Валерия Ново­двор­ская — об Иване Бунине

Он жил долго и несчаст­ливо, но умер он в тот день, когда напи­сано было все. Выполнен был давний обет: «Пойду из столицы в Расею – рыдать на раздолии нив». Сегодня Бунина бы окре­стили «писа­телем-дере­вен­щиком». Куда до него им всем! Он изоб­разил на сером холсте неярких россий­ских будней не Россию, парадную, затя­нутую в рюмочку, пахнущую балами и цыга­нами, в кружевах и шелках, в вышивках золотых соборных шпилей, но Расею: убогую, несчастную, в лаптях, голодную и тоск­ливую. Он сам очень хорошо знал, что такое голод и тоска. Он прошёл из Cереб­ря­ного века, но к нему Cереб­ряный век повер­нулся своей медной стороной. Все мы родом из детства и очень сильно детер­ми­ни­ро­ваны слож­но­стями и ухабами своего личного жизнен­ного пути.
Иван Алек­се­евич Бунин родился в алек­сан­дров­ское благо­сло­венное время, в 1870 году, в едва отта­явшей от рабства стране, с которой слезала крепостная шкура. Но детство его было омра­чено грозной тенью грядущей Ката­строфы, будущей красной Смуты. Это будущее, на время (с помощью виселиц и тюрем) замо­ро­женное насто­ящим, пришло к нему в образе стар­шего брата Юлия, отси­дев­шего год в тюрьме народ­ника-черно­пе­ре­дельца (спасибо еще, что не наро­до­вольца). Семья гения была старинной, дворян­ской, но обед­невшей. Родился он то ли в маленьком имении Орлов­ской губернии, то ли на большом хуторе со знакомым нам назва­нием Бутырки. Но вообще-то живала семья и в Воро­неже, глубокой, глухой провинции. Было ясно, что певца родовых дворян­ских усадеб, вели­чавых, прекрасных, плывущих в своём особом изме­рении гордыми лебе­дями мимо голода, скот­ства и неве­же­ства, из Бунина не полу­чится. Он таких и не видывал. И деревню он увидел даже ближе, чем лекарь Чехов. Все усадебки мелко­по­местных дворян у Бунина, начиная со впав­шего к XX веку в нищету Сухо­дола, бедны, запу­щены, часто крыты соломой, а поме­щикам зача­стую нечего есть и некуда пойти, потому что стыдно бывать в обществе.
У ребёнка был хороший учитель, полу­го­лодный, но знающий. Такие бедные студенты шли «на кондиции» учить детей за харчи и медные деньги. Н.О. Ромашков читал с барчуком и Гомера, и Байрона, и Китса, и Шелли. Ване захо­те­лось пере­во­дить, а потом и писать самому. В 1886 году он заболел нервным расстрой­ством, и роди­тели, добрые, простые люди, взяли его из гимназии. Он так и не кончил курс и не пошел в универ­ситет. Семье это было не по сред­ствам, а от често­любия их успела отучить тяжёлая жизнь. Ромашков дал Бунину хорошую базу, даже живо­пись препо­давал, а потом, как в поэме Некра­сова, появился в доме таин­ственный брат Юлий с порт­рета. Юлия все равно выслали в деревню Озерки, и он никуда выехать не мог. Четыре года он учил млад­шего братишку, прошёл с ним весь гимна­зи­че­ский курс, препо­давал языки, фило­софию, психо­логию, есте­ственные науки. Но главным для братьев была лите­ра­тура. Для Юлия – хобби, для Вани – призвание.
