---

Основное сражение Шеле­пина, ради кото­рого он готов был промол­чать в ЦК и выжи­дать на пленуме было теперь как раз за границей в Западной и Восточной Европе, но главное – в Западной, а в особен­ности – в Париже.

О майском восстании 1968 года в Париже, конечно, не могут забыть, но пред­по­чи­тают поменьше писать во Франции. В Совет­ском Союзе, который к этому имел непо­сред­ственное отно­шение были лишь считанные люди, пони­мавшие его значение, между тем именно там и именно тогда реша­лась судьба не только Европы, но и всего мира. Собственно говоря, Париж всегда, даже до рево­люции очень привлекал боль­ше­виков. Именно под Парижем – в Лонжюмо была известная партийная школа, созданная Лениным. Во Франции, есте­ственно, было немало сторон­ников Октябрь­ской рево­люции и фран­цуз­ское пред­ста­ви­тель­ство в Комин­терне было самым много­чис­ленным. После ката­стро­фи­че­ской для всей Европы Мировой войны, а потом в усло­виях эконо­ми­че­ского кризиса росло влияние «симпо­ти­зантов» комму­ни­сти­че­ской России. Сенатор Эдуард Эррио был едва ли не первым евро­пей­ским поли­тиком, кого удалось зама­нить в Москву, но он не был един­ственным во фран­цуз­ском обще­стве, чему, есте­ственно, активно помо­гала совет­ская агентура.

Но одно­вре­менно Париж стал центром и русской поли­ти­че­ской эмиграции и очень скоро главное внимание НКВД и Комин­терна пере­клю­чи­лось (и вполне успешно) на борьбу с русскими. Доста­точно вспом­нить не совсем ясную смерть гене­рала Вран­геля, убий­ство гене­рала Куте­пова и похи­щение гене­рала Миллера – руко­во­ди­телей Русского обще­во­ин­ского союза.

Но к началу Второй мировой войны и в ее ходе очень многое изме­ни­лось поскольку Сталин, готовя войну, в одина­ковой степени не доверял фран­цуз­ским комму­ни­стам, как он не доверял и совет­ским, не доверял сотруд­никам НКВД и Комин­терна, рабо­тавшим во Франции, как он не доверял и рабо­тавшим в Москве – и те, и другие были почти пого­ловно расстре­ляны. Сталину нужны были люди, не размыш­ля­ющие о призрачных комму­ни­сти­че­ских идеалах, а беспре­ко­словные и ни о чем не заду­мы­ва­ю­щиеся испол­ни­тели. Во Франции к тому же у комму­ни­стов и симпа­ти­зантов возникла новая проблема: Гитлер начал войну и захватил почти всю Францию, но Совет­ский Союз был союз­ником Германии, а потому все комму­нисты полу­чили приказ – помо­гать немецким войскам. В резуль­тате неко­торое коли­че­ство откро­венных агентов НКВД было выслано в начале войны в Совет­ский Союз. Есте­ственно, все они здесь были тоже расстре­ляны, кроме Алексея Эйснера¹. Но через два года нача­лась уже не II мировая, а отече­ственная война, комму­нисты полу­чили приказ бороться с немцами и благо­даря своей много­чис­лен­ности соста­вили суще­ственную часть движения сопро­тив­ления. Кроме них по понятным причинам там было много евреев, русских из СССР, выве­зенных на работу в Германию и сбежавших оттуда, и неко­торые русские эмигранты – к примеру мать Мария Оболен­ская, Вильде и другие. Но, скажем, Мереж­ков­ский и Гиппиус поддер­жи­вали скорее Муссо­лини, Нина Бербе­рова в стихо­тво­рении славила Гитлера, генерал Деникин пытался остаться в стране и от комму­ни­стов, и от фаши­стов. Впрочем, Сталина раздроб­ленная и очень ослаб­ленная русская эмиграция уже инте­ре­со­вала гораздо меньше. Тогда и нача­лась та игра с респуб­ликой Фран­цией апофе­озом которой и стало Майское восстание.

Во время войны, есте­ственно, для Сталина были важны все силы, высту­павшие против немцев, отвле­кавшие немецкие силы с восточ­ного фронта. Но не со всеми возможно было дого­во­риться. Хотя в Совет­ском Союзе и была из уцелевших поляков сфор­ми­ро­вана дивизия гене­рала Андерса, но ее пришлось пере­пра­вить из СССР, премьер поль­ского прави­тель­ства в Лондоне Мико­лайчик после того, как немцы пред­ста­вили между­на­родной комиссии трупы поляков, расстре­лянных в Катыни, пытался полу­чить списки погибших и даже требовал объяс­нений у Сталина, но потом странным образом сам погиб.

Черчилль, для кото­рого восточный фронт был важнее расстре­лянных поляков, Мико­лай­чика не очень поддер­живал, а в Москве хорошо знали, что в Катыни была лишь небольшая часть расстре­лянных поляков, был еще Осташков, да и много­чис­ленные расстрелы поляков только за то, что они поляки по всему Совет­скому Союзу, так что хотя неожи­данная, а возможно тщательно орга­ни­зо­ванная авиа­ка­та­строфа хотя и изба­вила Москву от Мико­лай­чика, но и с остав­шимся поль­ским прави­тель­ством дого­во­риться было невозможно.

Совсем другое дело было с гене­ралом де Голлем. Дело было не в том, что «сража­ю­щаяся Франция» отвле­кала небольшую часть немецких сил, а в Африке на восточном фронте воевала имевшая чисто симво­ли­че­ское значение фран­цуз­ская эскад­рилья «Нормандия-Неман». Сами претензии гене­рала были полно­стью и блестяще исполь­зо­ваны Сталиным и это, возможно, един­ственная в его жизни дипло­ма­ти­че­ская победа. Генерал де- Голль не только наста­ивал на том, что он един­ственный руко­во­ди­тель борьбы фран­цузов с немецкой окку­па­цией, не только претен­довал, после победы союз­ников над Герма­нией, на руко­во­дящую роль во Франции. Но он пытался утвер­дить в Англии и США пред­став­ление о том, что он и его отряды, и прави­тель­ство в Алжире – это и есть вся Франция. Между тем частью окку­пи­ро­ванная после капи­ту­ляции, частью формально неза­ви­симая Франция была важнейшим союз­ником Германии к тому же всеми дипло­ма­ти­чески признанная. Вся ее мощная военная промыш­лен­ность (да и любая другая) полно­стью рабо­тала на Германию, прави­тель­ство Виши к тому же послушно посы­лало на работу в Германию сотни тысяч фран­цузов, и выда­вало немцам всех найденных прово­ка­то­рами евреев. Есте­ственно, ни Англия, ни США игно­ри­ро­вать этого не могли, как и считать госу­дар­ство Францию по-преж­нему в числе союзников.

Но СССР, что было особенно забавно, начиная с 41-го года не только признавал, сперва на словах, а потом на деле Де Голля – един­ственным законным лидером Франции, но даже присылал к нему в Алжир своего офици­аль­ного пред­ста­ви­теля, которым и был Бого­молов – посол СССР сперва в Париже, потом – в Виши, тоже вполне признанном СССР, а потом то там, то здесь. Есте­ственно в окру­жение де Голля (для контроля) появи­лась в большом коли­че­стве совет­ская аген­тура. Один из них (конечно, скрывая слегка свои комму­ни­сти­че­ские симпатии) не только стал в 1944 году мини­стром у де Голля, но и продолжал как шпион рабо­тать на Совет­ский Союз до начала 60-х годов, что и выяс­ни­лось из разоб­ла­чений Голицына.

В декабре 1944 года де Голль приехал в Москву и его длительные пере­го­воры со Сталиным имели реша­ющее значение не только для отно­шений Франции и СССР в течение нескольких деся­ти­летий, но и для поло­жения внутри самой Франции, которая принад­лежа к запад­ному миру оказа­лась во многих отно­ше­ниях не такой уж неза­ви­симой от Совет­ского Союза.

Сталин пообещал (и выполнил свое обещание) все, что так нужно было де Голлю. По сути говоря именно Сталин спас честь Франции. Хотя де Голля, конечно, не пригла­шали ни в Тегеран, ни даже в Ялту, когда уже его прави­тель­ство было в Париже. Но фран­цуз­ские офицеры присут­ство­вали при подпи­сании капи­ту­ляции Германии, де Голля в последний момент все же впустили в зал, где шли Потс­дам­ские согла­шения стран побе­ди­тельниц, и Франция, несмотря на сопро­тив­ления США (в первую очередь самого Рузвельта), даже полу­чила не только жела­емую границу по Рейну, то есть и Рур, и Саар, но к тому же наравне с другими побе­ди­те­лями – небольшую окку­па­ци­онную зону в самой Германии. Из страны, потер­певшей пора­жение во II Мировой войне, а потом – почти пять лет основной союз­ницы фашисткой Германии, Франция по желанию Сталина превра­ти­лась в страну – побе­ди­тель­ницу, безза­ветно сражав­шуюся с фашист­скими ордами, и верну­лась в число великих держав, в том числе и посто­янных членов Совета Безопас­ности ООН.

Но очень любо­пытно, что же пообещал за это де Голль Сталину. С одной стороны, нет нужды что-то особенное нахо­дить и приду­мы­вать: у СССР и Франции были взаи­мо­до­пол­ня­ющие инте­ресы в отно­шении уже явно обре­ченной на пора­жение Германии. Сталин не имел ничего против западной границы между Фран­цией и Герма­нией по Рейну, то есть вклю­чения в границы Франции в том числе и всей Рейн­ской области, к тому же он был скорее сторон­ником возвра­щения влияния в Среди­зем­но­морье, в подман­датных Франции Сирии, Алжире, Тунисе, в чем у де Голля были расхож­дения с Англией, стре­мив­шейся усилить там свое влияние и США, стре­мив­шихся его приобрести.

Но Сталин рассчи­тывал на поддержку де Голля в разделе восточ­но­ев­ро­пей­ских стран в восточной границе Германии по свое­об­разно пони­ма­емым им Теге­ран­ским согла­ше­ниям, и, в первую очередь – в трудном поло­жении с Польшей. Однако, де Голль всегда поддер­живал нахо­див­ше­гося в таком же поло­жении как он Мико­лай­чика, к тому же реально руко­во­див­шего боров­шейся с немцами «Армией Край­овой», несмотря на давление Кремля, пред­почел скорее уехать из Москвы (и объявил об этом), чем признать просо­вет­ский, никого не пред­став­ля­ющий кроме последних уцелевших в Москве поляков «Люблин­ский комитет». Забавно в этом было еще и то, что фран­цуз­ские комму­нисты по преиму­ще­ству были во Франции, и после 1941 года по приказу из Москвы действи­тельно участ­во­вали в движении сопро­тив­ления. Но поль­ские комму­нисты к Сталину и НКВД были ближе, Польша была на поло­вину окку­пи­ро­вана, и они по наив­ности выбрали совет­скую зону, а потому почти все были расстре­ляны, уцелели, в основном лишь те (вроде Гомулки), кто был и выжил в немецких тюрьмах. То есть комму­ни­сти­че­ского сопро­тив­ления немцам в Польше прак­ти­чески не было.

Но договор с Москвой де Голлю был остро необ­ходим и в конце концов сошлись на том, что Париж и Люблин обме­ня­ются лишь офице­рами связи для решения техни­че­ских вопросов, да и то не одно­вре­менно с подпи­са­нием нового франко-совет­ского дого­вора, что повы­шало бы уровень согла­шения об обмене офице­рами, а через два с поло­виной месяца.

