«Я думаю, в первые деся­ти­летия XX века закон­чился огромный исто­ри­че­ский период в искус­стве, вклю­ча­ющий в себя и тот, что начи­нался Ренес­сансом. Мы свиде­тели действи­тельно боль­шого кризиса худо­же­ственной системы. И этот кризис может длиться не одно столетие, сопро­вож­даясь реми­нис­цен­циями. На разных этапах это было: от Антич­ности к Средним векам, от Средних веков к Возрож­дению. И вот сейчас, захватив почти весь двадцатый, этот кризис, веро­ятно, продлится и весь XXI век.

Меня часто спра­ши­вают, что такое «Чёрный квадрат» Мале­вича. Я отвечаю: это декла­рация — «Ребята, всё кончи­лось». Малевич правильно тогда сказал, суммируя глобальную дефор­мацию и слом, отра­жённые прежде в кубизме. Но ведь трудно с этим смириться. Поэтому и нача­лось: да-да, сюрре­а­лизм, «давайте вещи мира столкнём в абсурдном соче­тании» — и поска­кало нечто на кузне­чи­ковых ногах. И дальше, и дальше… уже концеп­ту­а­лизм, и проплыла акула в форма­лине. Но это всё не то, это упраж­нения вокруг пустоты: чего бы такого сделать, чтобы удиви­лись и не обсмеяли.

Больше того, начиная с XVIII века начался глобальный процесс, который я называю «Гибель богов» — недаром есть такая опера у Рихарда Вагнера. Потому что этот фактор — мифо­ло­ги­че­ский — пере­стал быть главным содер­жа­нием и оказы­вать влияние на пласти­че­ские искусства.
Можно писать «Явление Христа народу» и в 30-м столетии, но его время, время извест­ного нам вели­кого искус­ства, кончи­лось. Мы видим, как разру­ша­ется принцип эсте­тики, духа и принцип идеала, то есть искус­ства как высо­кого примера, к кото­рому надо стре­миться, сознавая всё своё чело­ве­че­ское несо­вер­шен­ство. Возь­мите Досто­ев­ского. Его Сонечка в совер­шенно ужаса­ющих обсто­я­тель­ствах сохра­няет ангель­скую высоту духа. Но в новом времени, а значит, и в искус­стве Дух стано­вится никому не нужен. Поскольку искус­ство, хотите вы этого или нет, это всегда диалог с миром.
А в мире и сейчас, и в обозримом грядущем оста­лась только реаль­ность как стена, как груда кирпичей, которую нам и пока­зы­вают, говоря: вот это искус­ство. Или пока­зы­вают заспир­то­ванную акулу, но она вызы­вает только отвра­щение, она не может вызвать другое чувство, она не несёт ничего возвы­шен­ного, то есть идеала. Как выстра­и­вать мир вокруг отсут­ствия идеала?.. Я не пророк, но мне ясно: то, что сейчас пока­зы­вают на наших биен­нале, это уйдёт. Потому что консер­ви­ро­ванные акулы и овцы — это не худо­же­ственная форма. Это жест, выска­зы­вание, но не искусство.
Но пока не допускаю мысли о том, что великое искус­ство ушло навсегда. С этим невоз­можно смириться, совсем невоз­можно. Хотя сейчас мне в своих лекциях прихо­дится уже объяс­нять, чем хорош Матисс — уже Матисс!
Но обяза­тельно возникнет что-то. Зелёные листочки обяза­тельно появятся. Это, быть может, какой-то идио­ти­че­ский характер опти­мизма, но я это для себя знаю и говорю об этом в своих лекциях. Если бы я была лет на 30 или 40 моложе, я бы боро­лась за свою точку зрения и за наиболее полную реали­зацию того, что мне кажется правильным. Сейчас у меня на это нет времени. Увижу ли я эти зелёные листочки?..
Пока есть — и он будет длиться долго — век репро­дукций, век непря­мого контакта с худо­же­ственным произ­ве­де­нием. Мы даже музыку слушаем в науш­никах, а это не то же самое, что слышать её живьём. Но репро­дукция ущербна, она не воспро­из­водит даже размера, что уж гово­рить о многом другом. Давид и его умень­шенный слепок — это не то же самое, но чувство «не то же самое», оно поте­ряно. Люди, посмотрев теле­ви­зи­онную пере­дачу о какой-либо выставке, говорят: «Зачем нам туда идти, мы же всё видели». И это очень прискорбно. Потому что любая пере­дача через пере­дачу абсо­лютно не учит видеть. Она в лучшем случае позво­ляет запе­чат­леть сюжет и тему.
Посте­пенно люди отвыкнут от прямого общения с памят­ни­ками. К сожа­лению, несмотря на туризм и возмож­ность что-то посмот­реть, новые поко­ления всё больше будут поль­зо­ваться только копиями, не понимая, что есть огромная разница между копией и подлинным произ­ве­де­нием. Она зависит от всего: от размеров, мате­риала, манеры письма, от цвета, который не пере­да­ётся адек­ватно, по крайней мере сегодня. Мазок, лесси­ровка, даже потем­нение, которое со временем уже входит в образ, мрамор это или бронза, и прочее, прочее — эти ощущения окон­ча­тельно утеряны в эпоху репродукций.
Я не мистик, но есть опре­де­лённое излу­чение той силы, которую отдаёт художник, работая над картиной иногда много лет. Это насы­щение пере­да­ётся только при прямом контакте. То же с музыкой. Слушать музыку в концертных залах и её воспро­из­ве­дение даже на самом новейшем носи­теле — это несрав­нимо по воздей­ствию. Я уже не говорю о той части обще­ства, которая читает дайджесты и выжимку из «Войны и мира» на 100 страниц.
