Валентин
Семе­нович Непом­нящий

Ролан Анто­нович Быков (12 октября 1929 — 6 октября 1998) —
большой актер, режиссер, сцена­рист, педагог, обая­тель­нейший человек.
А какие он писал стихи!..

Светлая память…
Не помню, кто сказал -
Слеза горька.
Моя проби­лась между скал
Изда­лека.
Из дали детства, где года
Шли напрямик,
Из той страны, где я гадал
На даму пик…

(Ролан Быков)

Когда я вгля­делся в нее впервые повни­ма­тельнее, то вдруг подумал, что такой взгляд уже не раз видел, что эти глаза мне знакомы.
Только спустя время я сооб­разил: то, что мельк­нуло в подсо­знании раз, потом другой, потом снова, — это просто-напросто портрет работы Ореста Кипрен­ского, самый досто­верный прижиз­ненный портрет Пушкина, — там почти такой же взгляд, полув­ни­ма­тельный, полу­от­ре­шенный; а если бы фото было без этой легкой, как тень, полу­улыбки, то, может быть, и совсем такой же.
Мне скажут - докажи: мало ли что тебе приви­де­лось, один видит так, другой иначе. Но ведь описать взгляд невоз­можно, глаза не перескажешь.
То же самое — гово­рить об этой роли. О том, как Ролан Быков сыграл Пушкина. То есть сделал то, что (невзирая на ряд известных попыток арти­стов, порой выда­ю­щихся) счита­ется невоз­можным. И правильно счита­ется: во-первых, потому, что неиз­вестно, как играть непо­сти­жимый гений, вопло­щенный в чело­веке, а во-вторых, потому, что этот человек к тому же еще и Пушкин. Даже Михаил Булгаков в своей знаме­нитой пьесе не осме­лился вывести своего героя на сцену, понимая, что сыграть его нельзя.
А Быков сыграл. Тому уже трид­цать лет, а я все не могу привык­нуть, что мне, неиз­вестно за что, выпало видеть это.
Заме­ча­тельный драма­тург Леонид Зорин написал в 60-х годах пьесу «Медная бабушка», сюжет которой построен вокруг чисто бытовой ситу­ации — попыток Пушкина продать принад­ле­жащую семей­ству Гонча­ровых статую Екате­рины II, чтобы хоть немного отдох­нуть от безде­нежья. Режис­серу-стажеру Михаилу Коза­кову было пору­чено поста­вить пьесу во МХАТе, руко­во­ди­телем кото­рого недавно стал Олег Ефремов. На главную роль пригла­сили не служив­шего в театре Ролана Быкова. Изве­стие об этом пора­зило меня, как сбыв­шийся сон.
Неза­долго до того, смотря фильм К. Воинова «Женитьба Баль­за­ми­нова» и умирая при виде этого малень­кого офицера, который угова­ривал Баль­за­ми­нова — Вицина помочь в похи­щении невесты, тут же охло­пывал красавца жеребца, азартно вопил, наблюдая пету­шиный бой, что-то еще делал, и все одно­вре­менно и от всей души, и притом не теряя из виду главной цели, то есть интриги с похи­ще­нием, я вдруг отчего-то подумал: вот — Пушкин. Откуда это взялось, я так и не понял, но непо­ко­ле­бимо поверил наитию и хотел пове­дать о нем Ролану.
К тому времени мы были с ним знакомы — неглу­боко, не до дружбы, но как-то хорошо и на «ты». Он побывал у нас дома с давним другом моей жены Тани кино­ре­жис­сером Генрихом Габаем (автором нашу­мев­шего в свое время фильма «Зеленый фургон», пред­течи знаме­ни­того «Бумба­раша» Н. Рашеева), пел у кроватки нашего малень­кого еще сына смешные, отчасти хули­ган­ские песни и забыл в доме синюю колен­ко­ровую папку со сцена­рием фильма «Семь нянек» — притом с режис­сер­скими помет­ками, — которой никогда потом не хватился и, к нашему удив­лению, прекрасно снял фильм без нее.
И вот я узнал, что он будет-таки играть Пушкина. И вышло так, что я открывал и вел пушкин­ский вечер в Доме кино, где они с Коза­ковым читали отрывок из зорин­ской пьесы.
И когда этот маленький лысый человек, актер харак­тер­ного, даже остро­ха­рак­тер­ного плана, уже знаме­нитый и уже Бармалей, — когда он говорил, когда, помогая себе взма­хами вверх-вниз расто­пы­ренной пятерни, читал:
„…Как будто грома грохотанье,
Тяже­ло­звонкое скаканье
По потря­сенной мостовой…» — мне хоте­лось пригнуться, как при порыве силь­ного вихря, и мне каза­лось — все в зале приги­ба­ются. Ведь никто никогда не видел насто­я­щего Пушкина и не слышал, а он был — вот он.
