---

Лев Михай­лович Турчин­ский (1933–2022)

Лите­ра­ту­ровед, библио­граф, филолог. Работал в Музее изоб­ра­зи­тельных искусств им. Пушкина (1961–1975) и Госу­дар­ственном лите­ра­турном музее (1975–2013). Главная область научных инте­ресов — русская поэзия XX века. Специ­а­лист по твор­че­ству Марины Цвета­евой. Соста­ви­тель сбор­ника воспо­ми­наний о поэтессе, автор коммен­та­риев к воспо­ми­на­ниям Ариадны Эфрон. Знаме­нитый пере­плётчик самиз­дат­ской лите­ра­туры. В част­ности, распро­странял произ­ве­дения Алек­сандра Введен­ского, Николая Олей­ни­кова, Алек­сандра Галича и др. Более 40 лет рабо­тает над полным указа­телем произ­ве­дений русских поэтов XX века, который содержит библио­гра­фи­че­ские описания более 100 000 стихо­творных сбор­ников. Автор ставших клас­си­че­скими спра­воч­ников «Русские поэты XX века. Мате­риалы к библио­графии», «Русская поэзия XX века. 1961–1991», «Русская поэзия ХХ века. 1992–2000». Выявил и ввёл в научный обиход целый ряд прежде неиз­вестных руко­писных книг, а также книг, сохра­нив­шихся в един­ственном экземпляре.
Научные инте­ресы: библио­графия русской поэзии, биография поэтов XX века, жизнь и твор­че­ство Марины Цвета­евой, поэзия Сереб­ря­ного века.

 

О библио­графии

Библио­графия нужна для изучения лите­ра­туры. Тут ведь неважно, Блок это или Пупкин. Мы не апте­кари, чтобы взве­ши­вать и судить, кто больше, кто меньше. Нет, все должны быть одина­ковы. И только тогда скла­ды­ва­ется общая картина русской поэзии. Расста­новка по вели­чине со временем меня­ется, а библио­графия оста­ётся. Я, например, застал время, когда Ахма­това, Пастернак еще были живы, и вы не пред­став­ляете, как их, ныне клас­сиков, при жизни третировали.

Чего только о них не писали… Или вот стихи Мандель­штама, Цвета­евой — в 1950-е они ходили только в пере­пе­чатках, а сегодня их можно купить в любом книжном мага­зине… Библио­графия просве­чи­вает историю лите­ра­туры под таким углом, который не зависит от эпохи и нашего отно­шения. Вот для вас, наверное, Брод­ский выда­ю­щийся поэт, а для библио­графии Брод­ский обычный. «Такой выше, такой ниже» — для библио­графии этого не суще­ствует, для неё суще­ствует книга, которая даёт пред­став­ление о времени и о поэте.

О детстве

Все нача­лось с детства, которое пришлось на войну. В Нижнем Новго­роде, где я родился, книг и книжных почти не было. Но я очень любил читать, и, затерев до дыр семейный одно­томник Пушкина, в котором тогда еще не все понимал, я стал читать и соби­рать детские книжки, которые тогда прода­ва­лись в киосках «Союз­пе­чати». Это были совет­ские иллю­стри­ро­ванные книги со стихами, вроде «Кота Проши», «Четверти кило­грамма» Конча­лов­ской — я до сих пор помню строки оттуда. Они тогда стоили дёшево — от пяти до двадцати копеек. Карманную мелочь от мамы я тратил на эти книжки. И к концу войны у меня собра­лась первая коллекция. Собирал я ее не столько для себя, сколько для младших сестёр Люси и Веры, и давал сёстрам и их друзьям, которые прихо­дили в гости. Я бы теперь многое отдал, чтобы полу­чить эти книжки. Они бы мне и для библио­графии приго­ди­лись. Детские книги вообще исче­зают — их же читают дети, рвут… Чтобы детская книга дожила до нашего времени, особенно с тех пор, должно случиться чудо.