Вот с этим укоро­че­нием, упло­ще­нием и обез­зву­чи­ва­нием чело­ве­че­ство будет жить, боюсь, долго. Необ­хо­димо будет снова воспи­тать в чело­веке пони­мание, что ему необ­ходим сам подлинник как живой источник, чтобы сохра­нять полно­ценный тонус эмоци­о­нальной жизни.
Я была совсем маленькой, когда отец давал мне читать Диккенса. Помню, как я прятала под подушку «Лавку древ­но­стей» и, включив тихонько свет, когда мама выхо­дила из комнаты, читала её ночью, шурша стра­ни­цами. Для чего? Чтобы попла­кать. Я жутко сочув­ство­вала Нелл и дедушке, вынуж­денным уйти из города. А это было сладостное чувство — сочув­ствие. И я специ­ально — признаюсь — пере­чи­ты­вала, чтобы вызвать это сопе­ре­жи­вание. Доступно ли это будет ребёнку гряду­щего, чита­ю­щему с машины, с экрана, я не знаю. Возможно, он будет возна­граждён чем-то другим взамен этой потери? Надеюсь.
Власть техно­логий приведёт к тому, что всё будет исчер­пы­ваться полу­че­нием инфор­мации, но будет ли уметь человек гряду­щего читать глубину, пони­мать суть, особенно там, где она не явна? Или он не увидит ничего, например, в сури­ков­ской «Боярыне Моро­зовой», кроме фабулы: на санях увозят женщину, подни­ма­ющую свой знак веры, а кругом народ. Но почему сани идут из правого угла в левый верхний? Между тем это не просто так, Суриков долго над этим работал и почему-то сделал так, а не по-другому. Будут люди заду­мы­ваться над тем, почему тот или иной портрет профильный, а не фасовый? Или почему, например, фон просто чёрный?
Чтобы содер­жание искус­ства было доступно людям буду­щего, надо смот­реть на великие картины, надо читать великие произ­ве­дения — они бездонны. Великая книга, будучи пере­чи­танной на каждом новом этапе жизни, откры­вает вам свои новые стороны. Я пока знаю тех, кто пере­чи­ты­вает великие книги. Их ещё много. Но всё больше будет людей, кто никогда не станет пере­чи­ты­вать ни Пушкина, ни Лермон­това, ни Гёте, ни Томаса Манна. Пони­мание поэзии тоже уходит. Думаю, в будущем только редчайшие люди будут насла­ждаться стро­ками «На холмах Грузии лежит ночная мгла…».
Я не могу пред­ви­деть изме­нения во всей полноте, как не могла пред­ви­деть интернет. Но знаю, что необ­хо­ди­мость в искус­стве, вот в этом эсте­ти­чески идеальном типе деятель­ности чело­ве­че­ской, снова наберёт силу — но мы пока не знаем, в какой форме. И знаете, из чего я делаю такой вывод? Из того, что люди — вы, я, много ещё людей — они продол­жают рисо­вать пейзажи, писать стихи, пускай неумелые и незна­чи­тельные, но эта потреб­ность есть.
Маленький ребёнок всегда начи­нает рисо­вать маму — сначала вот этот кружочек и палочки, потом, когда сможет, он напишет «мама», а потом нари­сует рядом домик, потому что он в нём живёт. Потом он сам сочинит песенку, потычет паль­чиком в клавиши и сыграет мелодию.
Перво­бытный человек лепил Венеру с мощными формами, как Землю, которая рождает. Потом она превра­ти­лась в Венеру Милос­скую, в Олимпию и Маху. И пока у нас будут две руки, две ноги, пока мы будем прямо­хо­дя­щими и мысля­щими, потреб­ность в искус­стве будет. Это идёт от чело­ве­че­ской природы с начала времён, и всё будет так, если её, конечно, не иско­рёжат совсем.
А пока не появи­лись зелёные листочки, пока не видно новых Рублёва, Леонардо, Кара­ваджо, Гойи, Мане, Пикассо, так уж огор­чаться не надо — чело­ве­че­ство создало столько вели­кого, что и нам с вами хватит вполне, и вообще всем.
Так полу­чи­лось, что моя специ­аль­ность подра­зу­ме­вает исто­ри­че­ское видение. И в истории уже бывали такие моменты, когда всё подхо­дило, каза­лось бы, к финальной точке, но потом вдруг появ­ля­лись новые люди и что-то проис­хо­дило. На это и следует наде­яться. Потому что уж слишком сейчас явственна индиф­фе­рент­ность по отно­шению к искус­ству. Куль­туре не помо­гают. Не помо­гают даже умереть. Просто совсем игно­ри­руют. Но многие при этом делают очень умный вид и непре­рывно кричат: духов­ность, духов­ность. Но нельзя же свести духов­ность только к рели­ги­оз­ному миро­ощу­щению. Как нельзя не пони­мать, что плохое обра­зо­вание, несмотря на интернет, только добав­ляет хруп­кости циви­ли­зации в целом.
Меня спро­сили как-то, согласна ли я с гипо­тезой, идущей от Уэллса и Стру­гацких, о будущем разде­лении чело­ве­че­ства на люденов и чело­вейник. Я бы не стала гово­рить об этом всерьёз, но одно точно: наш чело­вейник очень заму­сорен, его пред­стоит вычи­стить от мусора, грязи и агрессии. Иначе жить будет невоз­можно. Как невоз­можна будущая жизнь без способ­ности радо­ваться, восхи­щаться, любить, инте­ре­со­ваться и хранить в душе красоту. Рабо­тать над собой. Это трудно. Ну что ж. У нас есть время…»