В 1889 году Бунину прихо­дится «идти в люди». Он должен зара­ба­ты­вать свой хлеб, и его разно­чин­ская бедность и скромное жало­ванье то коррек­тора, то стати­стика, то библио­те­каря, то мелкого газет­ного репор­тёра придадут его твор­че­ству неслы­ханную остроту, но не соци­аль­ного протеста (как через 10 лет поду­мает востор­женный Горький, привет­ство­вавший, как родного, любого ниги­листа), а боли. Брат Юлий не смог сделать из своего млад­шень­кого соци­а­листа. Иван Алек­се­евич окажется на всю жизнь яростным инди­ви­ду­а­ли­стом, шара­ха­ю­щимся как от «родных коммун», так и от импортных фалан­стеров. Он увидит горькую нужду, он опишет ее с потря­са­ющей силой состра­дания, но – никаких оргвы­водов. Бунин будет зрячим и умным в отличие от глупых и слепых народ­ников-соци­а­ли­стов. Поэтому он никогда не станет отве­чать на вопросы: «Что делать?», «Кто виноват?» и «С чего начать?» Бунин поймёт, один из немногих, что бедность лечат только время, эпоха и сами бедняки, а вопросы «Кто виноват?» и «С чего начать?» вообще в соци­альной сфере – табу. И так мечтавший о собственном гнезде Бунин все время в поисках зара­ботка мота­ется по стране: то Орёл, то Харьков, то Полтава, то Москва. Сначала он пишет стихи (в 1891 г. выходит первый сборник). Стихи профес­си­о­нальны, но не для наших храмовых витражей. Так пишут многие в то время; мне удалось найти только два стихо­тво­рения, действи­тельно заме­ча­тельных. Неза­у­рядные прозаики нередко начи­нают с заурядных стихов. Но этого сбор­ника хватит, чтобы юный Бунин в 1894 году был обласкан Львом Толстым, а через год радушно встречен Чеховым. Великие клас­сики не гнуша­лись способной моло­дёжи, пригре­вали ее, нередко помо­гали лите­ра­турной халтурой, выру­чали день­гами. В русской лите­ра­туре это станет тради­цией, хорошим тоном и стилем: молодое даро­вание робко протя­ги­вает руко­пись мэтру, а мэтр настав­ляет и продви­гает своего протеже. Так поступил Константин Симонов, открывший дверь в лите­ра­туру очень по тем временам (70-е годы прошлого века) смелому и разоб­ла­чи­тель­ному В. Кондра­тьеву. А сегодня Сергей Лукья­ненко, уже маститый фантаст, благо­словил и довёл до чита­теля Стани­слава Буркова с его «Волшебной мясо­рубкой». Так что Бунин попал в тёплые друже­ские объятия мэтров, и когда в 1895 году выходит знаме­нитый его рассказ «На край света», раду­ются все. Это очень тяжёлый рассказ, хотя никаких драм в нем не проис­ходит. Это бунин­ский личный шлях: рыдание. Будет в первые годы совет­ской власти такой термин – «упад­ни­че­ский». Стихи, настро­ение, лите­ра­тура. С нега­тивным подтек­стом: проле­тарии и «примкнувшие» должны были радо­ваться и весе­литься. Улыбка типа «Гы-ы». Какая же печаль при совет­ской власти? Тоска счита­лась «подрывным» чувством, за что и поло­жили в 30-е под сукно вполне лояль­ного Есенина. Но если брать «упад­ни­че­ское» без нега­тива, то это как раз бунин­ское настро­ение. Когда хочется плакать и от красоты, и от урод­ства, и от сытых, и от голодных, и от успеха, и от нужды, и зимой, и весной, и летом. А осенью – и подавно. Ничего лёгкого, ничего безмя­теж­ного. И в каждой чаше млека и мёда – цикута на дне. Герои знаме­ни­того рассказа всего-навсего