О роди­телях

Отец был сапож­ником, мать — порт­ниха, она зани­ма­лась хозяй­ством. Папа погиб в соро­ковом году на Финской войне. Это было ужасно. Помню, в школе во время войны учитель сказал: «Ребята, встаньте, у кого отцы погибли в Великой Отече­ственной войне». Все встают. Я тоже встал. Он говорит: «А вы что? Когда погиб ваш отец?» — «В соро­ковом». — «Сади­тесь, это не Великая Отече­ственная война». Вот так вот… Не Великая так не Великая, а погиб-то всё равно… Его, сапож­ника, призвали, без подго­товки сразу бросили на фронт, дали винтовку в руки — иди стреляй. За неделю до офици­аль­ного пере­мирия с Финлян­дией нам пришло письмо о его смерти.

О сооб­ще­стве книжников

Я ушёл из школы из вось­мого класса — мне там очень не нрави­лось. Я обожал читать приклю­чен­че­ские романы — Жюля Верна, Фени­мора Купера, Пьера Бенуа, Густава Эмара, Луи Жаколио — и начал их соби­рать. Особенно любил доре­во­лю­ци­онные издания, но денег на них не было. Поэтому по-насто­я­щему соби­рать я смог только с 1951 года, когда поступил на работу. Времена в начале 1950-х были страшно анти­се­мит­ские, евреев никуда не брали. Един­ственное место, куда я смог устро­иться, поты­кав­шись везде, — учеником в пере­плётную артель, и через полгода стал пере­плёт­чиком. Тогда у меня появи­лись свои деньги. Во время обеда я ходил гулять и любил заха­жи­вать на книжный развал перед Москов­ским вокзалом и в един­ственный буки­ни­сти­че­ский Горь­кого на другой стороне Оки. Помню, с первой зарплаты купил сборник стихов Дмитрия Минаева. И посте­пенно, помимо приклю­чен­че­ских романов, увлёкся соби­ра­нием книг поэзии. Как-то в нашем един­ственном буки­ни­сти­че­ском купил большой синий одно­томник Блока — и был раздавлен Блоком. Полюбил все, что он писал, и стал соби­рать все его издания, которые мог найти.

Каждый день после работы я ходил в буки­ни­сти­че­ский — ведь днём кто-то мог сдать хорошие книги вышед­шему из лагерей после XX съезда приём­щику Михаилу Марко­вичу. Я знал всех, кто туда ходил, со многими мы подру­жи­лись, и у нас сложи­лось сооб­ще­ство друзей-книж­ников: художник Лева Вино­градов, адвокат Вадим Сесла­вин­ский, рабочий Лёня Безруков, судья Михаил Беспалов, сын извест­ного совет­ского писа­теля Артёма Весё­лого, расстре­лян­ного в 1938-м, Лева Бори­севич. Позже к нашей компании присо­еди­нился поэт Юра Адри­анов. Я так дружил с продав­цами, что однажды меня даже пустили разби­рать книжные завалы на складе. Там я нашёл четвёртое издание «Двена­дцати» Блока с иллю­стра­цией Зами­райло на обложке — она есть у меня до сих пор.

В этом же книжном я встретил свою будущую жену Зину Рудницкую. Дело было так. У мест­ного буки­ниста Богда­нова я купил сборник Гуми­лёва «Огненный столп» — пере­пле­тённый  , но зато лучший у Гуми­лёва. После этого пытался разыс­кать другие книги Гуми­лёва, но их нигде не было. Гумилёв ведь был тогда под запретом — его не пере­из­да­вали, и даже упоми­нать его в печати было нельзя. Как-то Зина, пере­ехавшая по распре­де­лению из Москвы рабо­тать инже­нером на Горь­ков­ский завод шампан­ских вин, зашла в буки­ни­сти­че­ский и спро­сила: «Есть ли у вас Гумилёв?» А я неза­долго до этого тоже спра­шивал Михаила Марко­вича о Гуми­лёве, и он показал Зине на меня: «Вы спра­ши­ваете Гуми­лёва, он спра­ши­вает Гуми­лёва — спра­ши­вайте друг у друга». Так мы и позна­ко­ми­лись. И в том же году поже­ни­лись. А еще через год, в 1961-м, пере­ехали в Москву. Там мне помогли друзья, и я устро­ился в Пушкин­ский музей переплётчиком.

