра­жание Шиллеру и Шекс­пиру. Но он худо сделал, что огра­ничил ее действие на земле. В прологе своем дает он нам пред­чув­ство­вать мир сверхъ­есте­ственный, но вскоре совер­шенно забы­вает о нем, и драма просто конча­ется поли­ти­че­скою интригою», — в этой цитате легко узна­ется Мицкевич и его взгляд на театр. Кажется, он пишет тут не столько про «Бориса Году­нова», сколько про пьесу, над которой в этот момент рабо­тает — «Дзяды», произ­ве­дение в неко­тором роде исто­ри­че­ское, в действие кото­рого врыва­ются демоны, черти, ангелы, духи и сама Польша, пред­став­ленная чуть ли ни в образе Иисуса Христа.

Славян­ский Байрон, импро­ви­затор, опальный романтик

Пушкин же, со своей стороны, по-польски совсем не читал. К счастью, Мицкевич в то время много высту­пает по-фран­цузски с импро­ви­за­циями в разных салонах, и эти импро­ви­зации произ­водят сильное впечат­ление на русскую публику. Антоний Одынец пишет о таких вечерах:
…возбу­дили изум­ление и восторг его импро­ви­зации, с кото­рыми он выступал несколько раз и здесь, и в Москве, хотя импро­ви­зи­ровал он прозой и по-фран­цузски. Ах, ты помнишь его импро­ви­зации в Вильно! Помнишь это изуми­тельное преоб­ра­жение лица, этот блеск глаз, этот прони­ка­ющий голос, от кото­рого тебя даже страх охва­ты­вает, словно через него говорит дух.
И добав­ляет о случае с Пушкиным:
Во время одной из таких импро­ви­заций в Москве Пушкин, в честь кото­рого был дан этот вечер, вдруг вскочил с места и, ероша волосы, почти бегая по зале, восклицал: «Quel génie! quel feu sacré! que suis-je auprès de lui? (Какой гений! какой священный огонь! что я рядом с ним?)» и, бросив­шись Адаму на шею, обнял его и стал цело­вать как брата. Я знаю это от очевидца. Тот вечер был началом взаимной дружбы между ними…
«Немыс­лимо себе пред­ста­вить, чтобы Пушкин, беря темой импро­ви­зацию, не вспомнил столь пора­зившую его импро­ви­зацию Мицке­вича», — писала Ахма­това про «Египет­ские ночи» Пушкина. Портрет импро­ви­за­тора, пишет она, «соот­вет­ствует описанию внеш­ности Мицке­вича, остав­лен­ному нам Полевым»; так подробно «Пушкин никогда никого не изоб­ражал (…) Известно, как эскизны пушкин­ские порт­реты (…) Исклю­чение (…) — лица, действи­тельно суще­ство­вавшие (…) С такой же подроб­но­стью изоб­ражен импро­ви­затор. Это, несо­мненно, портрет».
Русское обще­ство увидело в поэте Мицке­виче того, кого давно ожидало увидеть. Ему открылся славян­ский Байрон. Хариз­ма­тичный, пресле­ду­емый властями, обла­да­ющий редким даром импро­ви­зации, он был идеальным символом поэта-роман­тика, чело­веком, вышедшим прямиком из какого-нибудь романа того времени. Даже Пушкин не произ­водил такого впечат­ления. За несколько лет, которые Адам Мицкевич провел в России, быстро создался вокруг него роман­ти­че­ский ореол. Но для русских друзей он был скорее вопло­ще­нием роман­ти­че­ского образа поэта, чем самим поэтом. Мало кто читал в Москве по-польски, и не все знали его пере­воды, опуб­ли­ко­ванные в журналах. Вязем­ский так отзы­вался о нем:
При оттенке мелан­хо­ли­че­ского выра­жения в лице, он был весе­лого склада, остро­умен, скор на меткие и удачные слова. Говорил он по-фран­цузски не только свободно, но изящно и с примесью инопле­менной поэти­че­ской ориги­наль­ности, которая ожив­ляла и ярко расцве­чи­вала речь его. По-русски говорил он тоже хорошо, а потому мог он скоро сбли­зиться с разными слоями обще­ства. Он был везде у места: и в каби­нете ученого и писа­теля, и в салоне умной женщины, и за веселым прия­тель­ским обедом. Поэту, то есть степени и могу­ще­ству даро­вания его, верили пока на слово и пона­слышке; только весьма немногие, знакомые с поль­ским языком, могли оценить Мицке­вича-поэта, но все оценили и полю­били Мицкевича-человека.