Гораздо менее тверд де Голль был в отно­шении фран­цуз­ских комму­ни­стов. В «Воспо­ми­нания» он пишет:

– Поли­тика един­ства побу­дила меня уже в Алжире ввести комму­ни­стов в мое прави­тель­ство. То же я сделал и в Париже.

В ноябре 1944 года специ­альным реше­нием Совета мини­стров Франции был амни­сти­рован руко­во­ди­тель фран­цуз­ской компартии Морис Торез, в 1939 году осуж­денный на пять лет за дезер­тир­ство из фран­цуз­ской армии (не мог же тогда комму­нист воевать против фаши­стов) и после бегства прятав­шийся в Москве.

О Торезе Сталин говорит забавную фразу, которая упомя­нута де Голлем в мему­арах, как сказанная ему, а пере­водчик Жан Лалуа пере­сказал профес­сору в универ­си­тете Нантера Иву Аману, а тот – мне, как сказанную Сталиным уже после того, как де Голль ушел с обеда:

– Пожа­луйста, пере­дайте гене­ралу, чтобы он не сажал Тореза в тюрьму. Во всяком случае не сразу.

То ли это какие-то несов­па­дения у мему­а­ри­стов, то ли Сталину и впрямь так понра­ви­лась эта фраза, что он повторил ее дважды, очевидно, лишь, что легальная комму­ни­сти­че­ская партия Франции даже, имевшая мини­стров, которые многое сделали для внед­рения одно партийцев (тайных и явных) во все струк­туры власти и захва­тили архивы гестапо, кото­рыми активно поль­зо­ва­лись для «отбе­ли­вания» тех, кто был им нужен воспри­ни­ма­лась Сталиным лишь как агентура.

Вполне, очевидно, однако, что Сталин серьезно рассчи­тывал на неле­гальные струк­туры компартии, кото­рыми руко­водил не Торез, а Жак Дюкло и прони­кавшую повсюду совет­скую разведку. Какие-то согла­шения со Сталиным де Голль очевидно заключил. Иначе трудно объяс­нить одно место в его «Военных мему­арах» (том 3 «Спасение» 1944-1946):

«С учетом давних обсто­я­тельств, проис­шедших с тех пор событий, потреб­но­стей сего­дняш­него дня возвра­щение Мориса Тореза на пост главы ФКП могло дать больше выгоды, чем беспокойства.

Так и будет, пока я сам буду нахо­диться во главе госу­дар­ства и нации. Настой­чиво, день за днем, комму­нисты будут расто­чать угрозы и дутые обещания. Тем не менее, они не сделают попытки пере­во­рота. Даже более того, пока я буду у власти, не произойдет ни одной забастовки».

Любо­пытно, что примерно так же вел себя по отно­шению к комму­ни­стам и Рузвельт. Есть не только странные сведения о том, что именно он и Элео­нора Рузвельт почти покро­ви­тель­ство­вали и давали спасаться совет­ской аген­туре в США, в том числе похи­щавшей секреты атомной бомбы. Но вице-прези­дентом у Рузвельта в последний его срок был как известно Уоллес, тут же после смерти прези­дента создавший «прогрес­сивную партию», которая на деньги комму­ни­стов и ничем не отли­чаясь Комму­ни­сти­че­ской партии США выдви­нула его канди­датом в прези­денты. Правда, набрал он на выборах 2% голосов.

Все это особенно любо­пытно в связи с собы­тиями в Париже 1968 года. Вполне очевидно, что Сталин, не имея возмож­ности ввести в Париж танки, пред­по­чи­тает видеть там в каче­стве прези­дента де Голля, а не руко­во­ди­теля в это время ставшей самой влия­тельной партии во Франции, имевшей к тому же свои мощные военные отряды – Мориса Тореза. Больше того, как пишет де Голль:

«Что каса­ется Тореза, то, продолжая усилия по продви­жению комму­ни­сти­че­ских идей, он много раз действовал в инте­ресах фран­цуз­ского госу­дар­ства и оказывал прави­тель­ству услуги. На следу­ющий же день после своего возвра­щения во Францию он принял участие в ликви­дации остатков отрядов «патри­о­ти­че­ской милиции», которые кое-кто из его сорат­ников упорно поддерживал».

Надо доба­вить, что «патри­о­ти­че­ская милиция» вовсе не была остат­ками, а суще­ственно превос­хо­дила по числен­ности созда­вав­шиеся фран­цуз­ские воору­женные силы. Но была в основном разору­жена по приказу из Москвы еще до возвра­щения в Париж Тореза.

Всему этому, как бы не связан­ному с прав­ле­нием Хрущева, Шеле­пина, Бреж­нева прихо­дится уделять столько внимания, поскольку в 1968 году все в точности повто­ри­лось: к всеоб­щему удив­лению крем­лев­ское руко­вод­ство пред­почло видеть в Елисей­ском дворце по-преж­нему де Голля, а не руко­вод­ство фран­цуз­ской комму­ни­сти­че­ской партии.

Но сперва – как это все опять нача­лось. Конечно, в Кремле при этом никто и не думал прене­бре­гать влия­нием легальной и неле­гальной части ФКП, к тому же далеко не все оружие было сдано, а были созданы довольно много­чис­ленные тайные склады с оружием – обо всем этом и многом другом пишет Тьерри Вольтон в книге «КГБ во Франции», и Пьер Файан де Виль­маре в нескольких книгах, впрочем, очень немно­го­чис­ленных – и до сих пор писать о совет­ском шпио­наже и комму­ни­сти­че­ском влиянии во Франции совсем непросто (недавно акаде­мику Алену Безан­сону не удалось во Франции напе­ча­тать свою статью о прослу­ши­вании дипло­ма­ти­че­ского корпуса и зданий мини­стер­ства обороны, которое будет вестись из стро­я­щейся рядом с ними русской церкви на набе­режной Берси). Слишком много влия­тельных людей со времен де Голля с этим было связано и зама­рано. Но мы обратим внимание в книге Валь­тона лишь на одну сеть, созданную еще в 1929 году и восста­нов­ленную в полном объеме после войны, а потом перейдем к другой, Валь­тоном не упомянутой.

Первая из них это развер­нутая для целей совет­ской разведки сеть «рабочих корре­спон­дентов». Вальтон пишет:

«Офици­ально “рабкоры” должны были инфор­ми­ро­вать “Юманите” о соци­альных битвах во Франции и оказы­вать помощь в разоб­ла­чении подго­товки войны “капи­тала против родины соци­а­лизма”, то есть СССР. Партийный орган призывал всех акти­ви­стов присы­лать со своих пред­при­ятий сведения об орга­ни­зации произ­вод­ства, пере­ме­щении штатов или же о соот­но­шении сил между пред­при­ни­ма­те­лями и проф­со­ю­зами. Многие члены партии стали “рабо­чими корре­спон­ден­тами”, испы­тывая гордость, что тем самым они прини­мают участие в подго­товке мате­ри­алов для газеты. Они не знали, что на самом деле были инфор­ма­то­рами совет­ских разведслужб.

В “Юманите” обоб­ще­нием этих много­чис­ленных добро­вольных корре­спон­денции зани­мался специ­альный отдел, отби­равший мате­риалы, достойные опуб­ли­ко­вания. Однако главной задачей этого отдела было выяв­ление инфор­мации, которая могла заин­те­ре­со­вать СССР. При необ­хо­ди­мости кто-то из това­рищей ехал на место, чтобы полу­чить от “корре­спон­дента” допол­ни­тельные сведения. Коман­ди­ро­вался обычно специ­а­лист по разведдеятельности.

…

“Рабкоры”, которых опять же разоб­лачил патри­о­ти­чески настро­енный акти­вист компартии, вынуж­дены были закон­сер­ви­ро­ваться после ареста в 1932 году … неко­торых ответ­ственных работ­ников ФКП … полиция обна­ру­жила секретные доку­менты, заин­те­ре­со­вавшие контрразведку.

…

На деле “рабкоры” никогда не прекра­щали своей деятель­ности. Партия просто их “замо­ро­зила”. 13 ноября 1951 года с трибуны “Мютю­а­лите” член Полит­бюро и фран­цуз­ский пред­ста­ви­тель в Комин­форме Этьен Фажон торже­ственно протрубил их сбор. “Необ­хо­димо, чтобы “Юманите”, все наши газеты ежедневно полу­чали десятки и десятки писем, – заявил он в своем выступ­лении на открытии орга­ни­зо­ван­ного партией “месяч­ника прессы”. – Конечно, не все письма смогут быть опуб­ли­ко­ваны. Но благо­даря им редак­торы получат един­ственную в своем роде возмож­ность иметь в своем распо­ря­жении исклю­чи­тельно важную, точную и быструю инфор­мацию”. Через несколько дней в “Юманите” его мысль продолжил Андре Марти: “Найти как можно больше корре­спон­дентов – это реша­ющий вопрос для защиты трудя­щихся, для защиты народа. Надо, чтобы на всех заводах и по возмож­ности во всех цехах трудя­щиеся стано­ви­лись корре­спон­ден­тами “Юманите” и местных комму­ни­сти­че­ских газет”.

История повто­ря­ется: Октав Рабате, заве­ду­ющий обще­ственным отделом “Юманите”, в ведение кото­рого входил разбор писем “рабкоров”, до этого работал в конце 20-х годов в сети Креме. В 1928 году его имя даже фигу­ри­ро­вало в шпион­ской истории, когда секретные доку­менты военно-воздуш­ного училища и мини­стер­ства обороны были пере­даны совет­скому агенту.

Как и до войны, “рабочие корре­спон­денты” инфор­ми­ро­вали партию не только о соци­альных битвах. В этом, в част­ности, в начале 1952 года убеди­лась полиция при обыске в доме слесаря в Тулоне, бывшего помимо всего прочего пред­се­да­телем феде­рации ФТП депар­та­мента Вар. Он прятал в курят­нике весьма любо­пытные доку­менты, полу­ченные при пособ­ни­че­стве проф­со­юзных деятелей ВКТ, рабо­тавших в порту и на военных пред­при­я­тиях региона. Еще один обыск, на бирже труда в Тулоне, выявил наличие насто­ящей сети, за несколько лет завла­девшей полной схемой военно-морских арсе­налов, планом обороны порта, списком элек­тро­станций региона, черте­жами пусковых уста­новок ракет “V-2″ на острове Леван, справкой о деятель­ности научно-иссле­до­ва­тель­ского центра военно-морского флота (в Брюске), сведе­ниями о подводном лока­торе и т.н. Ничего общего с проф­со­юзной борьбой. Всего было аресто­вано 16 человек, в том числе бывший подпол­ковник ФТП, секре­тарь ВКТ тулон­ского порта, секре­тарь проф­союза желез­но­до­рож­ников депар­та­мента Вар, депар­та­мент­ский секре­тарь ВКТ, феде­ральный секре­тарь ФКП.

“Тулон­ское дело любо­пытно и поучи­тельно, – коммен­ти­ровал бывший пред­се­да­тель Совета Мини­стров Поль Рамадье в органе СФИО газете “Попюлэр”. – Благо­даря ему мы видим, что комму­нисты ищут, соби­рают доку­менты о наци­о­нальной обороне. Здесь речь не идет, как в других случаях, об инди­ви­ду­алах или профес­си­о­нальных военных, а о проф­со­юзных деятелях, членах комму­ни­сти­че­ской партии, действу­ющих по приказу ее ячеек”.