Об увле­чении библиографией

Библио­гра­фией я заин­те­ре­со­вался, когда в конце 1950-х мне в руки попала книжка «100 поэтов» Гусмана с крат­кими лите­ра­тур­ными биогра­фиями. В ней в конце была прило­жена библио­графия. А вскоре я увидел анто­логию «Русская поэзия XX века» Ежова и Шаму­рина (1925): она открыла мне стихи многих заме­ча­тельных поэтов, и библио­графия в ней была подробнее. Опираясь на эти библио­графии, я стал соби­рать марги­нальные книжки — редкие книги, книги, которые выхо­дили малыми тира­жами, которые уничто­жа­лись совет­ской властью или просто были утеряны. Так я собирал-собирал, а потом в 1966 году вышла книжка Тара­сен­кова «Русские поэты XX века». Он был известным критиком и собрал уникальную библио­теку поэзии. Выход его библио­графии русской поэзии стал огромным собы­тием для книж­ного мира: на тот момент она была наиболее полной.

Библио­графия Тара­сен­кова вышла спустя десять лет после его смерти благо­даря исклю­чи­тель­ному упор­ству его вдовы Марии Иоси­фовны Белкиной — книга не один год лежала в изда­тель­стве, которое боялось ее выпу­стить из-за упоми­наний изданий запре­щён­ного в то время Гуми­лёва. А Мария Иоси­фовна была железная женщина: у Тара­сен­кова было полное собрание книг Гуми­лёва, и она наста­и­вала на том, чтобы все они вошли в библио­графию. Цензура не хотела пропус­кать. Но Мария Иоси­фовна сказала: нет, Гумилёв должен быть в библио­графии. Воевала с цензо­рами, куда-то бегала, боро­лась… И доби­лась: библио­графия вышла с полным Гуми­лёвым. А вот, например, уже после делали книгу о библио­теке Роза­нова и, хотя у Роза­нова тоже было полное собрание Гуми­лёва, из неё Гуми­лёва выки­нули: воевать за него было некому.

Я изму­солил эту книгу вдоль и поперёк: она служила мне путе­во­ди­телем по поэти­че­ским книгам, которые я собирал. Но, поскольку Тара­сенков рано умер — ему было всего 46, — он далеко не все сумел найти. И часто я наты­кался на книги, которых в ней не было. Более того, из-за поли­ти­че­ской конъ­юнк­туры в книге Тара­сен­кова полно­стью отсут­ствовал тамиздат  — ни одной изданной за рубежом книги русской поэзии. И я стал для себя состав­лять библио­гра­фи­че­ские карточки тех книг, которых в ней не было.

Много лет спустя, узнав об этом, Мария Иоси­фовна, с которой мы долго и тесно дружили, подбила меня продол­жить дело Тара­сен­кова и пере­дала мне дези­де­рату  и нара­ботки мужа. Изна­чально я хотел издать книжку допол­нений к библио­графии Тара­сен­кова, но посте­пенно я нашёл многое, чего у него не было, и в конце 1980-х выступил на Всесо­юзной конфе­ренции по проблемам книго­ве­дения с докладом «Нет у Тара­сен­кова». Чуть позже одно­именную мою статью напе­ча­тали в двух номерах заме­ча­тель­ного библио­гра­фи­че­ского журнала De Visu, который издавал Алек­сандр Галушкин.

О первых книгах

 С Сашей Галуш­киным мы позна­ко­ми­лись, когда он делал двух­томник «Лите­ра­турная жизнь России 1920-х годов» и я чем-то ему помогал через музейную библио­теку. Когда он узнал, что я соби­раюсь издать книгу, он поре­ко­мен­довал меня руко­во­ди­телю изда­тель­ства «Языки русской куль­туры» Алексею Коше­леву. Он и издал в 2004 году первый боль­шущий том — «Русские поэты XX века. 1900–1955. Мате­риалы для библио­графии». Когда он вышел — через 50 лет после работы Тара­сен­кова, — весь тираж раску­пили в два месяца, ведь никакой другой библио­графии за это время не выхо­дило. Но я был недо­волен: мы поспе­шили с выпуском книжки, и там еще не все было найдено. Тогда Кошелев сказал мне: «Давайте еще». И я подго­товил второе издание, добавив неопи­санные книги и расширив период библио­графии до 1960 года, — оно вышло в 2007-м под загла­вием «Русские поэты XX века. Мате­риалы для библио­графии». Но библио­графия — такое занятие, у кото­рого не может быть конца. Никогда нельзя гаран­ти­ро­вать, что библио­графия абсо­лютно полная и больше никакая неиз­вестная книга не отыщется. Так, по ходу работы над второй книгой, посвя­щённой уже 1961–1990 годам, нашлось еще столько неиз­вестных прежде поэти­че­ских книг Сереб­ря­ного века, что пришлось выпу­стить книгу допол­нений ко второму изданию первой библиографии