Над их голо­вами буше­вала гроза…

 С Пушкиным они скорее каза­лись прия­те­лями, знако­мыми, гово­рить о великой дружбе было бы преуве­ли­че­нием. С одной стороны, Пушкин безуспешно хода­тай­ствовал в III Отде­лении о разре­шении для Мицке­вича вернуться в Польшу. С другой стороны, читая воспо­ми­нания Осипа Пржец­лав­ского о встрече Пушкина и Мицке­вича у Каро­лины Собань­ской в 1828 году, можно решить, что они едва знакомы. Оба были нерав­но­душны к Каро­лине Собань­ской. Мицкевич часто встре­чался с ней в Одессе, ее влияние заметно в «Крым­ских сонетах». Пушкин, встре­чав­шийся с ней еще в начале двадцатых годов, в 1830-х посвятил ей стихо­тво­рение «Что в имени тебе моем…».
Она раз сказала Мицке­вичу: «Это непро­сти­тельно, что вы и Пушкин, оба первые поэты своих народов, не сошлись до сих пор между собою, — вспо­ми­нает Пржец­лав­ский, — Я вас заставлю сбли­зиться. Прихо­дите ко мне завтра пить чай». Кроме нас двоих и Пушкина был приглашен только Малев­ский и родственник хозяйки, Константин Рдул­тов­ский. Мы явились в назна­ченный час и застали уже Пушкина, который, кажется, нерав­но­душен был к нашей хозяйке, женщине действи­тельно очаровательной.
цит. по: М. А. Цявлов­ский. Мицкевич и его русские друзья // «Новый мир», 1940, № 11-12, с. 303–315.
У этой истории могла быть еще и другая подо­плека — впослед­ствии стало известно, что Собань­ская отправ­ляла отчеты каса­тельно Пушкина и Мицке­вича в III Отде­ление и, возможно, желание прини­мать их обоих в своем доме связано именно с этим обстоятельством.
Оба поэта дружили с буду­щими декаб­ри­стами, хотя и не участ­во­вали напрямую в их поли­ти­че­ской деятель­ности. Однако причины их отстра­нен­ности были различны. Мицкевич, высланный из Литвы за участие в студен­че­ском объеди­нении фило­матов, опасался слежки и прово­каций, к тому же петер­бург­ское и москов­ское обще­ство он не считал в полной мере своим. Пушкин же был готов идти за декаб­ри­стами скорее из друже­ских чувств и чувства чести, чем по поли­ти­че­ским убеж­де­ниям, а этого оказа­лось недо­ста­точно, чтобы выйти с ними на площадь.

Алек­сандр Герцен — младший совре­менник, не бывший свиде­телем и в силу этого гово­ривший лишь о своих пред­по­ло­же­ниях и ощуще­ниях — в «Былом и Думах» написал:
Пушкин возвра­тился и не узнал ни москов­ского, ни петер­бург­ского обще­ства. Он не нашел больше своих друзей, — не смели даже произ­но­сить их имена; только и гово­рили, что об арестах, обысках и ссылке; все были мрачны и устра­шены. Он встретил на минуту Мицке­вича, этого другого славян­ского поэта; они протя­нули друг другу руки, как на клад­бище. Над их голо­вами буше­вала гроза…
И вправду, оба поэта оказа­лись в подобной ситу­ации — Пушкин был потрясен гибелью и ссылкой декаб­ри­стов, Мицкевич пережил свой арест и арест боль­шин­ства своих друзей, высылку из Литвы. Тогда они еще чувство­вали общность между собой.

Спор славян между собою?