Тем не менее 17 ноября 1953 года следо­ва­тель суда первой инстанции Тулона объявил об отсут­ствии состава преступ­ления во всех 16 случаях. Тулон­ское дело прова­ли­лось. Компартия в который раз вышла сухой из воды благо­даря, с одной стороны, умело постро­енной кампании, а с другой – стрем­лению властей пога­сить скандал.

Комму­ни­сти­че­ская пресса была в то время очень мощной (16 ежедневных газет, 82 ежене­дельные, 28 журналов и других пери­о­ди­че­ских изданий). Она подня­лась единым фронтом в изоб­ли­чении “еще одной прово­кации” и в яростных нападках на воен­ного судеб­ного следо­ва­теля Рота, кото­рого в конце концов отстра­нили от ведения дела. Добив­шись первого успеха, партия моби­ли­зо­вала прессу в соот­вет­ствии с тактикой, дока­завшей свою действен­ность в преды­дущих делах о шпио­наже, которую она будет удачно исполь­зо­вать еще многие годы, и которая состояла в преумень­шении значения секретных сведений. Прежде всего компартия попро­сила адво­катов обви­ня­емых затя­нуть проце­дуру. В это время она мало-помалу в различных газетах публи­ко­вала выдержки из секретных досье, в краже которых обви­ня­лись ее члены. Каждая статья, взятая отдельно, была состав­лена так, чтобы не попасть под действие закона, но в целом инфор­мация, опуб­ли­ко­ванная в газетах, внешне не имевших между собой никакой связи, в конечном счете явилась полным разгла­ше­нием досье. Осно­вы­ваясь на этих публи­ка­циях, защите оста­ва­лось только пока­зать, что обви­нение не имеет ника­кого смысла: “секреты” стали досто­я­нием обще­ствен­ности. Судебное пресле­до­вание было прекращено».

В этой совет­ской сети, носившей откро­венно шпион­ский характер, прямо приведшей к пора­жению в Вьет­нам­ской войне, до такой степени, что даже время и план реша­ю­щего сражения при Дьен­бьенфу был выдан комму­ни­стами Москве, а оттуда – во Вьетнам, в резуль­тате чего сражение было проиг­рано, а тысячи фран­цуз­ских военных – погибли, прак­ти­чески ни один шпион арестован не был.

Впрочем, если помощь Вьет­наму формально была только идео­ло­ги­че­ской, выра­жа­лась во множе­стве лозунгов и митингов, то поддержку Совет­ского Союза Комму­ни­сти­че­ская партия Франции не скры­вала. Опять проци­ти­руем книгу «КГБ во Франции»:

«на пленуме Централь­ного Коми­тета партии Морис Торез произнес слова, вызвавшие возму­щение в поли­ти­че­ских кругах. “Если наш народ будет против воли втянут в анти­со­вет­скую войну, – заявил гене­ральный секре­тарь, – и, если в этих усло­виях Совет­ская Армия, защищая дело соци­а­лизма, будет вынуж­дена пресле­до­вать агрес­сора на нашей терри­тории, смогут ли трудя­щиеся, народ Франции повести себя по отно­шению к Совет­ской Армии иначе, чем трудя­щиеся, народы Польши, Румынии, Югославии?..”

Таким образом, Торез призвал фран­цузов к колла­бо­ра­ци­о­низму с Совет­ским Союзом в случае войны».

И все же пишет Жиро:

«…он (де Голль) может наде­яться, что комму­нисты сделают, что нужно. Эта уверен­ность зиждется на давнишнем союзе между голлизмом и комму­низмом, заклю­ченном 26 сентября 1941 г., когда Свободная Франция была признана Сталин­ским СССР, усло­вием кото­рого было выдви­жение на передний план компартии Франции, удаленной Даладье с поли­ти­че­ской сцены после германо-совет­ского пакта»².

Поли­тика с 1944 года привела к замет­ному влиянию комму­ни­стов и в прави­тель­стве, и в стране.

Эта уверен­ность зиждется на том, что де Голль не сомне­ва­ется, что его согла­шения со Сталиным для Кремля, конечно, не един­ственный меха­низм влияния на поли­тику и обще­ственную жизнь Франции, но имеют большее значение, чем поддержка Сталиным фран­цуз­ской комму­ни­сти­че­ской партии и Мориса Тореза.

Де Голль выстра­и­вает с Совет­ским Союзом «особо приви­ле­ги­ро­ванные» отно­шения, которые Жиро назы­вает исклю­чи­тель­ными не только за всю историю Франции, но и, пожалуй, во всей евро­пей­ской истории дипло­ма­ти­че­ских отношений.

После визита в Москву он при форми­ро­вании прави­тель­ства не только ввел комму­ни­стов, но прак­ти­чески пошел на все их требо­вания, особенно отно­си­тельно “чисток”, которые затро­нули очень широкий круг функ­ци­о­неров, поли­тиков и просто граждан. Он осто­рожно, но несо­мненно поддер­живал действия Сталина при решении судьбы Германии, и эта сторона его поли­тики оста­лась неиз­менной до конца.

Он подчерк­нуто дружески обра­щался с Хрущевым во время двусто­ронних визитов (особенно в Москве в 1966), в какой-то речи он даже повторил, как свою, формулу Хрущева. о “Европе от Атлан­тики до Урала”. К этому же времени отно­сятся его неод­но­кратные выска­зы­вания о том, что “есть идео­логия, а есть реальная политика”.

После первого ухода де Голля от власти во Франции не нашлось своего сена­тора Маккарти и дирек­тора ФБР Гувера, которые совет­скую аген­туру в США, правда, уже успешно похи­тившую значи­тельную часть ядерных секретов, в конце концов довести до срав­ни­тельно умерен­ного состо­яния. Да и поло­жение во Франции было совсем другое: в США за Уоллеса, как мы упоми­нали, прого­ло­со­вало в самые бурные после­во­енные годы 2% изби­ра­телей (пред­се­да­тель компартии США, как потом выяс­ни­лось, был агентом ФБР), во Франции за комму­ни­стов голо­со­вало в десять раз больше (после войны ФКП стала с помощью де Голля самой мощной в стране партией), а до самого краха СССР и, соот­вет­ственно комму­ни­сти­че­ской партии Франции, маленький Париж был в «красном кольце» комму­ни­сти­че­ских муни­ци­па­ли­тетов. И все же ставка на де Голля для Кремля оказы­ва­ется более важной. В 1968 году в пере­го­ворах пред­ста­ви­теля де Голля Лео Аммона в пере­го­ворах с Дуби­ниным не случайно звучит упоми­нание о “конти­нен­тальной соли­дар­ности” оно отсы­лает опыт­ного дипло­мата к первым дого­во­рен­но­стям команды де Голля в 41 г, когда при форми­ро­вании тайных двусто­ронних отно­шений (через Вино­гра­дова в Ливане и Майского в Лондоне) эта формула была употреб­лена впервые, как обозна­чение союза “сухо­путных” стран против морских держав США и Вели­ко­бри­тании. Во время этих пере­го­воров было, например, сфор­му­ли­ро­вано, что “между свободной Фран­цией (France Libre) и Россией не стоит проблема поли­ти­че­ских режимов”. Еще любо­пытная деталь – в 44 г в разго­воре с послом Вино­гра­довым де Голль говорит о своей боязни комму­ни­стов, которые” наби­рают силу, как будто они пере­стали верно выпол­нять указания Кремля“.

На самом же деле, ставка на согла­шения, подпи­санные с де Голлем оказы­ва­ется для Кремля самой важной. Вторично придя к власти де Голль выводит Францию из воен­ного блока НАТО и, его штаб-квар­тира пере­би­ра­ется из Парижа в Брюссель.

Тьерри Вальтон об этом пишет:

«в 1976 году, пере­бежчик, Алексей Мягков, капитан КГБ, без коле­баний написал, что подобная смена курса Франции была огромной победой совет­ских секретных служб. “Выход Франции из НАТО явля­ется примером эффек­тив­ности подрывной деятель­ности КГБ в Западной Европе, – сказал он. – Вербуя агентов среди журна­ли­стов и членов Обще­ства франко-совет­ской дружбы, КГБ активно внедрял в поли­ти­че­ских кругах мысль о том, что поли­ти­че­ская неза­ви­си­мость страны стра­дает от принад­леж­ности Франции к НАТО. Этот факт (выход Франции из НАТО) исполь­зо­вался в каче­стве примера при обучении в школах КГБ. В 1968 году директор школы N 311 КГБ в прочи­танной будущим офицерам лекции о деятель­ности орга­ни­зации за границей прямо заявил, что для Кремля выход Франции из НАТО, явился поло­жи­тельным резуль­татом усилий Совет­ского прави­тель­ства и КГБ”.

Что каса­ется Франции, подспудный анти­аме­ри­ка­низм большей части голлист­ского поли­ти­че­ского персо­нала (и отвра­щение де Голля к англо­саксам вообще) был только обострен в резуль­тате дела Голицына».

Влияние КГБ, веро­ятно, здесь преуве­ли­чино, а вот совет­ского прави­тель­ства (точнее ЦК КПСС) и самого гене­рала де Голля, совер­шенно очевидно. Больше того де Голль одно­вре­менно доби­ва­ется отмены Бреттон-Вудских согла­шений о центральной роли амери­кан­ского доллара во всех эконо­ми­че­ских расчетах и возвра­щения золота в каче­стве единой между­на­родной меры стои­мости товаров и услуг.

Это уже прямой удар по Соеди­ненным Штатам и их главен­ству­ю­щему поло­жению в после­во­енном мире, к тому же никак не объяс­ня­емый прямыми инте­ре­сами Франции.

Зато здесь по-преж­нему можно видеть дого­во­рен­ности с Кремлем о создании «конти­нен­тальной Европы», куда не войдут англо-саксон­ские страны, но в объеди­ненной Европе станет вполне очевидным преоб­ла­да­ющее влияние Совет­ского Союза, как пола­гает веро­ятно де Голль, соблаз­ненный либе­ра­лизмом Хрущева, считая его пред­по­чти­тельнее амери­кан­ского, но не учитывая того, что в СССР власть уже пере­ме­ни­лась и теперь она допус­кает только жесткое управ­ление всеми сатте­ли­тами. Впрочем, именно с этим непо­ни­ма­нием харак­тера изме­нений произо­шедших в Кремле будет связан и испуг, и неко­торые судо­рожные движения де Голля в мае 1968 года и его видимая победа.

Впрочем, совет­ское влияние во Франции было так велико, что генерал КГБ Калугин в книге, изданной уже в Америке пишет:

«Имея довольно точное пред­став­ление о том, что мы распо­ла­гаем широкой аген­турной сетью во Франции, я тем не менее, оказав­шись в отделе контр­шпи­о­нажа (1973), был поражен числом “кротов” самого высо­кого ранга в их органах шпио­нажа и контр­шпи­о­нажа, а также в органах военной разведки. В это время мы распо­ла­гали во Франции примерно дюжиной прекрасных агентов, в основном глав соот­вет­ству­ющих служб. В подав­ля­ющем боль­шин­стве они сочув­ство­вали комму­низму до того, как мы с ними связы­ва­лись, в основном в соро­ковые годы. Наши офицеры не реко­мен­до­вали им всту­пать в партию и вообще скры­вать свои взгляды. Такие агенты и их кура­торы дожи­да­лись времени, когда они займут ответ­ственные посты в развед­службах. В шести­де­сятые-семи­де­сятые годы фран­цуз­ские спец­службы текли как дуршлаги»³.

