Наталья Тарта­ков­ская

Аружан

Вчерашний выходной был доста­точно удачным – я все-таки успела забе­жать к Аружан.

Как она скучает, моя бедная подружка, ведь жизнь ее нельзя назвать удав­шейся: зави­си­мость унижает. Люди, счита­ющие себя ответ­ствен­ными за кого-то, присва­и­вают право решать за него все и в итоге полу­ча­ется, что ты должен плясать под их дудку: есть то, что тебе разре­шают, прово­дить время так, как тебе пред­пи­сано, делать только то, что санк­ци­о­ни­ро­вано. Что на самом деле творится у тебя в душе, что тебе кажется важным и нужным именно сегодня – не инте­ре­сует никого. Вот так и проте­кает жизнь Аружан – работа, работа, окру­жа­ющие все время что-то требуют от неё, застав­ляют делать то и это, разго­ва­ри­вают командным голосом, посто­янно норовят накри­чать, выска­зать своё недовольство.

Характер у Аружан спокойный, ласковый, она умеет сдер­жи­вать эмоции, добрая улыбка не поки­дает ее, тем больнее осозна­вать, как она несчастна, моя дорогая прия­тель­ница. Как поду­маешь, что она могла бы сделать по отно­шению к этим окру­жа­ющим ее пигмеям, не побоюсь этого слова! Не знаю, как аукну­лось бы потом ее пове­дение, но крепко насо­лить своему окру­жению она вполне в силах – только присущие ей чело­ве­ко­любие и доброта оста­нав­ли­вают ее в без сомнения часто возни­ка­ющем желании нака­зать этих злобных людишек. Но – такова жизнь, то, что пред­на­чер­тано судьбой на мягких ладо­шках моей подружки мелкими и глубо­кими линиями, изме­нить очень трудно, а порой и невозможно.

Аружан трудно назвать краса­вицей – внеш­ность ее свое­об­разна. Она явно обла­дает излиш­ними кило­грам­мами и поэтому граци­озной ее тоже не назо­вёшь. Что поде­лаешь – аппетит у неё с детства был отменный и даже та непри­тя­за­тельная еда, которую ей выдают, вызы­вает у неё поло­жи­тельные эмоции. Когда же ей прино­сишь что-нибудь вкус­ненькое – ее глаза буквально заго­ра­ются от пред­вку­шения. Меня умиляет, что эта толстуха раду­ется гостинцам, как ребёнок. При этом, она никогда не броса­ется на угощение, а прини­мает его дели­катно, даже как-то утон­чённо, изящно берет кусочек и кладёт его в рот. Если гостинец ей по душе, глаза ее прикры­ва­ются от удоволь­ствия, губы причмо­ки­вают, смакуя пищу. Я готова отдать все, только бы увидеть выра­жение счастья на ее милой мордахе.

Иногда я не могу угодить ей – вчера, к примеру, среди красивых фруктов и сладо­стей я принесла ей большой красный сладкий перец – он понра­вился мне своей яркой красотой, лаки­ро­ванной кожурой и бодрым зелёным хвостиком. Но Аружан сразу отбро­сила его в сторону. Ни возму­щения, ни обиды со свой­ственным ей добро­ду­шием она не выка­зала – просто отшвыр­нула овощ в сторону, как нечто отвра­ти­тельное. Больше никогда не буду экспе­ри­мен­ти­ро­вать – знаю ведь, чем пора­до­вать подругу.

Радость встречи всегда взаимна – когда Ару бежит ко мне навстречу, неслышно и мягко пере­ступая своими боль­шими толстыми ногами и улыба­ется, все печали уходят. Иголкой колющие мозг непри­ятные мысли, дела, выпол­нение которых требу­ется в срочном порядке, огор­чения – обо всем забы­ваешь, когда встре­ча­ешься с ней. Не могу описать то умиро­тво­рение, особое чувство покоя и счастья, которое я испы­тываю рядом с Аружан.