Однако в следу­ющих поэмах, опуб­ли­ко­ванных друг за другом в конце двадцатых годов, в «Конраде Валле­н­роде» и в «Полтаве» начи­нают прояв­ляться их проти­во­по­ложные поли­ти­че­ские позиции. Мицкевич говорит о рево­люции, Пушкин — о величии госу­дар­ственной идеи.
Поль­ское восстание 1830–1831-х годов разде­лило их окончательно.
«Изве­стие о поль­ском восстании меня совер­шенно пере­вер­нуло, — писал Пушкин в письме Елиза­вете Хитрово. — (…) Любовь к отече­ству, какою она бывает в душе поляка, всегда была мрачна — почи­тайте их поэта Мицкевича».
Через полтора месяца, 21 января, Пушкин опять пишет к Хитрово:
Из всех поляков меня инте­ре­сует только Мицкевич. Он был в Риме в начале восстания. Боюсь, как бы он не приехал в Варшаву — присут­ство­вать при последних судо­рогах своего отечества.
Вскоре Пушкин напишет в «Клевет­никах России»: «Оставьте: это спор славян между собою», а в «Боро­дин­ском сражении» — о восставших поляках, о славной победе над ними и мило­сердии русского царя к бунтовщикам.
Еще через год появ­ля­ется цикл из семи стихо­тво­рений Мицке­вича — «Петер­бург». Именно там публи­ку­ется стихо­тво­рение «Памятник Петру Вели­кому», где Мицкевич пишет о двух юношах под одним плащом. И именно русскому поэту дается слово в этом стихо­тво­рении: «Царь Петр коня не укротил уздой, / Во весь опор летит скакун литой, / Топча людей, куда-то буйно рвется, /Сметая все, не зная, где предел» и «Но если солнце воль­ности блеснет / И с запада весна придет к России — / Что станет с водо­падом тирании?».
Мицкевич вкла­ды­вает в уста Пушкина слова скорее жела­емые, нежели действи­тельные и делает он это в самый непод­хо­дящий для русского поэта момент. Для Пушкина того периода эти строки невоз­можны. «…Поэт припи­сы­вает Пушкину слова, которых он, без сомнения, не говорил; но это поэти­че­ская и поли­ти­че­ская воль­ность: ни дивиться ей, ни жало­ваться на нее нельзя», — заме­чает в мему­арах Вязем­ский. Наверное, поэтому в поль­ской исто­рио­графии доста­точно попу­лярны пред­по­ло­жения, что Мицкевич в этом стихо­тво­рении имел в виду скорее Кондратия Рылеева, поэта-декаб­риста, с которым был более близок, чем с Пушкиным. Однако строчка «Drugi był wieszczem ruskiego narodu» (Второй был пророком русского народа) в намного большей степени отно­сится к Пушкину, чем к Рылееву.
Еще одно стихо­тво­рение этого сбор­ника, «Русским друзьям», сам Пушкин принял на свой счет:

А иных, может, страшнее постигла кара небесная:
может, кто из вас, опозо­ренный чином или орденом,
продал свою вольную душу за царскую милость
и кладет земные поклоны у царских порогов.

*
Может, он наемным языком славит царское торжество
и раду­ется мучению своих друзей;
может, он на моей родине купа­ется в нашей крови
и хвастает перед царем нашими прокля­тьями, как заслугою.

*
Если изда­лека, из среды вольных народов,
долетят к вам на север мои грустные песни,
пусть звучат они над вашей страною
и, как журавли весну, пред­скажут вам свободу.
          (перевод Н. Огарева)

Поэтому в ответ Пушкин написал в 1833 году стихо­тво­рение «Он между нами жил»:
«(…) Он / Ушел на Запад — и благо­сло­ве­ньем / Его мы прово­дили. — Но теперь / Наш мирный гость нам стал врагом — и ядом / Стихи свои, в угоду черни буйной, / Он напояет. — Издали до нас / Доходит голос злоб­ного поэта, / Знакомый голос!.. Боже! Освяти / В нем сердце правдою твоей и миром / И возврати ему…»