пере­се­ля­ются в Сибирь, даже на Дальний Восток, в Уссу­рий­ский край, на новые земли. Добро­вольно, чтоб лучше жить. Там они, кстати, разбо­га­теют, и 40 коров – это будет бедняцкое хозяй­ство. Но настро­ение и у пере­се­ленцев, и у оста­ю­щихся в большом укра­ин­ском селе – пани­хидное, как будто гонят народ на каторгу, по этапу. Умом пони­маешь, что этих нытиков, робких, забитых, не похожих уже ни на запо­рож­ских «лыцарей», ни на владевших мечом поселян Киев­ской Руси, надо бы не жалеть, а взять за шкирку и потрясти, чтобы вытрях­нуть из них это рабское, фата­ли­сти­че­ское отсут­ствие иници­а­тивы и желания спастись (и преуспеть), но мастер­ство Бунина так велико, что того и гляди запла­чешь вместе с ним. Сила бунин­ского искус­ства велика: калеки, юродивые, неудач­ники, пьяницы и опустив­шиеся мелко­по­местные изгои, looser’ы всех мастей и фасонов, которых мы, нормальные запад­ники, не терпим в жизни, неот­ра­зимо притя­ги­вают нас со страниц синего четы­рёх­том­ника. (Москва, «Правда», 1988 г.) Одного из лучших изданий Бунина, кстати. И полное, и компактное. Ларчик с самоцветами…
В 1899 году Иван Алек­се­евич знако­мится с Горьким, пригла­сившим его в изда­тель­ство «Знание». Бунин идёт в гору. В 1900 году выходят его великие «Анто­нов­ские яблоки», сага осени, охоты, милого старин­ного усадеб­ного житья, скуде­ю­щего и разва­ли­ва­ю­ще­гося; сага любимой бедной земли, сага о здоровой и «эколо­ги­чески чистой», есте­ственной и лишённой рефлексии крестьян­ской жизни, без роскоши и комфорта, но сытой и прохо­дящей в праведных трудах. Кто, беря в руки анто­нов­ское яблоко, не знает, как оно должно пахнуть? Пахнуть оно должно по Бунину: «мёдом и осенней свеже­стью». Бунин­ская осень стала нашей общей осенью, потому что Бунин – лучший пейза­жист русской лите­ра­туры. Ночью в небе «блещет брил­ли­ан­товое семи­звездье Стожар», а днём «мелкая листва вся обле­тела с прибрежных лозин, и сучья сквозят на бирю­зовом небе». А вода! «Вода под лози­нами стала прозрачная, ледяная и как будто тяжёлая».
Счаст­ливую мужицкую жизнь Бунин не застал. Уже в 1893 году у него мужики с голоду мрут. Кстати, и Чехов в «Степи» это тоже отметил: русский человек не любит жить, он любит ныть и жало­ваться, для него прошлое всегда лучше насто­я­щего. Но это совсем недавнее прошлое выглядит у Бунина так аппе­титно, в тех же «Анто­нов­ских яблоках». «Когда, бывало, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо косить, моло­тить, спать на гумне в омётах, а в празд­ники встать вместе с солнцем, под густой и музы­кальный благо­вест из села, умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху, такие же портки и несо­кру­шимые сапоги с подков­ками. Если же, дума­лось, к этому приба­вить здоровую и красивую жену в празд­ничном уборе, да поездку к обедне, а потом обед у боро­да­того тестя, обед с горячей бара­ниной на дере­вянных тарелках и с ситни­ками, с сотовым мёдом и брагой – так больше и желать невоз­можно!» У Чехова и такого мужиц­кого счастья нет: одно урод­ство, грубость, нищета… С Буниным хотя бы можно помеч­тать. Есть ключик к этому секрету, к этой тайне подобной несхо­жести двух новел­ли­стов, писавших об одном пред­мете, и скоро мы достанем этот ключик со дна пруда…