Впрочем, может быть, мне сейчас так кажется; это были, как гово­рится, цветочки. Спек­такль только гото­вился, это было нечто вроде публичной репе­тиции. Он заходил раз или два в редакцию журнала «Вопросы лите­ра­туры», где я тогда работал; в это время он много читал Пушкина и о Пушкине, вел даже записи, набра­сывал мысли. То, чем он делился, было просто, ярко, неожи­данно, а главное — верно и осяза­тельно точно; каза­лось, то ли он всю жизнь положил на изучение Пушкина, то ли у него был какой-то тайный ход туда.
Однажды спросил:
— Скажи, а мог он вот так повернуться?
Сделал два-три небольших шага — комната была маленькая — и, оказав­шись у стенки, как-то вдруг молние­носно, на одной ножке, развер­нулся ко мне — и у меня под воло­сами холод пробежал. Что я сказал, не помню, но и мне, и ему стало ясно: конечно, именно так он и поворачивался…
Через неко­торое время состо­я­лась большая репе­тиция — черновой прогон спек­такля «Медная бабушка» в очень хорошей поста­новке Коза­кова. Народу пустили немного — всего, насколько помню, человек пять­десят, а то и меньше; в основном это были люди свои, из театра, да еще близкие испол­ни­телей, чиновник из Мини­стер­ства куль­туры и четыре специ­а­листа: двое маститых пушки­ни­стов — Т.Г. Цявлов­ская, И.Л. Фейн­берг, знаме­нитый Натан Эйдельман и я, всего несколько лет как всерьез всту­пивший на пушкин­ское поприще.
Прогон шел не на сцене, а в фойе театра, играли без костюмов, с текстами ролей. Без текстов были немногие — может быть, даже только Быков да, кажется, Б.А. Смирнов, заме­ча­тельный артист, вдох­но­венно игравший Жуков­ского (никогда не забуду, как он, в ответ на слова недо­воль­ного Пушкиным Николая I — Влад­лена Давы­дова: «Я понимаю, конечно, что он талант, но…» — храбро ответил: «Он — не талант, Ваше Вели­че­ство!» «А кто же он??» — «Гений, Ваше Вели­че­ство!» — и зажму­рился от собственной отваги).
В гриме и костюме был один Ролан. Веро­ятно, тогда была сделана и фото­графия. После прогона должно было состо­яться закрытое, с участием пред­ста­ви­теля мини­стер­ства, обсуж­дение; все пони­мали, что каса­лось оно прежде всего центральной роли и «пригла­шен­ного» исполнителя.
И вот спек­такль начался.
Среди моих теат­ральных впечат­лений немало весьма давних. Навсегда запомнил я, например, еври­пи­дов­скую «Медею» Н. Охлоп­кова, играв­шуюся в Концертном зале имени Чайков­ского, в сопро­вож­дении гени­альной музыки А. Танеева (оркестр занимал место партера), с удиви­тельной — как оказа­лось — траги­че­ской актрисой Евге­нией Козы­ревой в главной роли, и могу кое-что расска­зать об этом вели­ко­лепном грубо­вато-вели­че­ственном, потря­са­ющем душу зрелище. Помню два выда­ю­щихся спек­такля, которые, на мой взгляд, стали для нашего времени тем, чем была «Прин­цесса Турандот» для своего. «Голый король» Шварца — фейер­верк талантов, находок, юмора, озор­ства, усколь­за­ю­щего из рук цензуры ехид­ства, звездный час театра «Совре­менник» и прежде всего Е. Евстиг­неева, в течение нескольких минут держав­шего зал в полу­об­мо­рочном от хохота состо­янии, когда его Король глядел молча на нас как в вооб­ра­жа­емое зеркало; и еще «Доходное место» — лучший, думаю, спек­такль М. Заха­рова и лучшая роль — Жадов — Андрея Миро­нова, шедевры А. Папа­нова, Г. Менглета, А. Поро­хов­щи­кова… Есть и другие воспо­ми­нания, кото­рыми можно делиться, расска­зывая, что это было, и пока­зывая — как.
А вот как было это… Часто жалею, что не записал, как проис­хо­дило то-то и то-то в моей жизни: подроб­ности выле­тают из головы. А тут и не жалею, чувства этого нет; потому что слов таких не было.