Памятник Петру Великому

Тем не менее, Пушкин полно­стью пере­писал в рабочую тетрадь стихо­тво­рение «К русским друзьям» и первые трид­цать одну строчку «Памят­ника Петру Вели­кому». Те строчки, в которых описы­ва­ются два поэта и то место, где о Петре гово­рится, как о великом, но жестоком прави­теле, но не те, где Петр назван тираном и идет речь о «свободе с Запада».
И тут, каза­лось бы, можно поста­вить точку. Два поэта, встре­тив­шись в похожих жизненных обсто­я­тель­ствах в двадцатые годы XIX века, спустя деся­ти­летие разо­шлись окон­ча­тельно. Но в сбор­нике Мицке­вича было еще одно стихо­тво­рение — «Олеш­кевич», на которое Пушкин обратил внимание. Его он тоже пере­писал себе в тетрадь и добавил собственный подза­го­ловок «Олеш­кевич. День перед петер­бург­ским навод­не­нием 1824 года».
В каком-то смысле, это стихо­тво­рение и «Памятник Петру Вели­кому» повлияли на русскую лите­ра­туру не меньше, а, может, и больше, чем на поль­скую. Ведь именно в ответ на эти два стихо­тво­рения Пушкин напишет «Медного всад­ника», желая опро­верг­нуть все злые слова, которые поль­ский поэт говорит о Петер­бурге, о Петре и навод­нении. Пушкин так и пишет в «Приме­ча­ниях» к «Медному всад­нику» в 1833 году:
Мицкевич прекрас­ными стихами описал день, пред­ше­ство­вавший Петер­бург­скому навод­нению, в одном из лучших своих стихо­тво­рений — Oleszkiewicz. Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было — Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок поль­ского поэта.
Для самого Мицке­вича навод­нение в Петер­бурге также было знаме­на­тельным днем. Его недавно осво­бо­дили из-под ареста в вилен­ской тюрьме и только что выслали из Литвы, из родного дома, куда он никогда больше не сможет вернуться. Мицкевич едет в Петер­бург, ожидая для себя всего самого худшего. Петер­бург для него — столица империи, пора­бо­тившей его страну, обита­лище царя, аресто­вав­шего ни за что его и его друзей. Впослед­ствии в пьесе «Дзяды», в известном отрывке «Импро­ви­зация Конрада», слова «царь» и «дьявол» исполь­зу­ются как синонимы.
И вот поль­ский поэт оказы­ва­ется в столице 9 ноября 1824 года, ровно через два дня после самого страш­ного навод­нения в истории Санкт-Петер­бурга. Его окру­жают разру­шение и смерть. Это произ­водит на Мицке­вича силь­нейшее впечат­ление: он воспри­ни­мает это как знак свыше, некий библей­ский символ, о чем пишет в стихо­тво­рении «Олеш­кевич». Поэт описы­вает день перед навод­не­нием, затишье перед грозой, ощущение бури, которая вот-вот придет, но которую никто не видит, кроме лири­че­ского героя.
В мицке­ви­чев­ском «Памят­нике Петру Вели­кому» в первый раз появ­ля­ется хорошо нам всем известный образ всад­ника Петра, подняв­шего коня на дыбы, образ царя, раздав­ли­ва­ю­щего свой народ в погоне за величием.
Пушкин же, несмотря на желание опро­верг­нуть сказанное Мицке­вичем в этих стихо­тво­ре­ниях, заим­ствует из них многие мотивы. Именно Мицкевич осмыс­ляет петер­бург­ское навод­нение в библей­ском ключе, словно всемирный потоп, а в Петре видит тирана, постро­ив­шего «себе столицу, а не город людям». И несмотря на хвалебное начало и описание величия и красот Санкт-Петер­бурга, Пушкин приходит к тому же выводу, что и Мицкевич. Петр стано­вится деспотом, тем, кто «уздой железной Россию поднял на дыбы», кто губит «малень­кого чело­века». В каком-то смысле, Пушкин своим путем, но приходит к моно­логу «русского поэта» из «Памят­ника Петру Вели­кому», с которым он так яростно спорил вначале.

Друг Пушкина

После смерти Пушкина Мицкевич во фран­цуз­ской газете Le Globe напе­чатал некролог, подписав его «Друг Пушкина»:
Я знал русского поэта весьма близко и в течение довольно продол­жи­тель­ного времени; я наблюдал в нем характер слишком впечат­ли­тельный, а порою легкий, но всегда искренний, благо­родный и откро­венный. Недо­статки его пред­став­ля­лись рожден­ными обсто­я­тель­ствами и средой, в которой он жил, но все, что было в нем хоро­шего, шло из его собствен­ного сердца. Он умер на трид­цать восьмом году жизни.
В чем-то Пушкину повезло меньше, чем Мицке­вичу: «В контексте духовной биографии Пушкина тема эта имеет совер­шенно исклю­чи­тельное значение: Мицкевич оказался един­ственным евро­пей­ским поэтом, соиз­ме­римым по своему лите­ра­тур­ному даро­ванию с Пушкиным, с которым поэту суждено было уста­но­вить личные отно­шения…». Пушкину, погиб­шему намного раньше Мицке­вича, не пришлось встре­титься со многими вели­кими поэтами и писа­те­лями, с кото­рыми свела судьба поль­ского поэта.
Лите­ра­турный миф о великой дружбе и великой вражде двух поэтов, ставших проро­ками для своих народов, появился не только потому, что Мицкевич и Пушкин встре­ча­лись в Москве и Петер­бурге, а потом спорили на поли­ти­че­ском и поэти­че­ском уровнях, но и потому, что оба они, осознавая вели­чину друг друга, участ­во­вали в создании этого мифа.

Автор: Мария Белкина
Филолог, куль­ту­ролог, закон­чила Высшую школу эконо­мики в Москве и факультет междис­ци­пли­нарных иссле­до­ваний Artes Liberales Варшав­ского универ­си­тета. Автор маги­стер­ской диссер­тации о поли­ти­че­ском кризисе в Польше 1968 года, сотруд­ни­чает с Мемориалом.
Culture.pl

---