В 1903 году за сборник «Листопад» Бунин удосто­ится высшей награды Академии наук – Пушкин­ской премии. Горький его в свои ряды не завер­бует, но хвалить продолжит и даже назовёт лучшим стили­стом совре­мен­ности. И не ошибётся! А в 1909 году Академия наук изберёт Бунина почётным акаде­миком. Появятся деньги на хорошее платье, на хороший табак, на путе­ше­ствия (с 1900 г., в 30 лет). Никто лучше Бунина не написал о Святой земле, о Мёртвом море, Генни­са­рете, Иудее, Иеру­са­лиме. Он не был набожным, но его порт­реты церквей, эскизы служб, христи­ан­ские фрески Святой земли таковы, что сам Иисус заплакал бы от умиления. Никто так, как Бунин, не доказал, что без христи­ан­ской веры просто нет русской куль­туры. Но дома у Бунина не будет. Он не попы­та­ется осесть, свить гнездо, купить усадьбу. Словно пред­чув­ствует, что строить в России – значит строить на зыбучем песке. И может быть, неиз­бывная тоска его рассказов-пейзажей, и несча­стья его героев, и общее чувство беды – это пред­ви­дение, это ужас расста­вания навечно. Бунин улав­ливал в лике России черты обре­чён­ности, он ёжился от нездеш­него холода Конца. Поэтому были отели, арен­до­ванные квар­тиры, чужие, легко поки­да­емые ночлеги. И это было только начало. Впереди его ожидало Великое скитание, самое страшное и самое безвоз­вратное… А пока денег хватало даже на семейную жизнь. В 1898 году он женился на гречанке А. Цакни, дочери извест­ного рево­лю­ци­о­нера (преду­пре­ждал же Пушкин о пагуб­ности любви к младым гречанкам!). Брак продлился полтора года, женился писа­тель явно сгоряча. В 1907 году случи­лось насто­ящее, чистое и большое: Бунин женился на В.Н. Муром­цевой, теперь уже до конца своих дней. Были ли у него приклю­чения? Иногда он о таких случаях писал, причём явно о себе и с натуры. Встречи на паро­ходе, одна, другая, и все в основном мимо­лётно, анонимно, необя­за­тельно. Романов со знаме­ни­то­стями ему не припи­сы­вают, посто­янных пассий – тоже. Не знаю, посещал ли Иван Алек­се­евич публичный дом. Едва ли: он нена­видел коллек­тивы. А вот встречу с прости­туткой на буль­варе он описы­вает уже в Париже, а бульвар – Страстной, а прости­тутка – Поля, 17 лет, – невин­нейшее и милейшее создание! И в номер, похоже, зака­зывал, и тут же влюб­лялся нена­долго, и описано это так, что невоз­можно не пове­рить: с натуры. И все так чисто, без разврата у него получалось.
Вера Нико­ла­евна никаких сцен ему не устра­и­вала, она была смиренной спут­ницей гения, очень хорошей, покорной женой, alter ego, и, как водится, всем ей дове­лось побы­вать: и секре­тарём, и даже кухаркой в Одессе и в эмиграции, и пере­пис­чицей, и записной книжкой. Что ж, таково ремесло насто­ящей жены, тем более жены вели­кого писа­теля. Мужа она назы­вала не Жаном, а Яном… Бунин был, конечно, циник и эгоист, а с 1917 года стал еще от отча­яния и нена­висти гневным и желчным, но таковы все творцы. Им можно, они не смогут рабо­тать иначе. Но в основе бунин­ской нена­висти всегда лежала доброта. В народ он не верил, как всякий умный человек. Не верил в его умение самому с собой спра­виться – и в отличие от сусальных идиотов с их вечным раде­нием о «народе-бого­носце» оказался прав.
