Наталия Фандер­флит-Бриммер. Иллю­страции к стихо­тво­рению Николая Забо­лоц­кого «Картонный город» (фраг­мент). 1934. Воло­год­ская областная картинная галерея. Вологда

Алек­сандр Мелихов

«Нехо­роший, но красивый,
Это кто глядит на нас?»

14 октября 1958 ушел из жизни Николай Заболоцкий.

Начало пути Забо­лоц­кого выглядит таким же орди­нарным, как его внеш­ность. Родился в семье агро­нома и сель­ской учитель­ницы, закончил реальное училище в Уржуме, отслужил в совет­ской армии, получил кое-какое ранне­со­вет­ское обра­зо­вание… Этому маль­чику из Уржума было, каза­лось бы, самое место в рядах эпигонов Есенина-Блока-Маяков­ского-Свет­лова, а он вписался в осно­ва­тели ОБЭРИУ — Объеди­нение Реаль­ного Искус­ства, провоз­гла­сив­шего реаль­но­стью неле­пость, гротеск, абсурд.
Впрочем, в скан­дальных мани­фе­стах хайпа ради можно провоз­гла­шать и не такое, а попробуй изоб­ра­зить будничную реаль­ность такой блиста­тельно дико­винной, какой она пред­стает у Забо­лоц­кого в сбор­нике «Столбцы». Кажется, лишь тупость совет­ских надзи­ра­телей от лите­ра­туры (да только было ли это тупо­стью?) высмот­рела в них глум­ление над соци­а­лизмом — Забо­лоцкий, подобно люби­мому им Брей­гелю, смотрел на реальные пред­меты, а не на «измы».
Смотрел взглядом простака и говорил языком простака, который по наив­ности, из-за незна­ком­ства с лите­ра­тур­ными штам­пами оказы­вался восхи­ти­тельно, перво­зданно оригинальным.
Примерно как Андрей Платонов.
«В глуши буты­лоч­ного рая», «в бокале плавало окно», «меркнут знаки Зодиака», «животное Собака», «птица Воробей»…. При чем здесь коллек­ти­ви­зация или инду­стри­а­ли­зация? К ним тем более не имеет отно­шения гени­альная фантас­ма­гория «Торже­ство земледелия».

Нехо­роший, но красивый,
Это кто глядит на нас?
То Мужик неторопливый
Сквозь очки уставил глаз.
Белых Житниц отделенья
Подни­ма­лись в отдаленье,
Сквозь окошко хлеб глядел,
В заго­родке конь сидел.
Тут природа вся валялась
В страшном диком беспорядке:
Кой-где дерево шаталось,
Там реки стру­и­лась прядка.