Четыре ключевые библио­графии русской поэзии XX века

Вскоре после выхода второго издания мой друг, филолог и изда­тель Алек­сандр Соболев, пред­ложил мне издать библио­графию поэзии с 1961-го по 1990-й. Я собирал поэти­че­ские книги этого периода уже давно — с начала 1960-х, когда они стоили очень дёшево, 10–12 копеек. И начал описы­вать эти издания еще во время работы над первой книгой. Так, в 2016 году в изда­тель­стве «Трутень» вышла третья моя книга — «Русская поэзия XX века. 1961–1991. Библио­гра­фи­че­ский спра­вочник». Теперь я собираю мате­риал по послед­нему деся­ти­летию XX века, и с этим пери­одом рабо­тать труднее всего.

О библио­теках, буки­ни­сти­че­ских и аукционах

Я облазил все библио­теки. Ни одной библио­теки в Москве нет, где бы я не был. Поскольку к тому времени я уже работал в Лите­ра­турном музее, меня допус­кали в храни­лища, где стояли неразо­бранные книги. Я садился за книги, описывал все, что находил, а потом приходил домой и вносил в библио­графию. Библио­графия — ужасно кропот­ливый процесс. Ведь ключевой принцип в библио­графии — это de visu: очень важно, чтобы библио­граф сам видел глазами книгу, которую описы­вает. Но, к сожа­лению, это не всегда возможно. Многих книг нет. Но, к счастью, иногда случа­ются находки. Так, из газеты 1917 года я узнал про книгу Евгения Венского «Конец Касьяна Кама­рин­ского», которую с тех пор никто из книж­ников не видел. Но долго нигде не мог ее найти. В Ленинке нет, нигде нет. Ездил в Салты­ков­скую библио­теку, и там тоже не было, но как-то поехал туда еще раз и нашёл ее в отделе руко­писей. А почему ее нигде нет? Оказы­ва­ется, эта книжка Венского, вышедшая нака­нуне Октябрь­ской рево­люции, воспе­вала Февраль­скую рево­люцию. Вот поэтому ее отовсюду изымали, из всех библиотек, уничто­жили тираж.

А кроме библиотек, я был завсе­гда­таем всех буки­ни­сти­че­ских мага­зинов и аукци­онов. Например, другую книжку Венского, «О рыбаке и рыбке», я купил на аукционе, где все книжки прода­ва­лись за тысячу рублей. В основном там были никакие книги, но там прода­ва­лась «О рыбаке и рыбке», без выходных данных: ни года нет, ничего на ней нет. И ни одна библио­графия до этого ее не описы­вала. А книжка эта действи­тельно редкая: она была издана в Ростове дени­кин­ским изда­тель­ством ОСВАГ и, конечно, потом уничто­жа­лась как «белая лите­ра­тура». И непо­нятно даже, что ценнее: книга с редким авто­графом или вот такая книжка, которая вообще мало где существует.

