---

7 ноября, вторник (поздно)

Да, черная, черная тяжесть. Обезу­мевшие дикта­торы Троцкий и Ленин сказали, что если они даже двое оста­нутся, то и вдвоем, опираясь на «массы», отлично спра­вятся. Готовят декреты о рекви­зиции всех типо­графий, всей бумаги и вообще всего у «буржуев», вплоть до хлеба.

Госу­дар­ственный Банк, веро­ятно, уже взло­мали: днем прошла туда красная их гвардия, с музыкой и стрельбой.

<…> Что это, уж не тот ли свет? Боль­ше­вичка с флюсом и с цветами к Брон­штейну, который ломает Госу­дар­ственный Банк, комен­дант Петро­пав­лов­ской крепости, сооб­ща­ющий Ману­хину, с неиз­вест­ными целями, что «из Трубец­кого бастиона есть потайной ход, только забит», расстре­лянная тяже­лыми орудиями русских, под командой опытных «воен­но­пленных», Москва, уголовный парень в поли­ти­че­ской камере (весьма приятно там себя чувствует), сотни юнкеров убитых (50 евреев одних), фрон­товые войска, пожи­ра­ющие колбасы крас­но­гвар­дейцев… Эти «массы», гудящее, голодное зверье… Что это? Что это?

8 ноября, среда

Мое рожденье. Выпал глубокий снег. Поехали на санях. Ничего нового. Тот же кошмар длится.

11 ноября, суббота

Баро­метр (насто­ящий) стоит на «буре». Я сегодня очень огор­чи­лась… но мне сове­туют этого не запи­сы­вать. Рабство верну­лось к нам — только в страшном, извра­щенном виде и в маске террора. Не оста­вить ли белую стра­ницу в книге? Но ведь я забуду. Ведь я не знаю, скоро ли вернется свобода… хотя бы для домаш­него употреб­ления. Ну что ж. Проглотим этот позор! Оставим белую страницу.

18 ноября, суббота

Со мной что-то сдела­лось. Не могу писать. «Россию продали оптом». После разных «пере­мирий» через глав­но­ко­ман­ду­ю­щего прапор­щика, после унизи­тельных выборов в Учре­ди­тельное Собрание, — под пулями и штыками Хамо­дер­жавия проис­хо­дили эти выборы! — после всех «декретов» вполне сума­сшедших, и сверх безум­ного о разгоне Город­ской Думы «как оплота контр­ре­во­люции» — что еще описы­вать? Это такая правда, которую стыдно произ­но­сить, как ложь.

Когда разгонят Учре­ди­тельное Собрание (разгонят!) — я, кажется, замолчу навек. От стыда. Трудно привык­нуть, трудно терпеть этот стыд.

<…> Похабный мир у ворот.

28 ноября, вторник

<…> Я так, срав­ни­тельно, мало пишу об этом потому… что мне слишком больно. Это, в самом деле, почти невы­но­симо. Этого ведь не забу­дешь до смерт­ного часа. Да и потом… Позор всей земли упал на Россию. Навек, навек! <…>

Быть русским… Да, прежде только на матерей нельзя было поднять глаз, а теперь — ни на кого! и никогда больше. Лучше бы нам всем погиб­нуть. Вспо­минаю: «…смерть пошли, где хочешь и когда хочешь, — только без стыда и преступленья…»

<…> Тяжело, что никогда евро­пейцы не поймут нашей трагедии, т. е. не поймут, что это трагедия, а не просто «стыд и преступ­ление». Но пусть. Сохраним хоть и мы, созна­тельные, куль­турные люди, последнюю гордость: молчания.

30 ноября, четверг

<…> Учре­ди­тельное Собрание, даже иска­женное, даже выбранное дура­ками под штыками, — сорвано безвозвратно.

На Дону — кровь и дым. Ничего хоро­шего не пред­ви­дится, во всяком случае.

Мы в лапах гориллы, а хозяин ее — мерзавец. <…>

1 декабря, пятница

Винные грабежи продол­жа­ются. Улица отвра­ти­тельна. На неко­торых углах центральных улиц стоит, не двигаясь, кабацкая вонь. Опять было несколько «утонутий» в погребах, когда выбили днища из бочек. Массу раста­щили, хватит на долгий перепой.

Из Таври­че­ского Дворца трижды выго­няли членов Учре­ди­тель­ного Собрания — кого под ручки, кого прикладом, кого в шею. Теперь пусто.

Как будто «они» действуют по плану. Но по какому? <…>

16 декабря, суббота

Абсо­лютный голод у дверей. С Сибирью — смутно, слухи, что она отло­жи­лась, что какое-то там Прави­тель­ство с Пота­ниным во главе. Южнее Курска нет движения. Там — война, всего юга с севером, — ведь боль­ше­вики в войне и с Украиной.

<…> Завтра наша власт­ву­ющая Сволочь решила пока­зать лицом пред­ло­женный товар. Устра­и­вает демон­страции «прави­тель­ства» и «торже­ству­ю­щего народа», «лику­ющих подданных». Строго воспре­щено вмеши­ваться не лику­ющим. Заранее аресто­вы­ва­ются те, кто, по теории веро­ятия, лико­вать не будет. Объяв­лены соот­вет­ственно похабные лозунги: «Смерть буржуям, кале­динцо-корни­ловцам» и т. д.

Стекай­тесь, серые обезьяны, несите ваш звериный лес знамен!

Дмитрий говорит: надо было бы тоже устроить демон­страцию, вернее — процессию: такую тихую, с горя­щими факе­лами, с большим красным гробом, и на нем надпись: «Свобода России»… А я поправляю: нет, напи­сать страшнее. Надо напи­сать просто — «Россия»…

22 декабря, пятница

Моя запись — «Война и Рево­люция»… немножко «из окна». Но из окна, откуда виден купол Таври­че­ского Дворца. Из окна квар­тиры, где весной жили недавние господа поло­жения; в дверь которой «стуча­лись» (и факти­чески даже) все недавние «деятели» прави­тель­ства; откуда в августе Савинков ездил прово­жать Корни­лова и… порог которой не престу­пала ни распу­тино-пуриш­ке­ви­че­ская, ни, главное, комис­саро-боль­ше­вицкая нога. Во дни само­дер­жавия у нашего подъ­езда дежу­рили сыщики… не дежурят ли и теперь, во дни само­дер­жавия злейшего?

А ему конца не видно. Смутные призраки кругом.

Вчера был неслы­ханный снежный буран. Петер­бург занесен снегом, как деревня. Ведь снега теперь не счищают, двор­ники — на ответ­ственных постах, в мини­стер­ствах, дирек­то­рами, инспек­то­рами и т. д. Прошу заме­тить, что я не преуве­ли­чиваю, это факт. Мини­стерша Коллонтай назна­чила инспек­тором Екате­ри­нин­ского Инсти­тута именно двор­ника этого же самого женского учеб­ного заведения.

Город бел, нем, схоронен в снегах. Мороз сегодня 15°.

Трамваи едва двига­ются, тока мало (сегодня неко­торые газеты не могли выйти). Хлеба выдают 3/8 на два дня. Мы все более и более изолируемся.

Боль­ше­вики кричат, что будут вести «священную», сепа­ратную войну с немцами. Никакой войны, благо­даря их деяниям, вести уже нельзя, поэтому я думаю, что это какой-нибудь «ход» перед неиз­бежным, неот­вра­тимым похабным миром.

Не только всякий день — всякий час что-нибудь новое, потом окан­чи­ва­ю­щееся опять иным, запи­сать нельзя и почти не стоит.