Тем не менее в другой гораздо более трудно изоб­ли­ча­емой в усло­виях отсут­ствия цензуры, свободы печати и уголовных статей, пресле­ду­ющих за анти­пра­ви­тель­ственную, анти­го­су­дар­ственную пропа­ганду, сети один человек все же был не только арестован, но и осужден фран­цуз­ским судом. Это был Пьер Шарль Патэ – сын владельца одной из двух круп­нейших и старейших фран­цуз­ских кине­ма­то­гра­фи­че­ских фирм. И хотя он был осужден все же за дока­занный фран­цуз­ской поли­цией шпионаж, во время судеб­ного разби­ра­тель­ства стало вполне очевидным и дока­занным, что он десятки лет был совет­ским агентом влияния, издавая, на полу­ченные от совет­ских дипло­матов деньги, журналы для «фран­цуз­ской элиты», где был занят пропа­гандой в точности соот­вет­ству­ющей «линии партии». То хвалил и оправ­дывал Пол Пота, то пере­ходил к описанию его зверств в Камбодже, тоже проис­хо­дило и с взгля­дами Патэ в отно­шении Китая, и уж, конечно, он посто­янно боролся с «амери­кан­ской воен­щиной» и дока­зывал необ­хо­ди­мость выхода Франции из НАТО. Мы его упомя­нули лишь в связи с его проис­хож­де­нием, принад­леж­но­стью к самой влия­тельной во Франции кине­ма­то­гра­фи­че­ской среде, которой и компартия, и совет­ская разведка со времен Комин­терна и НКВД уделяли очень большое внимание и которая, по общему мнению, сыграла опре­де­ля­ющую роль в майском восстании и едва не привела к «комму­ни­зации» всей Европы.

Кроме шпион­ской сети фран­цуз­ской компартии, кроме уже упомя­нутой проф­со­юзной сети рабочих корре­спон­дентов, кроме такой же сети КГБ во Франции столь же долго суще­ство­вала еще одна сеть, выпол­нявшая не разве­ды­ва­тельные, а пропа­ган­дист­ские цели, особенно близкие Комин­терну, а потом – «плану Шеле­пина», – сеть кинок­лубов. Не нужно думать, что к кино, которое в Совет­ской России по опре­де­лению Ленина «было важнейшим из искусств» во Франции сотруд­ники Комин­терна, а потом КГБ отно­си­лись иначе. Из записок полков­ника КГБ Игоря Прелина, во Франции многие сделали вывод, что попу­ляр­нейший фран­цуз­ский актер Мишель Симон был агентом КГБ. Актриса Марина Влади не скры­вала своего член­ства в ФКП, и была даже членом ЦК партии. Луи Доливэ – до войны гене­ральный секре­тарь «Всемир­ного объеди­нения за мир» осно­ван­ного для борьбы с мнимой в те времена нацист­ской агрес­сией в 1935 году, великим конспи­ра­тором Вилли Мюнцен­бергом, в пяти­де­сятые годы стано­вится успешным продю­сером в основном корот­ко­мет­ражных фильмов. Марина Влади играет главную роль в одном из наиболее агита­ци­онных, пропа­ган­дист­ских и прямо призы­ва­ющих к рево­люции фильмов Годара (но об этом позже), с Доливэ мы подходим к Мюнцен­бергу так повли­яв­шему на Эрнста Генри и явно не остав­ше­муся в стороне от создания сети (а потом корот­ко­мет­ражных фильмов для них) кинок­лубов. Еще более инте­ресный персонаж Эдуар Корни­льон-Молинье, депутат от депар­та­мента Альп-Маритим, министр и даже заме­сти­тель Пред­се­да­теля Совета мини­стров (в 1957-58 г.г.) тоже пере­клю­ча­ется на кино­про­мыш­лен­ность, стано­вится заме­сти­телем дирек­тора фирмы «Гомон» (как раз там снима­лись все пропа­ган­дист­ские и рево­лю­ци­онные фильмы Годара). Уже не вызы­вает удив­ления, что до войны Корни­льон «активно участ­вовал в поставках (заметим, тайных – С.Г.) оружия интер­на­ци­о­нальным бригадам во время граж­дан­ской войны в Испании», работая в принад­ле­жащей Комин­терну авиа­ци­онной компании. Близким «знакомым» Корни­льона (уже мини­стра и депу­тата) и после войны оста­вался Альберт Игуэн (подлинное имя, как и проис­хож­дение, его фран­цуз­ской службе безопас­ности уста­но­вить не удалось – известно лишь, что в разные годы жил под двумя другими фами­лиями и биогра­фиями, но была ли хоть одна из трех подлинной – неиз­вестно), что, впрочем, не поме­шало ему быть Пред­се­да­телем Фран­цуз­ского совета банков и одним из основных кассиров фран­цуз­ской компартии. Как пишет Вольтон «по словам бывшего высо­ко­по­став­лен­ного деятеля ФКП, Корни­льон-Молине продолжал оказы­вать услуги партии с большим энтузиазмом».

Но основное внимание в «кино­деле» и комин­терном и ФКП, а потом и в «плане Шеле­пина» уделя­лось во Франции (да собственно и во всей Европе, с чем и связаны моло­дежные бунты в разных странах) сети киноклубов.

Мишель Оаре в статье «Фраг­менты из истории кинок­лубов в Франции» пишет:

«Они созда­ются впервые в 20-ые годы. Цели – худо­же­ственные, т.е. осво­бо­дить кино от влияния коммер­че­ского проката, и поли­ти­че­ские, связанные в первую очередь с ростом левых сил и влия­нием вновь обра­зо­ван­ного СССР. Один из первых – клуб «Друзья Спар­така», созданный Леоном Мусси­ньяком, Полем Вайан Кутюрье и Жаном Лодом, т.е. людьми, либо состо­я­щими в компартии, либо ей сочув­ство­вав­шими. Один из первых показов – запре­щенный «Броне­носец Потемкин». Цель клуба – макси­мально широкий охват насе­ления, и за 5 первых месяцев число его членов возросло до 80 тыс. Поскольку кинок­лубы созда­ются и в других евро­пей­ских странах, разви­ва­ется и их сотруд­ни­че­ство, в котором особенно активны клубы левого толка.

Но наибольшая попу­ляр­ность и размах деятель­ности кинок­лубов прихо­дится на после­во­енный период, что связано с актив­но­стью бывших членов Сопро­тив­ления. Если в 20-30 гг. развитие кинок­лубов шло по иници­а­тиве левых интел­лек­ту­алов и было сосре­до­то­чено в Париже или крупных городах, то в после­во­енный период они начи­нают созда­ваться в провинции или даже в сель­ских районах. Они более поли­ти­зи­ро­ваны и рассчи­таны не только на показ неком­мер­че­ского кино, но и, благо­даря неко­торой осна­щен­ности каме­рами, кино любительского».

Кинок­лубы, по мнению автора статьи сыграли реша­ющую роль в ради­ка­ли­зации насе­ления и подго­то­вили почву для 68-го года.

Рене Предаль пишет, что невоз­можно пере­оце­нить роль кинок­лубов в поли­ти­че­ском, эсте­ти­че­ском, педа­го­ги­че­ском развитии части фран­цуз­ского общества.

В конце 60-х годов самая известная ассо­ци­ация кинок­лубов UFROLEIS насчи­ты­вала около 9000 кинок­лубов и 17 кинотек (заметим, что это самая известная, но лишь одна из ассо­ци­аций). В конце 50-х годов примерно поло­вина кинок­лубов Франции прихо­ди­лась на сель­ские районы. (Охват уже всего насе­ления страны – С.Г.)

В 60-70 годы группы созда­ющие и пока­зы­ва­ющие фильмы поли­ти­че­ской направ­лен­ности, суще­ствуют во всех реги­онах Франции, и очень часто созда­ются на базе универ­си­тетов. До этого – «старшие школь­ники и универ­си­тет­ская моло­дежь ощущали кинок­лубы как островки свободы». Не зря же не меньший рево­лю­ци­онер и комму­ни­сти­че­ский пропа­ган­дист в годы своего раннего твор­че­ства Бернардо Берто­луччи начало париж­ского восстания прямо связы­вает, монтируя доку­мен­тальные и доснятые «Сине­ма­тики», которая воспи­ты­вала всех режис­серов «Новой волны» и париж­скую моло­дежь. Фильм начи­на­ется митингом и гигант­ской демон­стра­цией с участием героев фильма из-за закрытия сине­ма­тики и конча­ется «ночью баррикад».

Русский иссле­до­ва­тель и активный участник левого движения Алек­сандр Тарасов, напи­савший востор­женную статью о Жане-Люке Годаре, как о новом Воль­тере, подго­то­вившем рево­люцию 68-го года, создавшем в том числе и для самого себя «экзи­стен­ци­альную реаль­ность» восстания и приняв­шего в нем самое деятельное участие, как это ни странно недо­оце­ни­вает основной меха­низм, исполь­зо­ванный Годаром.

– Кино «Новой волны», – пишет Тарасов, – не было массовым кино, это было кино левой интел­ли­генции и студен­че­ской моло­дежи. Оно прока­ты­ва­лось через сеть кинок­лубов, которые были широко распро­стра­нены в 50-60-е годы во Франции и оказы­вали огромное идео­ло­ги­че­ское воздей­ствие на довольно узкий слой населения.

Ошибка Тара­сова легко объяс­ня­ется – он не видит за сетью кинок­лубов Комин­терна, КГБ и «плана Шеле­пина», не пони­мает, что с 1960 года исполь­зо­вание кинок­лубов для «Управ­ления «Д» имело уже вполне праг­ма­ти­че­скую цель, а потому и кинок­лубы были не «широко распро­стра­нены», а сплошь покры­вали всю Францию, поло­вина их прихо­ди­лось уже на сель­ские районы и оказы­вали они влияние – не только филь­мами «Новой волны», но множе­ством прямо пропа­ган­ди­ру­ющих рево­люцию корот­ко­мет­ражных и люби­тель­ских фильмов – на все насе­ление Франции. Впрочем, и почти все режис­серы «Новой волны» внесли свой вклад в дело комму­ни­сти­че­ской пропа­ганды. Дальше мы упомянем многих из них, но начать можно с извест­ного и влия­тель­ного режис­сера и сцена­риста Бертрана Блей, в фильме кото­рого о моло­дежи и для моло­дежи в фильме «Гитлер? Не знаю такого» из один­на­дцати молодых людей, по одиночке дающих интервью режис­серу о своем детстве, о своей моло­дости наиболее серьезным, надежным, интел­лек­ту­ально привле­ка­тельным, инте­ре­су­ю­щимся всеми видами искус­ства оказы­ва­ется, конечно, двадца­ти­летний рабочий, который объяс­няет режис­серу, что любит пере­чи­ты­вать книги Маркса и Досто­ев­ского и что сами рабочие это наиболее надежная и достойная часть насе­ления Франции.

Резуль­татом масси­ро­ванной проком­му­ни­сти­че­ской агитации стала, охва­тившая всю страну во время майского восстания, всеобщая, небы­валая в мировой истории 10-милли­онная заба­стовка, объяв­ленная и шедшая вопреки желанию проф­со­юзов и комму­ни­сти­че­ской партии. Этот пара­докс еще найдет свое объяс­нение. Ее орга­ни­за­то­рами и стали кинок­лубы по всей стране.