Силясь восста­но­вить хотя бы только посе­тившее меня ощущение счаст­ли­вого смятения и благо­го­вей­ного ужаса, нахожу только один образ: вдохнул в начале, а выдохнул в конце. Или — будто подняло меня, восхи­тило, по-старин­ному говоря, и понесло мощной, веселой, теплой, стре­ми­тельной волной; словно обна­ру­жи­лись за спиною крылья, о которых и понятия не имел. Что расска­зы­вать! Он ходил, смеялся, пил, сердился, спорил с друзьями, ругал власть, объяс­нялся с Жуков­ским, бесе­довал с Вязем­ским, вытя­ги­вался, усталый, на диване, арти­сти­чески нахально хитрил с немцем, кото­рому хотел подо­роже сбаг­рить эту несчастную статую, — и был в каждой клеточке суще­ства гений, гений с головы до ног и каждую секунду, хотя не было в роли (напи­санной, помимо прочего, еще и умно) ничего, призван­ного «пока­зать гения», — все почти сплошной «быт». Но это был быт чело­века, наде­лен­ного немыс­лимым, непред­ста­вимым даром, неслы­ханным умом, одарен­ного беско­нечной, до легко­мыслия, внут­ренней свободой, за которой — бездна в трепет повер­га­ющей сосре­до­то­чен­ности, тайна иного суще­ство­вания; и все это излу­чало такое магне­ти­че­ское обаяние и такую красоту, власть которых знакома только влюбленным.
Как это у него полу­ча­лось, постиг­нуть было совер­шенно невоз­можно. Ни ярких сцени­че­ских приемов, ни остро­умных режис­сер­ских ходов, из тех, что должны «помочь» артисту выра­зить невы­ра­зимое, ни эффектных актер­ских «штучек», имеющих ту же цель, — ничего! Одна сплошная правда.
В этом было что-то нездешнее, мы не пони­мали, где мы; по лицу Татьяны Григо­рьевны, изучавшей Пушкина полвека, лились слезы, семи­де­ся­ти­летний Илья Львович был порой похож на маль­чика, наблю­да­ю­щего кана­то­ходца, в глазах Натана сияло счастье узна­вания, а у меня, наверное, лицо было просто дурацкое: не склонный к мисти­че­скому фанта­зи­ро­ванию и визи­о­нер­ству, я тем не менее почти физи­чески ощущал себя в каком-то другом простран­стве — так летают во сне. Потом сон кончился, зрителей быстро удалили. В небольшой комнате собра­лись вместе с руко­вод­ством театра, пред­ста­ви­телем мини­стер­ства, автором, режис­сером и специ­а­ли­стами ведущие артисты МХАТа — и нача­лось обсуждение.
Ах, в тяжелое поло­жение попал я, вспо­миная. Как играл Ролан Быков — расска­зать не могу, а как это обсуж­дали — не хочу, потому что… тоже не могу. Две мощные армады, словно гоме­ров­ские Симпле­гады — страшные движу­щиеся скалы, что раздав­ли­вают корабли в проливе, — устре­ми­лись с разных сторон на бабочку. С одной — чиновник мини­стер­ский, осна­щенный госу­дар­ственным пони­ма­нием искус­ства театра и значения Пушкина, дробил и плющил превос­ходную пьесу как идейно чуждое сочи­нение, мель­чащее образ поэта и полное вдобавок коварных намеков на поло­жение совет­ского писа­теля. С другой…
А с другой — рину­лись на Ролана (он маялся где-то за стенами) с восхи­ти­тельной пламенной стра­стью и глубокой, искренней убеж­ден­но­стью, словно комсо­мольцы, беспо­койные сердца, артисты театра, овеянные бессмертной славой, недо­ся­га­емые, обожа­емые «великие старики» МХАТа: Тара­сова, Степа­нова, Станицын, Масаль­ский (последние двое даже поки­нули комнату в знак возму­щения — «Нас здесь учат!» — в ответ на какие-то мои слова) и другие. Что и как они гово­рили — пере­дать стес­няюсь да и вспо­ми­нать не хочу: они уничто­жали, они топтали артиста беспо­щадно, без тени сомнения в своей правоте и с явственно ощутимым удоволь­ствием, даже с торже­ством, пове­ли­тельно пресекая робкие возра­жения более молодых; они разоб­ла­чали «немха­тов­скую» манеру его игры, изде­ва­лись над его внеш­но­стью и ростом, они утвер­ждали, что Пушкина должен играть только Олег Стри­женов (артист изуми­тельный, но совсем не для этой роли). И в ответ на мольбы Татьяны Григо­рьевны, в голосе которой, каза­лось, продол­жали дрожать остатки слез, на ее пояс­нения, что Пушкин даже точно такого же роста был и в красавцах блон­динах никогда не числился, они гово­рили, что мы не пони­маем законов театра.