Сначала приходят «братишки», в оценке которых Бунин так разо­шёлся с Горьким. А потом некто воздви­гает себе пира­миду из трупов и в реши­тельный, роковой час заис­ки­вает: «Братья и сестры!» А все от неумест­ного братания с кем попало, особенно с плебсом. Но не веря в народ, Бунин его жалел и любил, как «сорок тысяч братьев – боль­ше­виков любить не могут». И дока­за­тель­ство тому – рассказ «Вести с родины» 1893 года. Волков, герой рассказа, дворянин, живёт в городе, препо­даёт в агро­но­ми­че­ском инсти­туте, не нужда­ется. И вдруг полу­чает письмо из деревни от сестры, остав­шейся в имении, что умер от голод­ного тифа друг его детства Мишка, спавший на матрасе в спальне барчука, ловивший с ним пере­пелов, бегавший по грибы, по ягоды. Но Волков – дворянин, помещик, а Мишка – крестьян­ский сын, бедняк. Больно, стыдно, ужасно плохо Волкову. И чувству­ется, что сам Бунин пережил такое. «Митя Волков в бессо­зна­тельном веселье напи­вался на первых студен­че­ских вече­ринках, а Мишка был в это время уже хозяин, мужик, обре­ме­нённый горем и семьёю. В те зимние ночи, когда Митя, среди говора, дыма и хлопанья пивных пробок, до хрипоты спорил или пел, Мишка шёл с обозом в город, а в поле буше­вала вьюга…» Но Бунин был не только талантлив, но и умён. И он не сделал оргвы­водов. Жаль Мишку, и безумно жаль старуху Аксинью из «Весё­лого двора», которая умрёт с голо­духи оттого, что ее беспутный сын Егор пил и не кормил мать, а потом и вовсе бросился под поезд. И жалко Таньку из одно­имен­ного рассказа, чья семья тоже имеет все шансы умереть голодной смертью, и можно пытаться помочь, но быстро, за одно поко­ление, эту проблему не решить. C’est la vie. Земля в Уссу­рий­ском крае, куда так не хоте­лось идти героям рассказа «На край света», – это, кстати, был и выход, и помощь. А ставить мир с ног на голову, как пред­лагал Горький, это значит только приумно­жить зло. Острый, холодный ум Бунина в глупо­стях выхода не видел. Он писал, и это было важнее Октябрей, Февралей и апрель­ских тезисов. В 1915 году выходит его собрание сочи­нений в шести томах в вели­ко­лепном издании Маркса (не Карла, а А.Ф. Маркса). Но здесь пробил роковой час, и «нача­лось великое россий­ское таин­ство, назы­ва­емое свисто­пляской». Иван Алек­се­евич оказался прозор­ливее всех, даже Мереж­ков­ского с Гиппиус. Он не принял и Февраля. Он примерно пред­ставлял себе, что полу­чится из Учре­ди­тель­ного собрания, что может учре­дить народ. Он всюду цити­ровал свою беседу с одним из пред­ста­ви­телей народа: «Пропала Россия, не можем мы себе волю давать. Взять хоть меня такого-то. Ты не смотри, что я такой смирный. Я хорош, добер, когда мне воли не дано. А то я первым разбой­ником, первым разо­ри­телем, первым вором окажусь. Недаром посло­вица гово­рится – своя воля хуже неволи». Среди народ­ни­че­ской, «наро­до­люб­че­ской» почти пого­ловно интел­ли­генции правда о народе, о его поли­ти­че­ском потен­циале каза­лась кощун­ством и ересью. А пред­ви­денный и быстро захлест­нувший столицы октябрь­ский прилив навсегда смыл прежних бунин­ских друзей, коллег и учеников, проявивших меньшую непри­ми­ри­мость. Терпи­мо­стью и всепро­ще­нием Иван Алек­се­евич не страдал.
Бунин­ский род пошел от знат­ного поль­ского шлях­тича Бунков­ского, еще в XV веке прибыв­шего на Москву к вели­кому князю Василию (похоже, отцу Ивана III). Но дело не только в крови: логика, ум, здравый смысл, сила духа.