Но Тарасов, конечно, прав подчер­кивая значение фильмов Годара в подго­товке майского восстания, хотя если бы он внима­тельнее отно­сился к эволюции знаме­ни­того режис­сера от одного рево­лю­ци­он­ного фильма к другому, ему многое стало бы ясно и в самом ходе этой внут­ренне изме­нившей всю Европу, но с точки зрения самих участ­ников (и самого Годара) неудав­шейся рево­люции. Конечно, все эти проекты были бы очень риско­ван­ными, если бы не позиция самого де Голля, который плохо понимал поло­жение в Кремле и считал, что там все очень стабильно и поли­тика не меня­ется. В допол­нение к сведе­ниям о пере­го­ворах со Сталиным и обяза­тель­ствам де Голля 1941-44 годов, а также неко­то­рому бахваль­ству сотруд­ников КГБ, приведем еще одну выписку из уже опоми­нав­шейся книги Анри-Кристиана Жиро «Секретные согла­шения Баден-Бадена» (Париж, 2008 г.):

«23 марта 1958 г. Жилбер Гран­валь, во время обеда у Лео Амона, пред­ставил Ерофееву⁴ “программу де Голля” из четырех пунктов, где вторым пунктом значи­лось: “Разрыв Франции с НАТО и осво­бож­дение от финан­со­вого наблю­дения со стороны амери­канцев. Развитие эконо­ми­че­ских связей с восточ­ными стра­нами, в первую очередь с СССР и Китаем.” И третьим пунктом: “Сотруд­ни­че­ство с левыми силами и активное участие КПФ в госу­дар­ственных делах, при условии, что, по крайней мере на первых порах, комму­нисты не войдут в правительство”».

То есть де Голль сам лишал (и как мы знаем лишил) Францию коллек­тивной защиты НАТО. Причем в 1959 году по воспо­ми­на­ниям Дуби­нина де Голль говорит об этом уже самому Хрущеву – Франция наме­ре­ва­ется не всегда оста­ваться в НАТО и осно­вы­вать на НАТО свою поли­тику. В Москве и до 1958 года есть люди (в первую очередь Вино­градов в свое время убедивший Сталина признать де Голля до того, как это сделает Рузвельт. Мари-Клэр Рей в книге «La tentation du rapprochement» (Сорбонна, 1991 год) пишет, что Вино­градов не только орга­ни­зовал визит де Голля в Москву в декабре 1944 года, но и:

«С 1953 по 1958 он неод­но­кратно наве­щает де Голля, живу­щего в это время в Коломбэ, и, несмотря на довольно прохладное отно­шение Хрущева к гене­ралу, он делает ставку именно на него, хотя в это время генерал не участ­вует в активной поли­ти­че­ской жизни Франции; в 1956 г. он говорит, что генерал един­ственный фран­цуз­ский поли­ти­че­ский деятель, способный отойти от НАТО».

Однако вернемся к очень харак­терным и важным для всего, что произошло в мае, фильмам Годара 60-х годов. Первым и самым знаме­нитым из них был фильм «Не пере­водя дыхания» 1960 года. Это клас­си­че­ский экзи­стен­ци­альный фильм, где герой, совер­шивший преступ­ление – убивший, собственно говоря, случайно из найден­ного в угнанной машине писто­лета поли­цей­ского, убегал забыв в расте­рян­ности свой пиджак в машине, а потому из мелкого воришки, угон­щика и мошен­ника, в общем-то никому не инте­рес­ного обита­теля париж­ского дна, превра­ща­ется в изгоя, разыс­ки­ва­е­мого поли­цией. Фильм «Не пере­водя дыхания», кроме заме­ча­тельных кине­ма­то­гра­фи­че­ских находок еще почти не выде­ля­ется из числа знаме­нитых фильмов «Новой волны» рубежа 60-х годов, снятых под прямым влия­нием фило­софии экзи­стен­ци­а­лизма. Это, скажем, «Четы­реста ударов» Франсуа Трюффо, «На двойной поворот» Клода Шаброля или «В прошлом году в Мари­ен­баде» Алена Рене по сценарию Алена Роб-Грийе. Можно сказать, что Сартр и Камю возро­дили мировую кинематографию.

Годар даже демон­стра­тивно подчер­ки­вает эту связь в особен­ности с фильмом Шаброля, заим­ствуя у него глав­ного героя Ласло Коваля с его именем и даже актером – Ж. – П. Бель­мондо. Разница лишь в том, что у Шаброля это циник, совер­шенно не счита­ю­щийся с миром услов­но­стей и приличий – с его точки зрения не важных и не подлинных, живущий в мире подлинном, экзи­стен­ци­альном, но с одной оговоркой – он богат и хорошо устроен в этом прези­ра­емом им мире.

Герой Годара не имеет этого элемента непод­лин­ности – он гораздо более точный герой Сартра. Я не думаю, что Годар здесь следует рево­лю­ци­онной теории Франца Фанона, как это пола­гает Алек­сандр Тарасов, о том, что люмпен-проле­та­риат явля­ется наиболее рево­лю­ци­онной частью обще­ства. Похоже, что пока Годара это не инте­ре­сует и его герой – не таин­ственный обита­тель алжир­ского подполья, а обык­но­венный мошенник, в прошлом – стюард «Эр-франс», пыта­ю­щийся обна­ли­чить уже пога­шенный банков­ский чек. Но он бесспорно уже асоци­ален и главная связь с непод­линным реальным миром – чело­ве­че­ская жизнь, в фильме Годара с первых же минут стано­вится очень шаткой: убитый поли­цей­ский, убитый на улице прохожий и, наконец, столь же легкая и добро­вольная смерть самого героя.

Второй фильм Годара в том же 1960 году «Маленький солдат» тоже лишь наиболее полное отра­жение в кино экзи­стен­ци­альных идей и фило­соф­ских поло­жений. Правда, здесь уже у Годара и впрямь идет речь об алжир­ском терро­ри­сти­че­ском подполье в Женеве. Но эти терро­ристы хотя и очень похожи по своему пове­дению на пресле­ду­ющих их сотруд­ников спец­служб, но все же еще более лживы и жестоки. Ни о какой идеа­ли­зации или оправ­дания террора пока у Годара и речи нет. Главный герой, мечу­щейся между спец­служ­бами и терро­ри­стами, конечно, влачит вполне экзи­стен­ци­альное суще­ство­вание. Впрочем, и Сартр не сказал еще своей програмной фразы о прием­ле­мости и оправ­дан­ности насилия.

Фильмы Годара ближайших нескольких лет: «Жить своей жизнью», «Женщина есть женщина», «Банда аутсай­деров», «Безумный Пьеро» – каждый по-разному заме­ча­телен, но в общем не выходят за границы экзи­стен­ци­аль­ного отстра­нения от окру­жа­ю­щего, псев­до­ре­аль­ного мира, отстра­нения есте­ственным след­ствием кото­рого явля­ется эмоци­о­нальный протест. Идеи Сартра пере­ме­жа­ются с книгами Мерло-Понти, но в них еще нет ни в коей мере стрем­ления к рево­лю­ци­он­ному пере­устрой­ству обще­ства. Един­ственным исклю­че­нием в этой группе фильмов явля­ется «Альфа­виль» (1965 год) спра­вед­ливо выде­ленная Тара­совым пародия на анти­утопию, снятая Годаром с явным цити­ро­ва­нием поло­жений новой фило­соф­ской доктрины – за год до этого вышедшей книги Герберта Маркузе «Одно­мерный человек» и кстати говоря, тогда еще не пере­ве­денной на фран­цуз­ский. В «Альфа­виле» тота­ли­тарное обще­ство мало того, что пора­зи­тельно напо­ми­нает совре­менное, но к тому же совер­шенно ничтожно и беспо­мощно. В 1965 году впервые Годар с очевид­но­стью внед­ряет в умы зрителей не только полез­ность, даже необ­хо­ди­мость разру­шения совре­менных госу­дар­ственных структур, но и легкую возмож­ность сделать это. Это последний фильм Годара 60-х годов ориен­ти­ро­ванный и на коммер­че­ские кино­те­атры, и на «своих» – «сеть кинок­лубов, покрывшую всю Францию». В то же время это и конец «новой волны». С Тара­совым трудно согла­ситься, когда он пишет, что «кино “новой волны” прока­ты­ва­лось именно через кинок­лубы, на «большой экран» прак­ти­чески не попадая». Во-первых, в те годы кинок­лубы сами были большим, не имеющим аналогов и конку­рентов «большим экраном», во-вторых, скажем, «В прошлом году в Мари­ен­баде» Алена Рене – клас­си­че­ский фильм «Новой волны» получил в 1961 году «Золо­того льва» на Вене­ци­ан­ском кино­фе­сти­вале – это был большой экран без всяких оговорок.

Но вот следу­ющие фильмы Годара осно­ваны на уже новой – третьей для режис­сера идео­логии и, действи­тельно, совсем не для «боль­шого экрана». Если в 1963 фильм «Презрение» – это в том числе презрение и к комму­ни­стам, то через два года Годар самым тесным образом сбли­жа­ется с компар­тией Франции и контро­ли­ру­емым ею проф­со­юзным движе­нием, стано­вится просто партийным пропа­ган­ди­стом, причем самого агрес­сив­ного крыла партии (во всем послуш­ного указа­ниям Поно­ма­рева и Шеле­пина из Кремля и гене­рала Ивана Агаянца на Лубянке). В интервью с Фрицом Лангом Годар внятно сужает теперь свою ауди­торию – «Кино — это искус­ство для моло­дежи, молодое искус­ство». Любо­пытно, что Годар даже внешне похож на еще не аресто­ван­ного в Москве Юрия Галан­с­кова – «план Шеле­пина» и в Москве, и в Париже осуществ­ляют роман­тики схожие не только внут­ренне, но и внешне. Суще­ственная разница лишь в том, что Галан­сков – противник всякого насилия и потому КГБ так и не удалось вовлечь его в свои игры, Годар от фильма к фильму стано­вится все более горячим сторон­ником («нужны искрен­ность и насилие» теперь повто­ряют его персо­нажи) и игра комму­ни­стов и КГБ с Годаром всту­пает в свою открытую фазу. Впрочем, еще до Годара, но все же не так открыто, оказы­ва­ются под влия­нием комму­ни­сти­че­ской партии Франции по меньшей мере два самых известных кино­ре­жис­серов «Новой волны». В 1963 году Аньес Варда снимает явно пред­на­зна­ченную для кинок­лубов агита­ци­онно-пропа­ган­дист­скую корот­ко­мет­ражку «Привет кубинцы», где остров «свободы» пред­ставлен истинным раем на земле, где все поют, танцуют, снимают кино и даже пишут беспред­метные картины вопреки запретам Хрущева («но Куба ведь свободная страна»). Мельком упомянут, правда, еще один элемент свободы: прихо­дится убирать сахарный тростник, это тяжелая работа и за нее не платят, но зато призы­вают на работу пламен­ными речами и песнями. В позднем авто­био­гра­фи­че­ском своем фильм «Побе­режья Аньес» Варда упоми­нает о своей поездке на Кубу и пока­зы­вает сделанную тогда фото­графию Фиделя Кастро – он сидит между двумя белыми скалами и Варда говорит, что кубин­ский диктатор был просто ангел. Нашла анге­лочка. Это было просто безумие фран­цуз­ской интел­ли­генции, которое едва не привело Европу к диктатуре.