Ну и, конечно, без помощи коллег и друзей ничего бы не полу­чи­лось. Мне все помо­гали с библио­гра­фией, указывая на редкие книги, которых в ней еще не было, и особенно много помо­гали друзья-книж­ники и фило­логи: Вадим Козовой, Габриэль Суперфин, Роман Тименчик, Алек­сандр Соболев…

О черном рынке Москвы 1960-х годов

Вскоре после моего приезда в Москву я хорошо освоил черный рынок книг, стал там своим: знал всех книж­ников, всех «холод­ников». Часто покупал у них книги, менял и продавал свои. Сначала основной торг шёл перед буки­ни­сти­че­ским в начале улицы Горь­кого, прямо там, где «Наци­о­наль». Потом, когда книжный снесли для стро­и­тель­ства гости­ницы, книж­ники стали соби­раться у «Акаде­мкниги» на углу Горь­кого и Камер­гер­ского пере­улка, но вскоре «Акаде­мкнигу» пере­несли, и черный рынок пере­ехал к 14-му книж­ному мага­зину, это тоже было на Камер­гер­ском, рядом с МХАТом. Там и соби­ра­лись книж­ники, чтобы общаться и обме­ни­ваться книгами, и стукачи, и сотруд­ники КГБ. Тогда это все было неле­гально, и власти с этим боро­лись. Несколько раз меня задер­жи­вала милиция — на выходе из мага­зина и рядом с ним, где обме­ни­ва­лись книгами на улице, но, поскольку в те разы я покупал совет­ские книги, меня отпус­кали. Помню, как меня оста­но­вили, потре­бо­вали пока­зать купленную книгу, а я достаю «Третий снег» Евту­шенко с авто­графом Пастер­наку. Ну, что им было делать? Евту­шенко же свободно прода­вался в мага­зинах. Отпустили.

Все изме­ни­лось, когда вышел «Архи­пелаг ГУЛАГ». Тамиз­дат­ский «Архи­пелаг» ходил по рукам, и даже такой анекдот суще­ствовал: человек приходит и спра­ши­вает «Остров сокровищ», а ему приносят «Архи­пелаг ГУЛАГ». За черный книжный рынок всерьёз взялся КГБ. Многих поса­дили. В том числе и двух моих знакомых — поэта-пере­вод­чика Алек­сандра Флешина и Володю — в книжной среде не знали его фамилии и звали Беге­мотом за солид­ность и огромный рост, он работал на скорой помощи. Беге­мота я больше никогда не видел. Хороший был человек. А Сашка Флешин лет через пять вернулся и рассказал, что его судили по двум статьям — за спеку­ляцию и за антисоветчину.

Ко мне еще особенное внимание было, поскольку я в Пушкин­ском музее работал. А там у нас все время бывали иностранцы, и поэтому был особый контроль. Была даже специ­альная комната, где сидели работ­ники КГБ. За всеми следили, все теле­фоны прослу­ши­ва­лись — все было на виду, никуда не спря­чешься. Меня вызы­вали, когда поса­дили Габриэля Супер­фина, когда в 1965 году у нас в Пушкин­ском украли картину «Святой Лука» (про это даже фильм потом сняли)… Много раз меня таскали в КГБ на допросы — выяс­нить, что за книги я пере­плетаю. А я cотни книг пере­плёл, всего не упом­нишь. C точки зрения совет­ской власти, «крамоль­ными» были «Несвое­вре­менные мысли» Горь­кого, «Тьма в полдень» Артура Кёстлера, стихи Осипа Мандель­штама, Иосифа Брод­ского, рассказы Варлама Шала­мова, «Николай Нико­ла­евич» Юза Алеш­ков­ского, «Август Четыр­на­дца­того» Солже­ни­цына, «Москва — Петушки» Венечки Ерофеева…

Раз десять я был на допросах на Лубянке. Как-то для дирек­тора мебель­ного мага­зина (он коллек­ци­о­ни­ровал картины и книги) пере­плетал «Несвое­вре­менные мысли» Горь­кого, и тогда меня опять вызвали. Спро­сили, пере­плетал ли я эту книгу, а я в ответ: «А что, Горь­кого пере­пле­тать нельзя? Великий совет­ский писа­тель у вас тоже анти­со­вет­ский?» Ну, тут они заглохли и отпустили.

Об обыске

Видимо, на черном рынке, где меня все знали, я уже намо­золил глаза не только друзьям, но и стукачам, и кагэб­эш­никам. И в феврале 1974-го ко мне утром на работу в мастер­скую пришли с обыском: лейте­нант КГБ, четверо его подчи­нённых и два сотруд­ника нашего музея — их назна­чили поня­тыми. У меня на столе как раз лежал номер недавно начав­шего выхо­дить париж­ского журнала «Конти­нент». Они обра­до­ва­лись находке, сразу позво­нили на Лубянку, куда меня и повезли после обыска.