Хочется цити­ро­вать бесконечно.
Тем не менее, эксперт бдительных «органов» Лесю­чев­ский нашел, что «твор­че­ство» в кавычках Забо­лоц­кого явля­ется активной контр­ре­во­лю­ци­онной борьбой против совет­ского строя, против совет­ского народа, против социализма.
Идиот, идиот…
Но я столько раз убеж­дался, что идиоты куда поумнее нас, умников. И не только потому, что они лучше угады­вают желания началь­ства, а потому, что они сами началь­ство. И потому пони­мают, что лишь в царстве скуки их серость будет неза­метна. Природа соци­а­лизма вовсе не требо­вала превра­тить его в царство серости, этого требо­вала лишь природа власти. Тотальное плани­ро­вание, подчи­нение милли­онов людей единой цели требо­вало армей­ской дисци­плины, а армей­ская дисци­плина требо­вала едино­об­разия. Поэтому истреб­ление всего яркого и ориги­наль­ного было вовсе не нару­ше­нием ленин­ских норм, но, напротив, неукос­ни­тельным прове­де­нием их в жизнь, в жизнь – единую фабрику.
Нару­ше­нием было, пожалуй, только лице­мерие. Для Ленина истреб­ление неугодных было вопросом целе­со­об­раз­ности по Марату: юриди­че­скими сред­ствами можно ликви­ди­ро­вать лишь малую часть контр­ре­во­лю­ци­о­неров; поэтому для осуж­дения подсу­ди­мого доста­точно его проис­хож­дения, знакомств и известных взглядов. Но при Сталине вместо откро­вен­ного уничто­жения небла­го­на­дежных начали имити­ро­вать их реальную винов­ность, то есть требо­вать признаний в чем-то реальном.
Чего можно было добиться только пытками.
«Первые дни меня не били, стараясь разло­жить морально и физи­чески. Мне не давали пищи. Не разре­шали спать. Следо­ва­тели сменяли друг друга, я же непо­движно сидел на стуле перед следо­ва­тель­ским столом — сутки за сутками. За стеной, в соседнем каби­нете, по временам слыша­лись чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разо­рвать ботинки, так как я не мог пере­но­сить боли в стопах. Сознание стало зату­ма­ни­ваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отве­чать разумно и не допу­стить какой-либо неспра­вед­ли­вости в отно­шении тех людей, о которых меня спрашивали…»
В конце концов этот степенный гений, обезумев, забар­ри­ка­ди­ро­вался в заре­ше­ченной камере и начал отби­ваться от палачей шваброй, — врачи удив­ля­лись, как в после­до­вавшем изби­ении у него уцелели внут­ренние органы. Тем более пора­зи­тельно, как он выдержал лагерные хождения по мукам, — иной раз спасали чудеса: охранник пожалел двух доходяг и велел выпи­сы­вать им 120% за усердие. Но однажды на сопке Забо­лоцкий сорвал большой красный цветок и произнес: «Станем мы после смерти такими вот цветами и будем жить совсем другой, непо­нятной нам сейчас жизнью».
Самое пора­зи­тельное - он действи­тельно в это верил!
Когда я начал внима­тельно пере­чи­ты­вать Забо­лоц­кого, то обна­ружил удиви­тельную вещь: то, что мне каза­лось чисто поэти­че­ской игрой фантазии — мечты животных и растений о разумной жизни и т.п., — для поэта было пред­метом серьезных надежд и размыш­лений. В письме к Циол­ков­скому (кото­рого совет­ский праг­ма­тизм низвел из визи­о­нера до осно­во­по­лож­ника прак­ти­че­ской космо­нав­тики) Забо­лоцкий на полном серьезе инте­ре­со­вался подроб­но­стями его гран­ди­озной косми­че­ской грезы. Циол­ков­ский, если кто не знает, был панпси­хи­стом — полагал, что все пред­меты в мире в той или иной мере одушев­ленные и разли­ча­ются только степенью способ­ности ощущать приятное и непри­ятное. Даже каждый атом, попадая в живой орга­низм, живёт то жизнью мозга, то жизнью кости, волоса, ногтя, эпителия, а, пере­ходя в неор­га­ни­че­скую материю, как бы засы­пает, покуда снова не оживет, перейдя в состав чего-то или, еще лучше, кого-то живого. Таким образом, смерти нет, есть только чере­до­вание сна и бодрствования.
Ну, а поскольку космос безгра­ничен во времени и простран­стве, то у него были все возмож­ности засе­литься высо­ко­раз­ви­тыми суще­ствами, живу­щими в истине и радости, а наш несчастный мир не более чем чёрная пылинка на белом листе бумаги.
Вы можете отне­стись к этому всерьез? А вот Забо­лоцкий мог.
«На меня надви­ну­лось нечто до такой степени новое и огромное, что проду­мать его до конца я пока не в силах: слишком воспла­ме­нена голова»; «Вы, очевидно, очень ясно и твердо чувствуете себя госу­дар­ством атомов. Мы же, Ваши корре­спон­денты, не можем отре­шиться от взгляда на себя как на нечто единое и неде­лимое. Ведь одно дело — знать, а другое — чувство­вать. …А чувство­вание себя госу­дар­ством есть, очевидно, новое заво­е­вание чело­ве­че­ского гения».
Иными словами, натур­фи­ло­соф­ская поэзия Забо­лоц­кого была не просто гени­альной забавой, но выра­же­нием пламенной веры или, как минимум, пламенным поиском веры. Не будь этого пламени, он бы сочинял что-то совсем другое. Как это и произошло в пятидесятые.
А совет­ские, да и анти­со­вет­ские критики столько сокру­ша­лись, почему все наши великие писа­тели были утопи­стами, не желали считаться с есте­ствен­ными зако­нами соци­аль­ного бытия, будучи неглу­пыми вроде бы людьми: именно утопизм, порыв к чему-то невоз­мож­ному, надче­ло­ве­че­скому и был сокрытым двига­телем их величия.
И только когда до меня дошло, что Забо­лоцкий вовсе не забав­лялся, но с научной исто­во­стью отно­сился к своим фанта­зиям, я понял, почему он так тщательно избегал малейших признаков поэти­че­ской позы, а держался за внеш­ность счето­вода: он давал понять, что не резвится и не играет, а зани­ма­ется серьез­нейшим ответ­ствен­нейшим делом.