Еще раньше (в 1959 году) снимает свой дивный и знаме­нитый фильм «Хиро­сима – любовь моя», Ален Рене, где прямо гово­рится о «нера­вен­стве наций, нера­вен­стве классов». Более близок к комму­ни­сти­че­ской идео­логии и более харак­терен другой полно­мет­ражный и по-своему заме­ча­тельный фильм Алена Рене (с Ивом Монтаном в главной роли) «Война окон­чена» (1965 год). В фильме то и дело звучат догма­ти­че­ские ссылки на труды Ленина, взрослые его герои по-преиму­ще­ству испанцы, уже трид­цать лет ведут из Франции свою в общем-то бесплодную борьбу в Испании. Но есть среди них и фран­цузы, а также итальянка, потому что это интер­на­ци­о­нальная война за комму­ни­сти­че­ские идеалы. Моло­дежная орга­ни­зация уже пере­хо­дящая от агитации, листовок, заба­стовок к прямой воору­женной борьбе, уже с чемо­да­нами толовых шашек – сплошь фран­цуз­ская. Весь фильм до предела наполнен слежкой, проверкой доку­ментов, неле­гальной лите­ра­турой и спря­тан­ными в зубной пасте тайными сооб­ще­ниями, расска­зами об арестах и обысках в Испании (все, кроме готов­ности к насилию, очень напо­ми­нает быт совет­ского дисси­дент­ского движения), но главный герой приходит к выводу, что всеобщая заба­стовка , пред­став­ление о глобальном недо­воль­стве народа в Испании – это много­летняя иллюзия не стоящая жизней това­рищей, поги­ба­ющих или десятки лет гниющих в испан­ских тюрьмах. Этот вывод Алена Рене явно отно­сится и к Франции, к наиболее рево­лю­ци­онной части фран­цуз­ской компартии.

“– Терпение и чувство юмора – главное досто­ин­ство боль­ше­виков”, – говорит его главный герой. Но ни Рене, ни Годар не пони­мают, что кроме народа, комму­ни­стов и полиции на этом фронте есть еще один мощный игрок – КГБ и его «план Шеле­пина», а с ним связано много неожиданностей.

Если явное посвя­щение Алена Рене в неко­торые тайны и быт комму­ни­сти­че­ского подполья обер­нулся для ФКП скорее неудачей, то ближе к сути дела подходит еще один знаме­нитый режиссер «Новой волны» – Бертран Блей в фильме «Если бы я был шпионом», с музыкой Сержа Гинс­бурга, но это уже слишком поздно – 1967 год и, конечно, тоже не помо­гает ни ФКП, ни «плану Шелепина».

Годар теперь (в 1966-67 годах) снимает три открыто проком­му­ни­сти­че­ских фильма (и одно­вре­менно столь же агита­ци­онно-рево­лю­ци­онных) – «Мужское-женское», «Сделано в США» и «Две или три вещи, которые я знаю о ней». «Мужское-женское», фильм, который сам Годар назы­вает «Дети Маркса и Кока-колы» уже наполнен пока довольно скрытой и спокойной, но, если поду­мать – чудо­вищной пропа­гандой. На первый взгляд это просто любовные отно­шения между двумя моло­дыми людьми и несколь­кими девуш­ками. По преиму­ще­ству даже не любов­ными, а сексу­аль­ными отно­ше­ниями и как раз о сексе зача­стую в форме социо­ло­ги­че­ских опросов, неудобных и непри­ятных девушкам, посто­янно идет речь. У Годара уже в «Замужней женщине» (1964 год) было обсуж­дение совер­шенно рево­лю­ци­он­ного в те годы «науч­ного» подхода к рожда­е­мости. В следу­ющем фильме «Мужское-женское» сексу­альная рево­люция неот­де­лима от соци­альной, девушкам явно пока­зы­вают, что секс так же прост и есте­ственен, как пресло­вутый «стакан воды» в статьях Коллонтай после Октябрь­ской рево­люции, молодые люди их расспра­ши­вают о том умеют ли они поль­зо­ваться контра­цеп­ти­вами и амери­кан­скими колпач­ками, преду­пре­жда­ю­щими бере­мен­ность. К этому надо доба­вить, что в 9000 кинок­лубов Франции шли далеко не только фран­цуз­ские фильмы. Мало того, что посто­янно пока­зы­ва­лась вся совет­ская и немецкая экспрес­си­о­ни­сти­че­ская и проком­му­ни­сти­че­ская клас­сика 20-х годов (для одного «Броне­носца «Потем­кина» Эйзен­штейна был выделен специ­альный небольшой кинозал в Париже, где только этот фильм беспре­рывно демон­стри­ро­вался около двадцати лет), но и множе­ство зару­бежных фильмов. Анали­зи­ро­вать фран­цуз­ский клубный кино­прокат этого деся­ти­летия (перед «Майским восста­нием») я не в состо­янии – это отдельная большая тема, но упомя­нуть итальян­ские фильмы этих лет – необ­хо­димо. В первую очередь, конечно, столь же рево­лю­ци­он­ного, как Годар уже упоми­нав­ше­гося Бернардо Берто­лучи, у кото­рого уже в 1963 году (до Годара) фильм назы­ва­ется «Перед рево­лю­цией», в известном фильме «ХХ век» итальян­ские крестьяне в 1945 году все пого­ловно хватают ружья и вилы и с криком «За Сталина» идут убивать не только сторон­ников Муссо­лини, но всех эксплу­а­та­торов. В цикле корот­ко­мет­ражных лент «Любовь и ярость», где с фильмом Годара «Любовь» сосед­ствуют ленты Пазо­лини, Берто­луччи и Карло Меццани, фильм Марко Белоккио во всех подроб­но­стях и спорах повест­вует о захвате студен­тами универ­си­тета, правда не в Нантере, а в Риме.

Любо­пытно, не придумал ли идею «Сексу­альной рево­люции» для зама­ни­вания моло­дежи в «план Шеле­пина» и соци­альные бунты хитро­умный генерал КГБ Иван Агаянц? Впрочем, итальянцам она была очень близка (Берто­луччи, Пазолини).

Впрочем, соци­альные движения тут же – рядом. Прия­тель глав­ного героя, конечно, рабочий, посто­янно занят расклейкой листовок, сбором подписей под каким-то воззва­ниями, они вместе портят машину амери­кан­ского посла в Париже большой надписью масляной краской – «Мир Вьет­наму». Да и сам этот рабочий то говорит, что «прави­тель­ство мешает рабо­чему посту­пить в универ­ситет – очень трудно развить мысль, если не умеешь», то уже более жестко заяв­ляет, что «рабочие слишком добро­же­ла­тельны и это наносит вред партии» – понятно, что речь идет о комму­ни­стах, наконец, посто­янно говорит о каких-то заба­стовках, то прово­димых ВКТ (то есть комму­ни­сти­че­ским проф­со­юзом во Франции), то в Бразилии, Арген­тине, Мадриде, Лисса­боне, указы­вает на шпионов, следу­ющих за ним.

Главное, однако, в другом. Годар сам напо­ми­нает – «крот не обла­дает созна­нием, но он копает землю в одном направ­лении». Так же в «Мужском-женском» юному зрителю с первых минут фильма до последних внуша­ется мысль, что жизнь ничего не стоит, «долой респуб­лику трусов» воскли­цает герой, но смерть по-преж­нему, в фильме довольно бессмыс­ленна, хоть чем-то оправ­данным было только третье само­убий­ство «само­сжи­гание» произ­водит человек у амери­кан­ского посоль­ства, держа лозунг «Мир Вьет­наму». Сам герой выпа­дает из окна просто так – Годар приучает молодых фран­цузов, что жизнь – очень мало­важное занятие.

Фильм «Сделано в США» – это с одной стороны уже свиде­тель­ство явной вовле­чен­ности Годара в сложную внут­реннюю жизнь компартии Франции, где есть открытый и секретный сектор, где по приказу из Москвы прихо­дится назы­вать врагами и рене­га­тами тех, кто еще вчера был това­рищем и сорат­ником по борьбе. Именно такого рода упоми­нание това­рища Луи – леген­дар­ного коман­дира Интер­бригад в Испании, потом – гене­рала югослав­ской армии – сперва дове­рен­ного друга в том числе и в шпио­наже в пользу СССР, а с 1948 года – всеми прокли­на­е­мого врага, члена «Клики фашист­ской собаки Тито». Годар явно неспо­собный во всем этом разо­браться, упоми­нает реальные исклю­чения комму­ни­стов из партии «для вида», «для обмана буржу­азии», но весь фильм, напол­ненный убий­ствами комму­ни­стов – поли­цей­скими, преда­телей – комму­ни­стами как-то очень невнятен, а скорее непри­ятен. Да и события там якобы проис­ходят в США, а на самом деле вполне очевидно во Франции. Фильм снят в 1966 году, а вспо­ми­нают в нем о каких-то вымыш­ленных собы­тиях в Марселе в 1967 году, но во всей этой противной фанта­стике, убий­ствах и невня­тице ясно выде­лены три идеи, которые Годар считает нужным внушить:

– четыре раза повто­рена нехитрая фраза «нет слов, чтобы пере­дать как я нена­вижу полицейских»;

– по-преж­нему мы слышим «я выбираю смерть вместо бессмыс­ленной жизни»;

– и что особенно любо­пытно, прямая инструкция – надо дове­рять не тому, что пишут, пока­зы­вают, анали­зи­руют журна­листы, обще­ственные деятели, участ­ники тех или иных событий, а только «инфор­мации из секретных архивов, утечкам, которые допус­кают неко­торые чинов­ники», то есть на самом деле всей той дезин­фор­мации, которую фабри­ко­вало на Лубянке «Управ­ление «Д».

Ну и, наконец, третий проком­му­ни­сти­че­ский фильм Годара с много­зна­чи­тельным назва­нием «Две или три вещи, которые я знаю о ней». Она – русская, что сразу же подчер­ки­вает Годар героиня и игра­ющая ее роль актриса – Марина Влади – член ЦК Компартии Франции. С одной стороны, это свиде­тель­ство заме­ча­тельной достиг­нутой близости Годара к Компартии, с другой – созда­ется впечат­ление, что именно здесь и начи­на­ется его разо­ча­ро­вание в комму­ни­стах. Годар не пони­мает, конечно, что не только в Кремле, но соот­вет­ственно в ФКП уже начался 1967 год, позиции Шеле­пина слабеют каждый день и теперь уже другие указания полу­чает из Москвы лидер подполь­ного и полно­стью ориен­ти­ро­ван­ного на восток – Жак Дюкло.

Правда, вначале Годар опять якобы в резуль­тате радио­пе­ре­хвата ирони­чески повест­вует о том, как Джонсон (прези­дент США) с болью в сердце, для того, чтобы прину­дить Ханой к пере­го­ворам отдает приказ бомбить Ханой и Хайфен, потом (указана дата 1968 год, фильм начала 1967) с болью в сердце отдает приказ бомбить Пекин и уничто­жить китай­ские ядерные силы, теперь амери­кан­ские ракеты направ­лены на Москву. Вось­ми­летний ребенок в фильме видит сон об объеди­нении Север­ного и Южного Вьет­нама, но, конечно не комму­ни­стами, как произошло на самом деле, а амери­кан­цами, на отдельном кадре для более надеж­ного усво­ения лозунг «Pax Americana» – это гигант­ское промы­вание мозгов, опять неиз­бежный разговор о простоте секса и даже совсем абсурдный, но только если думать, а не запо­ми­нать диалог:

– Идет дождь.