В это же время с обыском пришли и домой. Дома была только моя деся­ти­летняя дочь Ася. При ней они раску­ро­чили всю квар­тиру и пере­рыли все мои книги. Ася расска­зы­вала, что лейте­нант, который проводил обыск, увидел у меня на стене портрет Мандель­штама и несколько раз спра­шивал Асю: «Это Галич? Это Галич?» Ася даже украдкой спря­тала дово­енную книжку Юрия Галича (хотя это был не тот Галич, кото­рого имел в виду лейте­нант) и свою детскую Библию, чтобы их не увидели. Но лейте­нант это заметил и потом, когда меня допра­ши­вали, говорил: «У вас даже дочка такая-растакая, она тоже прячет книжки».

Пере­рыли всю библио­теку, но ничего чисто анти­со­вет­ского у меня не нашли (потому что я инте­ре­со­вался одной поэзией) — только «Конти­нент» на работе. Все мои самиз­дат­ские пере­пе­чатки и книжки, вышедшие «там», забрали: «Флаги» Бориса Поплав­ского, «Тень и тело» Анны Присма­новой, много всего… Оста­вили только то, что не опознали как тамиздат — например, марсель­ские книги Бориса Божнева, которые он сам печатал, не указывая место издания. Еще понятые тайком украли впервые без купюр офици­ально изданную «Мастера и Марга­риту». Вообще, это было распро­стра­нено: часто при обысках у книж­ников понятые воро­вали книги.

Кстати говоря, неко­торые из изъятых книг я покупал в госу­дар­ственных буки­ни­сти­че­ских. У нас же тоже такой пара­докс был: в мага­зине купить было можно, а дома держать — нельзя. Так же, как прежде с Гуми­лёвым: его нельзя было даже назы­вать в печати, это строго реза­лось и выки­ды­ва­лось, а в книжной лавке купить — пожа­луйста. И изъятые у меня книжки я потом уже встречал в магазине.

Когда меня с работы привезли на Лубянку, часа на четыре оста­вили одного в комнате, а потом вызвали на допрос. Поздно вечером меня отпу­стили. И потом целую неделю каждое утро вызы­вали на допросы по полдня. К счастью, потом меня все-таки отпустили.

Об уволь­нении

Меня много раз преду­пре­ждала директор Пушкин­ского Анто­нова и снова потре­бо­вала, чтобы я не таскал в музей анти­со­вет­скую лите­ра­туру. Ну какая анти­со­вет­ская, это же поэзия… Но у них все тогда было «анти­со­вет­ское». С одной стороны, она либе­ралка была и, когда Игоря Голом­штока судили за связь с Синяв­ским, взяла его на работу. Но она не хотела, чтобы в музее были анти­со­вет­ские книги, и уж тем более машинописи.

После обыска и допросов за мной следили плотнее. Ведь я тогда общался не только с учёными-фило­ло­гами, но и был во всех дисси­дент­ских компа­ниях. Дружил с Влади­миром Кормером, Вадимом Бори­совым, Влади­миром Гершуни, отцом Алек­сан­дром Менем, виделся с Алек­сан­дром Галичем, Юликом Кимом. Это были уже не книж­ники, а более дисси­дент­ская, с точки зрения КГБ, компания.

И как-то мне позво­нили из КГБ и вызвали на встречу — пред­ло­жили быть стукачом. Мол, вы обща­е­тесь там со всякими. А я действи­тельно общался со многими. Вот, что они говорят? Так я им сказал, что я стукачом быть не хочу и не буду, и они ушли. А на следу­ющий день ко мне на работу снова пришли с обыском. Ключи я сдавал охране, и открыть мою мастер­скую ничего не стоило. Они знали, что искать: на днях знакомый попросил меня пере­плести руко­писный самиз­дат­ский журнал «Евреи в СССР». Я его даже не читал, это была просто халтура — так я зара­ба­тывал деньги на книги. Нака­нуне я пере­плёл три экзем­пляра и положил под пресс, чтобы клей высох. Они точно знали, что им нужно, и забрали только этот журнал.