Я протя­гиваю ей сахар, красивые золо­ти­стые яблоки, сочную оран­жевую морковку, любуюсь тем, как она весело отправ­ляет угощение в рот, глажу ее гофри­ро­ванный хобот, такой тёплый и шершавый, покрытый редкими жёст­кими воло­сами, и на душе стано­вится теплее. Маленькие добрые глаза Ару прикрыты от удоволь­ствия, ее мягкие огромные уши расслаб­ленно отбро­шены назад в приливе охва­тившей ее неги – весь облик огромной слонихи освещён тем безмерным коли­че­ством любви и доброты, которое пере­пол­няет ее существо.

Нам так хорошо друг с другом, но присут­ствие третьего персо­нажа – дрес­си­ров­щика – рядом с нами омра­чает радость встречи.

Его алчное лицо, несколько подоб­ревшее после полу­чения от меня пары купюр, омер­зи­тельно. Спря­танные под густыми бровями злобные глазки буравят посе­ти­телей зоопарка, как рент­геном высве­чивая купюры в кармашках бумаж­ников и желание расстаться с ними в душах. Время от времени он подми­ги­вает своему подель­нику – извоз­чику, достав­ля­ю­щему к вольеру на тележке новых посе­ти­телей. Отвра­ти­тельный алый рот прого­ва­ри­вает заученную речь о том заме­ча­тельном и научно обос­но­ванном рационе, который пола­га­ется слону в зоопарке, о тех немыс­лимых кило­граммах прекрасных продуктов, которые выда­ются живот­ному в течение дня, о тех чудесных сладо­стях, печенье и сгущённом молоке, которые будут приоб­ре­тены на полу­ченные от посе­ти­телей деньги, о тех радо­стях, которые любимый дрес­си­ровщик достав­ляет своей питомице.

Между тем, страшный железный крюк в руке этого чудо­вища, тот внима­тельный, испол­ненный опаски, взгляд, который посто­янно бросает на него Аружан, те привычные грубые жесты, кото­рыми злодей отдаёт молча­ливые прика­зания подопечной, говорят о многом другом – о стра­да­ниях, которые мучи­тель причи­няет слону по своей прихоти, о нездо­ровом чувстве превос­ход­ства карлика над гигантом, об обла­дании властью, подкреп­лённой отвра­ти­тельным крючком, о чудо­вищной алчности и преступном стрем­лении забрать у добро­душ­ного вели­кана все, что может приго­диться дрес­си­ров­щику, оставив взамен пару кило­граммов завядшей и грязной моркови, валя­ю­щейся здесь же.

Я отдаю Аружан остатки гостинцев и ухожу, стараясь не смот­реть на запер­того поодаль ее друга, лишён­ного права общаться с посе­ти­те­лями за «плохое пове­дение». Обиженный гигант жаждет внимания, нерв­ни­чает, машет хоботом подруге, пыта­ется пере­лезть через выстро­енный из мощных железных рельсов забор, уста­нав­ливая ноги-тумбы на пере­кла­дины и мотает из стороны в сторону огромной лоба­стой головой. Он беспо­мощен и расстроен, как дитя – из его глаз по смор­щенным серым щекам текут взаправ­дашние слезы – такие же, как у людей, только черная мокрая дорожка, которая оста­ётся от них, намного больше.

Все попытки оказать заклю­чён­ному внимание, пере­дать ему что-нибудь вкус­ненькое кате­го­ри­чески пресе­ка­ются верши­телем судеб, расска­зы­ва­ющим посе­ти­телям о специ­альной слоно­вьей педа­го­гике, о необ­хо­ди­мости нака­зания, об отвра­ти­тельном харак­тере слона, о его крайней агрес­сив­ности и попытках убить его, кормильца и поильца, отца родного, раде­ю­щего за благо­со­сто­яние и здоровье подопечных….

Извечное стрем­ление к душев­ному покою вызы­вает желание прислу­шаться и пове­рить, но уши слона, изорванные крючком настолько, что напо­ми­нают собой окро­вав­ленную бахрому, откры­вают всю тайну стра­даний суще­ства, нахо­дя­ще­гося во власти негодяя.