– Да. К счастью, во времена това­рища Ленина такого не было.

В другом месте неожи­данная, но пред­на­зна­ченная для запо­ми­нания цитата:

– Я пока не знаю, как мы будем предот­вра­щать необ­ду­манные поступки этих безумцев – говорит Никита Хрущев. И это опять подтвер­ждает, что Годар не может понять – для право­верных комму­ни­стов и в Кремле, и в Париже Хрущева уже нет.

Если в преды­дущем фильме Годара внуша­лась мысль, что дове­рять надо только секретной утечке инфор­мации, распро­стра­ня­емой КГБ и левой прессой, то здесь юная фран­цу­женка, у которой есть и умные и серьезные друзья, и родствен­ники объяс­няет, что верить она может только совет­скому комму­нисту, якобы лауреату Нобе­лев­ской премии Иванову. И все же среди линг­ви­сти­че­ских штудий утвер­ждения о том, что «создание нового мира, где вещи и люди суще­ствуют в гармонии» – это и объеди­няет мою мысль – писа­теля и худож­ника, главным девизом на отдельном кадре для запо­ми­нания оказы­ва­ется «новые знания по изучению инду­стри­аль­ного обще­ства». Для став­шего уже ультра­ре­во­лю­ци­о­нером Годара все более умеренная по указа­ниям из Москвы поли­тика фран­цуз­ских комму­ни­стов теперь стано­вится недо­ста­точной. В корот­ко­мет­ражной ленте «Любовь» для Годара уже мало провоз­гла­сить, что «аван­гарда нет без воору­женной борьбы», что «откро­ются линии линии фронта повсюду откуда ушли евро­пейцы», что «рево­люция и демо­кратия не могут уживаться вместе» (причем, рево­люция, конечно, гораздо лучше), пред­ска­зать, что «Америка станет – театром военных действий», а главное «одино­че­ство Вьет­нама выра­жает надежду на свободу» это уже переход к новому знаме­ни­тому фильму – «Кита­янка» 1967 года, где Годар заявит:

– Русские – трусы. Требуют делай то, что я тебе скажу, но сами не делают.

С другой стороны, прони­ца­тельно заме­чает, но это не поможет ему в мае:

– Они (маоисты, ситу­ци­о­на­листы) были детьми по отно­шению к партии коммунистов.

Никакой кита­янки в новом фильме Годара нет, но есть горы «цитат­ников» Мао, множе­ство его устных выска­зы­ваний в диалогах героев, фран­цуз­ских юношей и девушек, которые не только создают «ячейку» куль­турной рево­люции, но, главное, исходят из прин­ципов – «если комму­низм суще­ствует – значит все позво­лено», «нужны искрен­ность и насилие», «искус­ство – это своего рода винтовка». Теперь уже точно зная и повторяя для зрителей как попугай, что «отсут­ствие рево­люции не может привести к соци­а­лизму, хотя несо­ци­а­ли­сти­че­ская рево­люция может превра­титься в соци­а­ли­сти­че­скую, но не отсут­ствие рево­люции», «комму­низм опасный (для капи­та­лизма – С.Г.) – Вьетнам, неопасный – СССР». Это прямое опро­вер­жение бесспорно известных Годару резо­люций ХХ съезда КПСС и харак­тер­ного там выступ­ления Шеле­пина о мирном пере­ходе к социализму:

«Формы пере­хода стран к соци­а­лизму в даль­нейшем будут все более разно­об­раз­ными. При этом не обяза­тельно, что осуществ­ление форм пере­хода к соци­а­лизму при всех усло­виях будет связано с граж­дан­ской войной … рабочий класс … имеет возмож­ность …заво­е­вать прочное боль­шин­ство в парла­менте и превра­тить его из органа буржу­азной демо­кратии в орудие действи­тельно народной воли».

Слушая радио Пекина, востор­гаясь крас­ными брига­дами, теперь уже считая русских «реви­зи­о­ни­стами» и «не очень им доверяя», а фран­цуз­ских комму­ни­стов – врагами, которые их изби­вают, члены ячейки не только повто­ряют, что «китайцы следуют учению марк­сизма-лени­низма и капи­та­лизм – бумажный тигр». Вспомним, что самому Годару это очень близко и в более раннем «Альфа­виле» без китай­ской терми­но­логии он утвер­ждает тоже самое. И по-преж­нему, даже гораздо более настой­чиво и совсем открыто внушает это юным зрителям в тысячах кинок­лубах. Его герои, в свою очередь, пере­ходят от слов к делу и убивают (еще в прошлом фильме столь почи­та­е­мого) комму­ниста интел­ли­гента – Михаила Шоло­хова, мини­стра куль­туры СССР, теперь чита­ю­щего лекции в универ­си­тете Нантера и случайно еще одного препо­да­ва­теля – лишнее убий­ство, какие пустяки. Они этого не бояться – ведь полезно убить и несколько студентов – пере­пу­га­ются преподаватели.

И все это ради того (создание боевой орга­ни­зации, которая займется, соблюдая конспи­рацию подрывной терро­ри­сти­че­ской деятель­но­стью, потому что жить во Франции при Помпиду тоже что жить в Германии при Гитлере), чтобы поме­шать открытию нового здания 17 августа 1967 года универ­си­тета в Нантере, а в даль­нейшем – «закрыть мари­о­не­точные университеты».

Именно в «Кита­янке» звучат почти все лозунги, которые через год (в мае) запомнит Париж:

– я запрещаю запрещать.

– взорвать Лувр, Сорбонну и Комеди франсэз.

– упразд­нить экза­мены, потому что это форма расизма, они ничему не учат.

– город – это спек­такль (впрочем, это еще из преды­ду­щего фильма) и попу­лярных в эти годы ситу­а­ци­о­на­лист­ских постро­ений Ги Дебора.

И многие другие.

Все это прямое дока­за­тель­ство того, как велика была роль и влияние Жана-Луи Годара на подго­товку и сам ход Майского восстания.

И, наконец, последний, не то что рево­лю­ци­онный – просто изувер­ский фильм «Уик-энд» Годара в 1967 году. Снятый на основе сценария Хулио Корта­сара, фильм преоб­ра­жает Лати­но­аме­ри­кан­ский фанта­сти­че­ский реализм в чудо­вищную поли­ти­че­скую агитку, Шарж Карта­сара доведен не до пародии, а до серьез­ного прямого изувер­ства и все это звучит как рево­лю­ци­онный призыв нака­нуне майского восстания. Сперва в фильме почти возвра­щение к сюжету начала шести­де­сятых годов – пара обес­пе­ченных фран­цузов лет трид­цати харак­терные для Годара пред­ста­ви­тели буржу­азии – ничтожны, преступны самим своим суще­ство­ва­нием и типом мышления (мечтают о смерти деда, чтобы полу­чить наслед­ство, а потом убивают мать), но они уже в совсем другом мире – вся Франция горит, дороги с двух сторон пере­пол­нены разби­тыми и сгорев­шими маши­нами, но в конце концов после встреч с поэтом, музы­кантом и героями «Алисы в стране чудес» они встре­чают подлинных рево­лю­ци­онных героев – это парти­зан­ский отряд в лесах под Парижем «Фронт осво­бож­дения Сены и Луары» с позыв­ными «Броне­носец Потемкин». Теперь уже Годару недо­ста­точно красных бригад, призывов к рево­люции, доно­ся­щихся из Пекина. Его «фронт осво­бож­дения» это даже не герилья и боли­вий­ские парти­заны с Че Геварой. Это уже афри­канцы, которые «должны уничто­жить евро­пей­ский мир и это будет спра­вед­ливо». В «Фронте осво­бож­дения Сены и Луары» и фран­цузы и негры не просто убийцы, но ко всему осталь­ному еще и канни­балы в прямом, а не пере­носном смысле: они убивают, варят в котле и съедают англий­ских тури­стов, присо­еди­нив­шиеся к ним жена из буржу­азной пары, выехавшей из Парижа в начале фильма, с удоволь­ствием ест кусок бедра своего сварен­ного мужа и просит еще один. И Годар их всех оправдывает.

«Ужас буржу­азии можно преодо­леть еще большим ужасом». Зря я написал в начале, что Годар и Галан­сков во многом похожи. Впрочем, чистый, трога­тельный и наивный русский поэт Юрий Галан­сков уже арестован в начале 1967 года в Москве вместе с Алек­сан­дром Гинзбургом, оба были рабо­чими (любимая профессия Годара) в Лите­ра­турном музее и в этот раз совер­шили страшное преступ­ление – пере­пра­вили тайком в Западную Германию сборник «Феникс», состав­ленный из стихов и прозы молодых людей, мечта­ющих не о винтовках, убий­ствах и людо­ед­стве, а всего лишь о возмож­ности увидеть напе­ча­тан­ными свои вполне невинные творения. На демон­страции в их защиту был арестован и Владимир Буков­ский – в Москве игры с поэтами и юными обще­ствен­ными деяте­лями, дающими советы ЦК ВЛКСМ и даже КГБ, уже закон­чи­лись вместе с «планом Шеле­пина», скоро его не будет и в Париже. Но до этого все-таки начнется Майское восстание.

Восстание.

Пере­ворот, кото­рого не было.

Русский историк своего движения Алек­сандр Тарасов начи­нает историю «Майского восстания» 1968 года со студен­че­ских беспо­рядков по всей Франции уже в 1967 году. Он пишет в статье «In memoriam anno 1968»:

«… Начи­на­лось все как-то неза­метно – еще осенью прошлого, 1967 года. В начале учеб­ного года прояви­лось давно копив­шееся недо­воль­ство студентов – недо­воль­ство жестким дисци­пли­нарным уставом в студен­че­ских городках, пере­пол­нен­но­стью ауди­торий, беспра­вием студентов перед адми­ни­стра­цией и профес­со­рами, отказом властей допу­стить студентов до участия в управ­лении делами в высшей школе. По Франции прока­ти­лась серия студен­че­ских митингов с требо­ва­ниями выде­ления допол­ни­тельных финан­совых средств, введения студен­че­ского само­управ­ления, смены прио­ри­тетов в системе высшего обра­зо­вания. Больше всего студентов бесило, что им навя­зы­вают явно ненужные пред­меты, явно уста­ревшие мето­дики и явно выживших из ума (от старости) профес­соров. Но в то же время в высшей школе оказа­лись табу­и­ро­ваны многие важнейшие проблемы совре­мен­ности – начиная от равно­правия полов и кончая войной во Вьетнаме.

«Мы долбим бездарные труды всяких лефоров, мюненов и таво, един­ственное «научное дости­жение» которых – то, что они стали к 60 годам профес­со­рами, но нам не разре­шают изучать Маркса, Сартра и Мерло-Понти, титанов мировой философии!»

– с возму­ще­нием писали в резо­люции митинга студенты из Орсэ.

9 ноября 1967 года несколько тысяч студентов провели бурный митинг в Париже, требуя отставки мини­стров обра­зо­вания и куль­туры и изме­нения прави­тель­ствен­ного курса в сфере обра­зо­вания. Акция протеста пере­росла в митинг памяти только что убитого в Боливии Эрнесто Че Гевары. Корре­спон­дент одной из фран­цуз­ских радио­станций, присут­ство­вавший на митинге, с искренним изум­ле­нием пере­дает в эфир:

«Изве­стие о смерти Че Гевары, который пожерт­вовал своим поло­же­нием «чело­века номер два» на Кубе ради того, чтобы погиб­нуть в забытых богом джун­глях за свободу чужой страны, пронес­лось по умам студентов подобно урагану. Вот послу­шайте: они скан­ди­руют «Че – герой, буржу­азия – дерьмо! Смерть капи­талу, да здрав­ствует рево­люция!» – и многие при этом плачут».