На этом и кончи­лась моя работа в Пушкин­ском музее. Я сам виноват — директор не раз меня преду­пре­ждала. Но я не унимался потому, что, во-первых, хотя сам не был никаким дисси­дентом, со многими был знаком, во-вторых же, очень любил читать, а запретный плод всегда слаще. Ну и друзей было полно, которые просили пере­пле­тать руко­писи, в том числе неле­гальные. Меня выперли, и это, конечно, было счастье. Потому что там был драко­нов­ский режим. Запре­щали приво­дить людей — а как не приво­дить, когда пол-Москвы ходили смот­реть на выставки, которые там устра­и­ва­лись. Друзья прихо­дили ко мне сбоку, просили провести, я проводил, и мне за это попа­дало. После того как меня выту­рили из Пушкин­ского, я устро­ился худож­ником-офор­ми­телем в Госу­дар­ственный лите­ра­турный музей. Никаких иностранцев там уже не было, и КГБ наконец оставил меня в покое.

Об удиви­тельных находках

Мне посчаст­ли­ви­лось подер­жать в руках много удиви­тельных и уникальных книг. Расскажу несколько историй. От Эмиля Казан­джана мне доста­лась книжка Воло­шина «Иверни» с авто­графом Бунину. Волошин подарил ее Бунину, а Бунин читал и исчёркал: это плохо, это ужас! И до поло­вины дочитал с такими крити­че­скими помет­ками. Или вот у меня была един­ственная книга стихов Андрея Плато­нова «Голубая глубина» с авто­графом редак­тору. Это, наверное, самая редкая книга Плато­нова. Жаль, что ее у меня утащили. Была у меня и харь­ков­ская книга Тихона Чури­лина с авто­графом Вели­миру Хлеб­ни­кову 1918 года, которая вышла тиражом всего 150 экзем­пляров. Мне лично очень дорога книга Марины Цвета­евой «Разлука», которую она пода­рила Пастер­наку, не только надписав «Борису Пастер­наку — на встречу!» на титуле, но и оставив авто­граф стихо­тво­рения «Слова на сон» на последней стра­нице с пометкой «после Сестры моей Жизни».

Помню, детскую книжку Мандель­штама «Кухня» я поменял у покой­ного париж­ского буки­ниста Андрея Савина на един­ственную прижиз­ненную книгу Бориса Поплав­ского «Флаги» с авто­графом (преды­дущие «Флаги» у меня изъяли при обыске в 1974-м). А потом мы с ним еще раз поме­ня­лись, и я отдал ему бесценную руко­писную книжку Кручёных за то, что он достал для меня книгу убитой немцами в Париже Ариадны Скря­биной (дочери компо­зи­тора). От Лени Черт­кова, с которым я позна­ко­мился в 1962-м после его выхода из тюрьмы, где он сидел пять лет, попала ко мне един­ственная книга Василия Кома­ров­ского «Первая пристань» с авто­графом Ивану Тхор­жев­скому — заме­ча­тельная книга. Лёня пред­лагал еще купить «Осенний сон» Елены Гуро с авто­графом, за 5 рублей, но у меня не было таких денег. Очень сейчас жалею, что у меня нет ее автографа.

Худож­ница Клавдия Лаврова, падче­рица поэта Сокола, пода­рила мне редчайшую книгу «Запретная поэма» (1926) врача-гине­ко­лога Григория Ширмана с авто­графом Соколу. Сейчас этого автора почти никто не знает: в 20-е годы у него вышло штук семь книг, а потом его поса­дили, выпу­стили и снова поса­дили. Изда­тель схитрил и в выходных данных вместо Москвы, где книга на самом деле вышла, поставил Лейпциг, чтобы не пода­вать книгу в Гослит, где ее могли запре­тить за порно­гра­фи­че­ское описание: в ней Ширман воспе­вает мужские и женские половые органы. К сожа­лению, и эту книгу у меня украли. Кстати, также и Кузмин за несколько лет до этого указал в своих «Зана­ве­шенных картинках» (1920) городом издания Амстердам, хотя книга вышла в Санкт-Петербурге.