Впрочем, не было тогда, нет и сейчас у меня к ним ни малейших претензий: они вели себя, как дети, выпле­вы­ва­ющие непри­вычную пищу; они не понимали…
А рядом со мной, почти все время молча, страдал ведущий засе­дание главный режиссер театра Олег Нико­ла­евич Ефремов. Судя по всему, он понимал. Но он попал в чрез­вы­чайно трудное поло­жение: ведь в это самое время им гото­ви­лась важнейшая поста­новка, острый, смелый, риско­ванный спек­такль — комедия «Старый Новый год» — и ему никак нельзя было ссориться с началь­ством еще и из-за Пушкина. Тем более — в испол­нении артиста, кото­рого не реко­мен­до­ва­лось зани­мать в «поло­жи­тельных» ролях… Но у меня не было ни сил, ни охоты сочув­ство­вать ему. В общем, все это было ужасно, постыдно, невы­но­симо глупо, нелепо и — мрачно каким-то чудо­вищно скучным мраком. Было чувство ката­строфы и позора, покрыв­шего нас всех, в этом участвовавших.
Спек­такль был закрыт.
Выйдя, мы с Коза­ковым нашли издер­гав­ше­гося Ролана и насколько можно мягко и в общих чертах опове­стили о проис­шедшем. Реакция была довольно скупой, судя по внеш­ности, а что там было внутри, я даже пред­став­лять себе не хотел, самому было тошно. Я просто дога­ды­вался, что у него сегодня произошло несрав­ненное несча­стье, рухнула солнечная мечта, совер­ши­лась, может быть, главная драма всей его твор­че­ской — только ли твор­че­ской? — жизни. А как, в каком накале это было, могу судить лишь косвенно, по разго­вору с Борисом Алек­сан­дро­вичем Смир­новым-Жуков­ским, который сказал: «Я, может быть, всю жизнь жил для того, чтобы сыграть эту роль!» — и заплакал.
Не буду описы­вать, как мы с Быковым и Коза­ковым, медленно осознавая, но все равно еще не до конца, ужас случив­ше­гося, брели по лест­нице вниз, к разде­валке, как вышел уже одетый (была зима) Ефремов, едущий в «Совре­менник» играть в спек­такле, как отозвал Ролана в сторонку и пред­ложил ему, чтобы «спасти» свою роль, играть Пушкина вторым составом (а первым будет Ефремов), — и с каким лицом отошел к нам Ролан, чтобы сказать об этом; все это уже иная, другая реаль­ность, о которой гово­рить — все равно что наблю­дать или расска­зы­вать, как живое и прекрасное суще­ство, какая-нибудь дивная бело­крылая птица, издохнув, начи­нает разла­гаться прямо на твоих глазах.
Из четырех пушки­ни­стов, видевших этот прогон, трое уже умерли: и Фейн­берг, и Цявлов­ская, и Эйдельман. Остался один я.
Этот день — один из самых печальных дней моей жизни. В этот день случи­лась великая беда, не роди­лось луче­зарное событие в русском театре, погибло чудо искусства.
Спек­такль, впрочем, вскоре ожил — правда, очень нена­долго — в другой поста­новке и другом составе; Стри­женов аристо­кра­ти­чески блестяще играл Николая I, а в роли Пушкина был Ефремов. «Старый Новый год» полу­чился очень смешной и имел огромный успех, по спек­таклю впослед­ствии даже фильм сняли, так что все кончи­лось благополучно.
До сих пор, вспо­миная и расска­зывая то, что здесь напи­сано, я испы­тываю беспо­мощную тоску по тому невы­ра­зи­мому чувству полета, захва­ты­ва­ю­щего дух, по простран­ству того счаст­ли­вого, невоз­вра­ти­мого сна. А время идет, и, может быть, нет уже людей, которые прожили и приняли виденное так, как мы, четверо «специ­а­ли­стов». Чудо погибло, и память о нем умирает. Скоро она совсем исчезнет. И, наверное, лишь звуки-слова пушкин­ской роли Ролана Быкова — подобно голосам египет­ских жрецов, застывшим в недрах пира­миды, на стенах гроб­ницы, — оста­нутся на стенах фойе Москов­ского Худо­же­ствен­ного театра.
А больше ничего не оста­нется — только вот эта фотография…

Этот мему­арный очерк написан для сбор­ника «Тайны пушкин­ского слова». Опуб­ли­ко­вано: «Искус­ство кино». - 1999. - № 6)
На фото - Ролан Быков в гриме Пушкина (пробы к спек­таклю МХАТа)