На юге России Бунин стано­вится идео­логом Белого движения, его тотемом. Он читает в Одессе блестящую лекцию «Великий дурман». Горький витий­ствует в «Новой жизни», призывая боль­ше­виков к нрав­ствен­ному пове­дению. Бунин беспо­щадно с ним порвал – до конца своей жизни, а прожил он дольше проле­тар­ского писа­теля, кото­рого свели в могилу сначала барская боль­ше­вист­ская любовь, а после – и барский сталин­ский гнев. Читать днев­ники Бунина жутко­вато. Он не стес­ня­ется в оценках, а возра­зить ему нечего, когда он пинает наших священных коров. По поводу блоков­ских «Двена­дцати» он не рассы­па­ется в прокля­тиях и вопросах, а энер­ги­чески заяв­ляет: «Ну кто же не знает, что Блок глуп». Может, и знали, да не смели сказать. Общаясь с Максом Воло­шиным, он обна­ру­жи­вает, что у него от мисти­цизма полная каша в голове: «чем хуже, тем лучше», какие-то Духи, которые должны уничто­жить Россию, а потом ее воссо­здать, сегодня – боль­ше­визм, завтра – Белая идея и монар­хизм. И Брюсов туда же: роман­тика, черт ее дери! Хочется делать историю и низвер­гать троны. Бунин даже не держит на них зла, не пред­ла­гает не пода­вать руки. В отличие от Горь­кого они дети, их глупость невинна, они не ведают, что творят. Узнаем мы кое-что новенькое и об ученике Бунина Вален­тине Катаеве: он, оказы­ва­ется, приезжал в Одессу к мэтру и говорил, что за 100 тысяч готов убить чело­века, потому что хочет хорошо есть и хорошо одеваться. Кстати, в 70-е мы впервые что-то узнали о Бунине из ката­ев­ской «Травы забвения» в «Новом мире». Тогда лите­ра­торы корили Катаева за его неува­жение к Учителю. Но вины на Бунине и Катаев не нашёл. Ну, циник, ну, эгоист, ну ел плото­ядно голубцы. И все. Есть даже у Катаева один рассказик 20-х годов про акаде­мика, нена­ви­дев­шего боль­ше­виков, но отка­зав­ше­гося уехать из России. Там выведен Бунин: надменный гений, анти­со­ветчик, фрондёр.
В напи­санных по памяти в эмиграции «Окаянных днях» Бунин увидел боль­ше­виков и занятый ими город, как никто: «На всяких прави­тель­ственных учре­жде­ниях, на чрез­вы­чайках, на театрах и клубах… прозрачно горят, как какие-то медузы, стек­лянные, розовые звезды… Город чувствует себя заво­ё­ванным, и заво­ё­ванным как будто каким-то особым народом, который кажется гораздо более страшным, чем, я думаю, каза­лись нашим предкам пече­неги. А заво­е­ва­тель шата­ется, торгует с лотков, плюёт семеч­ками, „кроет матом“. По Дери­ба­сов­ской… движется огромная толпа, сопро­вож­да­ющая для развле­чения гроб какого-нибудь жулика, выда­ва­е­мого непре­менно за „павшего борца“… Вообще, как только город стано­вится „красным“, тотчас резко меня­ется толпа, напол­ня­ющая улицы… На этих лицах прежде всего нет обыден­ности, простоты. Все они почти сплошь резко оттал­ки­ва­ющие, пуга­ющие злой тупо­стью, каким-то угрюмо-холуй­ским вызовом всему и всем.
И вот уже третий год идёт нечто чудо­вищное. Третий год только низость, только грязь, только зверство».
Бунин даже понял, почему белые проиг­рают. У него самого при белых у кухарки за печкой год жил и ел его хлеб любовник-боль­шевик. Бунин знал – и не выдал. Не смог. «Мы не можем быть, как они, и, значит, слабее красных». Люди умнее, но слабее зверей, у людей есть души и тормоза. Если бы Пиночет был добр, в Чили осуще­стви­лось бы клони­ро­вание Кубы. Если бы добр был Франко, Испания прошла бы через стали­низм и не выбралась.
Бунину было смер­тельно тяжело уезжать, но он обязан был писать, бороться, «свиде­тель­ство­вать», а не просто умереть. И еще он понимал, что не просто убьют его и Веру Нико­ла­евну, но смерть будет сопро­вож­даться чудо­вищным униже­нием и утратой чело­ве­че­ского досто­ин­ства. Его дар надо было увезти от боль­ше­виков, спасти для России.
«Но если хотите добра Ей, Ей захо­тите помочь, моральное ваше право: бегите скорее прочь. Не о тоске по дому, здесь о другом будет речь: ничем нельзя по-другому Ее от них уберечь». Он отплыл на «Патрасе», одним из последних, в 1920 году. Вот как это было: «…я в Черном море, я на чужом паро­ходе, я зачем-то плыву в Констан­ти­но­поль, России – конец, да и всему, всей моей прежней жизни тоже конец, даже если и случится чудо и мы не погибнем в этой злой и ледяной пучине!»