О коллекции книг

Моя основная коллекция — книги мало­из­вестных поэтов Сереб­ря­ного века. Эти книги я собирал и собираю всю жизнь. Из этого, собственно, и возникла моя первая библио­графия. Собирал я и поэтов-совре­мен­ников, и эта коллекция стала основой второй библио­графии поэзии за 1961–1991 годы.

Первую мою книгу Цвета­евой — «Царь-девицу» — я еще в Нижнем Новго­роде купил. Когда я устро­ился рабо­тать рестав­ра­тором книги в Пушкин­ский музей, пере­плёт­ного отдела еще не было, и формально меня припи­сали к архиву, которым ведала заме­ча­тельная женщина Алек­сандра Андре­евна Демская. Наш музей основал Иван Цветаев, и она соби­рала мате­риалы про всю его семью, и про Марину Ивановну тоже. Она меня и позна­ко­мила с Анаста­сией Ивановной , которая тогда уже верну­лась из своей ссылки. Поскольку я дружил с Анаста­сией Ивановной, работал в музее, осно­ванном ее отцом, и мне очень нрави­лась ее проза, я стал соби­рать Цветаеву. И собрал все, что было можно, — все ее прижиз­ненные книги стихов, альма­нахи, в которых она публи­ко­ва­лась, иссле­до­вания. Цветаеву же после эмиграции не пере­из­да­вали, упоми­нать ее было нельзя — ее вычёр­ки­вали из истории лите­ра­туры. В 1930-е годы поэта Георгия Обол­дуева сослали в Карелию просто за то, что он вслух в компании прочитал ее стихи.

Первую книгу Цвета­евой после ее отъезда гото­вила к выходу в 1957 году Ариадна Серге­евна , а преди­словие писал Эрен­бург, но тут на Эрен­бурга начали напа­дать (фелье­тоны в «Кроко­диле» и другие газеты), и книжку зару­били. Но отте­пель (кстати, это слово пришло в обиход как раз из названия повести Эрен­бурга) продол­жа­лась, усилиями Тара­сен­кова ее стихи напе­ча­тали в сбор­нике «День поэзии», потом в «Тарус­ских стра­ницах» появи­лась проза, и только в 1961 году Гослит наконец издал ее «Избранное». До этого, несмотря на негласный запрет Цвета­евой, обычные ее книжки иногда можно было встре­тить в буки­ни­сти­че­ских лавках. Но вот вышедших там — «После России», допу­стим, или «Ремесло», или «Проза», которая вышла в Изда­тель­стве Чехова в Нью-Йорке — этого всего не было в мага­зинах, надо было поку­пать у «холодных» букинистов.

Так я позна­ко­мился с молодым парнем Валей, он жил с женой в жуткой халупе за городом. В этой халупе был книжный шкаф, в котором можно было найти многое, чего не было в мага­зинах. Он и нашёл мне париж­скую «После России». Это дорого, конечно, было, но, поскольку у меня было еще много книг из Нижнего, я многое продал… Продал даже брок­гау­зов­ского Пушкина в шести томах. Обычно он в пяти, а у меня был еще и редкий шестой. Все продал и купил.

Помню, когда мне грозил обыск, я отдал нью-йорк­скую «Прозу» Цвета­евой, которую очень любил, знакомой. Она тоже пере­дала ее знакомой — и так далее. Конечно, ее все читали (еще бы — почему бы не читать, когда к тебе такая книга попа­дает?) и вернули в страшно потрё­панном виде, даже обложки отстали от переплёта.

Сегодня коллек­ци­о­ни­ро­вать старые книги стало безумно дорого. Если в 1960–80-е годы в буки­ни­сти­че­ских мага­зинах можно было купить хорошие книги начала века за 1–3 рубля, то сегодня они стоят десятки и сотни тысяч. Поэтому мой совет: руко­вод­ствуй­тесь вкусом, соби­райте совре­менные книги, которые вам нравятся, коллек­ци­о­ни­руйте тех, кто сегодня неиз­ве­стен и недо­оценён. И не забы­вайте брать автографы.

«Arzamas»

---