Стиснув зубы, он прибыл в Париж. На этот раз он даже не видел его, его взоры были прико­ваны к России, какой он видел ее еще до Скверны. Вот вам и ключик со дна пруда: Чехов видел Россию глазами анали­тика, социо­лога, он о ней не мечтал, он ее не пережил, он ушёл раньше, он видел ее холодно и трезво, он не знал, что это лучшее, последнее, что будет гораздо хуже. А Бунин знал и видел прошлое глазами Утраты. Как в его стихо­тво­рении: «…я поко­рился. Я, невольник, живу лишь сонным ядом грёз». Отча­янные пейзажи, нескон­ча­емая пани­хида, поминки по погибшей стране. Нестеров, Ге, Левитан, Крам­ской, Врубель, Саврасов – все в одной новелле. И во гробе его новелл Россия пред­стаёт такой прекрасной, какой она и при жизни не была. При этом ника­кого прими­рен­че­ства с боль­ше­ви­ками ради берёзок. Жизнь на отшибе, «на отрубах»: эмигранты линяли и левели на глазах, да еще туда и сюда шастали эмис­сары Совдепии: Маяков­ский, Эрен­бург, «красный граф» А.Н. Толстой. В Париже 20-х, 30-х, 40-х его, кажется, инте­ре­со­вало только одно место: русская столовая близ Пасси, где его герой, белый генерал, нашёл свою любовь на последние месяцы жизни: прекрасную благо­родную дворянку, ради куска хлеба рабо­тавшую официанткой.
Его мечта, Россия, отнюдь не благостна: спива­ется учитель Николай Нилыч Турбин, мрут мужики, стре­ля­ется из-за любви Митя в дивной повести «Митина любовь». Впрочем, все романы в новеллах Бунина плохо конча­ются, его любовь – тоже рыдание, без сытого счастья обыден­ности. Застрелят Олю Мещер­скую, оказав­шуюся развратной, из «Лёгкого дыхания»; застрелят и пере­вод­чицу и лите­ра­тора «Генриха» из одно­именной новеллы; умрёт родами прекрасная Натали, о которой герой мечтал 10 лет; отра­вится Галя Ганская; уйдёт в мона­стырь героиня «Чистого поне­дель­ника», повергнув в отча­яние своего возлюб­лен­ного; Муза Граф уйдёт к другому; Лиза из «Ворона» отдастся бога­тому старику, изменив герою; убьёт свою любов­ницу по ее просьбе корнет Елагин. Но прекрасна и чело­вечна и эта сладкая мука.
В 1933 году Бунин получит заслу­женную Нобе­левку. Стра­даль­че­ская красота покойной России завоюет евро­пей­ские раци­о­нальные сердца. Россию пред­смертную, конца XIX и начала XX века, Запад прочтёт по его снови­де­ниям. Вот для этого он и уехал. Он создал сокро­вища в нетленном Храме русской лите­ра­туры, который нельзя разру­шить, с кото­рого не сшибёшь ни крест, ни коло­кола. И это сокро­вище недо­ступно ни вору, ни червю.
А Нобе­левки хватило на 4 года, и дальше Бунины опять стали бедны, уже до конца. Как в 1920–1933 годах. Им было не привы­кать. Во время войны Бунин будет себя вести совер­шенно правильно: чума на оба ваши дома. Немцев, то есть наци­стов, конечно (но другие во Францию не втор­га­лись), будет игно­ри­ро­вать. Флажки, отме­ча­ющие путь Совет­ской армии, будет по карте пере­дви­гать. Но когда падёт Берлин, сталин­ские соколы от него поздрав­лений не получат. Его будут звать и обещать золотые горы, но он не слома­ется до конца и в 1953 году найдёт себе приста­нище там же, где его нашли его собратья по перу и чита­тели: на Сент-Женевьев-де-Буа.
«Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное» (Еван­гелие от Матфея).