Этот митинг – митинг памяти Че – орга­ни­зо­вала в зале «Мютю­а­литэ» троц­кист­ская группа «Рево­лю­ци­онная комму­ни­сти­че­ская моло­дежь» (ЖКР), которая сыграет затем важную роль в майских событиях».

Дальше все пере­ме­ща­ется в универ­ситет самого беспо­кой­ного приго­рода Парижа – Нантера. Конечно, не случайно героини двух фильмов Годара этих лет – студентки именно этого универ­си­тета, за обнов­ление препо­да­вания именно в нем они борются, именно там и убивают «совет­ского мини­стра куль­туры Шоло­хова». Киноклуб в Нантере (так удачно созданный КГБ) активная деятель­ность самого Годара (созда­теля фильмов-инструкций), меня­ю­щего год от года свои фило­соф­ские пред­по­чтения, но оста­ю­ще­гося ультра рево­лю­ци­о­нером во всем этом просмат­ри­ва­ются вполне очевидно. Тарасов продолжает:

«21 ноября студенты в Нантере, городе-спут­нике Парижа, осадили здание адми­ни­страции и выну­дили препо­да­ва­телей допу­стить студентов до участия в работе органов само­управ­ления универ­си­тета. В декабре во Франции прошла Неделя действий студентов, в которой участ­во­вали студенты Парижа, Меца, Дижона, Лилля, Реймса и Клермон-Феррана. Власти поста­ра­лись замол­чать эти выступ­ления, спра­вед­ливо полагая, что проблемы у студентов во всей Франции – одни и те же, и расска­зы­вать о студен­че­ских выступ­ле­ниях – значит пропа­ган­ди­ро­вать «дурные примеры».

Власть неохотно шла на уступки. В резуль­тате с февраля по апрель 1968 года во Франции произошло 49 крупных студен­че­ских выступ­лений, а 14 марта был даже проведен Наци­о­нальный день действий студентов. Возникли новые формы студен­че­ской борьбы. Студенты в Нантере 21 марта отка­за­лись сдавать экза­мены по психо­логии в знак протеста против «чудо­вищной прими­тив­ности» читав­ше­гося им курса. Такая форма борьбы (бойкот экза­менов или лекций) за повы­шение каче­ства обра­зо­вания стала быстро распро­стра­няться по стране.

22 марта в Нантере студенты захва­тили здание адми­ни­стра­тив­ного корпуса, требуя осво­бож­дения 6 своих това­рищей, членов Наци­о­наль­ного коми­тета в защиту Вьет­нама, которые, проте­стуя против Вьет­нам­ской войны, напали 20 марта на париж­ское пред­ста­ви­тель­ство «Америкэн Экспресс» и были за это аресто­ваны. Студенты сфор­ми­ро­вали неоанар­хист­ское «Движение 22 марта», лидером его стал учив­шийся во Франции немецкий студент еврей­ского проис­хож­дения Даниель Кон-Бендит, «Красный Дани», ставший позже символом майских событий. «Движение 22 марта» ориен­ти­ро­ва­лось на идеи Ситу­а­ци­о­нист­ского Интер­на­ци­о­нала и его вождя Ги Дебора, автора хресто­ма­тийной сегодня книги «Обще­ство спек­такля». Ситу­а­ци­о­нисты считали, что Запад уже достиг товар­ного изобилия, доста­точ­ного для комму­низма, – и пора устра­и­вать рево­люцию «сейчас и здесь», в первую очередь – рево­люцию повсе­дневной жизни: отка­зы­ваться от работы, от подчи­нения госу­дар­ству, от уплаты налогов, от выпол­нения требо­ваний законов и обще­ственной морали. Все должны заняться свободным твор­че­ством – тогда произойдет рево­люция и наступит «царство свободы», учили ситуационисты.

«Движение 22 марта» быстро ради­ка­ли­зо­вало обста­новку в Нантере. Власти решили выявить «зачин­щиков» и навод­нили Нантер поли­цей­скими аген­тами. Студенты сфото­гра­фи­ро­вали шпиков и устроили специ­альную выставку фото­графий. Полиция попы­та­лась закрыть выставку, но студенты выбили поли­цей­ских из универ­си­тет­ских поме­щений. 30 апреля 8 лидеров студентов были обви­нены в связи с этим инци­дентом в «подстре­ка­тель­стве к насилию». 2 мая адми­ни­страция объявила о прекра­щении занятий” на неопре­де­ленное время”».

Даниэль Бенсанд – лидер небольшой, около 400 человек, группы молодых комму­ни­стов, вышедших из ФКП и уже за год до этого недо­вольных прими­рен­че­ской, в соот­вет­ствии с изме­нив­ши­мися из Москвы инструк­циями, поли­тикой партии вспо­ми­нает: «молодые комму­нисты – рево­лю­ци­о­неры и анар­хисты были основой движения 22 марта» в Нантере, они же полно­стью участ­во­вали в «ночи баррикад» 10 мая, но в срав­нении с ними была «безумной линия маои­стов» (вспомним «Кита­янку» Годара, где вся она тщательно расписана).

Все это стало след­ствием, как пишет фран­цуз­ский историк Жиро прямого требо­вания де Голля во время тради­ци­онной «цере­монии ландышей» (1 мая) мини­стру внут­ренних дел Кристиану Фуше «поло­жить конец беспо­рядкам в Нантере». Собственно говоря, сами студен­че­ские протесты мало волнуют прези­дента, но пред­стоит открытие в Париже мирной конфе­ренции по Вьет­наму и де Голль не хочет каких-либо бурных студен­че­ских демон­страций. Либе­ральный премьер-министр Помпиду (тот самый, что в фильме Годара не лучше Гитлера) соби­ра­ется в деся­ти­дневную поездку в Иран. Одному из членов каби­нета он говорит:

– Комму­нисты, которые обык­но­венно высту­пают как наши против­ники, на этот раз с нами в союзе… Если комму­нисты с нами, нам опасаться нечего.

Хотя 2 мая начи­на­ются беспо­рядки в Сорбонне, Помпиду улетает в Тегеран.

Ни де Голль, ни Помпиду не пони­мают, что поло­жение в Кремле, в КГБ, а, следо­ва­тельно, и у фран­цуз­ских комму­ни­стов уже два года совсем не такое простое и ясное, как кажется со стороны, а потому можно ожидать серьезных неожи­дан­но­стей. Хотя спокой­ствие де Голля и Помпиду в конце концов окажутся оправданными.

Очень любо­пытно сопо­став­лять хронику майских событий, собранную исто­риком левого движения Алек­сан­дром Тара­совым и подобную же подневную хронику акаде­ми­че­ского фран­цуз­ского исто­рика Анри-Христиана Жиро (в книге «Секретные согла­шения Баден-Бадена»). Оба они игно­ри­руют сведения друг друга. Жиро – ход самого восстания, все новые иници­а­тивы студентов и фран­цуз­ской интел­ли­генции. Тарасов – действия, доку­менты, опасения фран­цуз­ского прави­тель­ства и гене­рала де Голля. И оба они совер­шенно не заме­чают третьего и основ­ного игрока в восстании – Кремля и Коми­тета госу­дар­ственной безопас­ности СССР во всем разно­об­разии совет­ских пертур­баций 1965-1968 годов, как, впрочем, не пони­мали этого обе описы­ва­емые ими стороны, во Франции вполне четко это сфор­му­ли­ровал известный россий­ский акти­вист левого движения Влад Тупикин:

«Не будем лука­вить – никто из нас толком не пони­мает 68-го, зато все мы живем в его послед­ствиях»⁵

Надеюсь, что хоть какое-то (пусть не полное, из-за закры­тости доку­ментов) пони­мание у нас появится.

3 мая Жорж Марше (в эти дни еще лидер фран­цуз­ских комму­ни­стов) публи­кует в «Юманите» статью:

– Неко­торые анар­хист­ские, троц­кист­ские, маоист­ские и пр. груп­пи­ровки, состо­ящие в основном из детей буржу­азии, пред­во­ди­тель­ству­емые немецким анар­хи­стом Кон-Бендитом… С этим псевдо-рево­лю­ци­о­не­рами надо энер­гично бороться…

Тарасов в свою очередь пишет:

«3 мая студенты Сорбонны провели демон­страцию в поддержку своих нантер­ских това­рищей. Демон­страцию орга­ни­зо­вало «Движение универ­си­тет­ских действий» (МАЮ) – группа, возникшая 29 марта после захвата студен­тами одного из залов в самой Сорбонне и прове­дения в нем митинга с участием членов «Движения 22 марта», а также пред­ста­ви­телей бунту­ющих студентов из Италии, ФРГ, Бельгии, Запад­ного Берлина и Испании. МАЮ сыграла позже важнейшую роль в «Красном Мае», создав «парал­лельные курсы», на которых в пику офици­альным профес­сорам с их офици­альной «наукой» читали курсы лекций, пригла­шенные студен­тами выда­ю­щиеся специ­а­листы из неуни­вер­си­тет­ской (и даже неака­де­ми­че­ской) среды, а иногда – и сами студенты, хорошо знавшие предмет (многие из этих студентов вскоре просла­ви­лись как фило­софы, социо­логи и т.п.). Лиде­рами МАЮ были Марк Кравец и Жан-Луи Пенину – и Марк Кравец стал вскоре одним из вождей «Крас­ного Мая».

Ректор Сорбонны объявил об отмене занятий и вызвал полицию. КРС атако­вали совер­шенно не ожидавших этого студентов, применив дубинки и гранаты со слезо­то­чивым газом. Демон­странтов не разго­няли, а заго­няли в угол, зверски изби­вали и затас­ки­вали в «упаковки». Отсту­пать было некуда, и студенты взялись за булыж­ники. Это были первые открытые столк­но­вения студентов с КРС. Бои распро­стра­ни­лись прак­ти­чески на весь Латин­ский квартал. Силы были примерно равны: 2 тысячи поли­цей­ских и 2 тысячи студентов. Не победил никто. Столк­но­вения утихли с наступ­ле­нием темноты. Несколько сот человек было ранено, 596 – задержано.

4 мая Сорбонна – впервые со времен фашист­ской окку­пации – была закрыта. 4-го и 5-го 13 студентов были осуж­дены париж­ским судом. В ответ студенты создали «комитет защиты против репрессий». Младшие препо­да­ва­тели, многие из которых сочув­ство­вали студентам, призвали ко всеобщей заба­стовке в универ­си­тетах. В Латин­ском квар­тале прохо­дили небольшие стихийные демон­страции, разго­няв­шиеся поли­цией. «Движение универ­си­тет­ских действий» (МАЮ) призвало студентов созда­вать «коми­теты действия» – низовые (на уровне групп и курсов) струк­туры само­управ­ления и сопро­тив­ления. Наци­о­нальный союз студентов Франции (ЮНЕФ) призвал студентов и лице­и­стов всей страны к бессрочной забастовке.

6 мая 20 тысяч человек вышли на демон­страцию протеста, требуя осво­бож­дения осуж­денных, открытия универ­си­тета, отставки мини­стра обра­зо­вания и ректора Сорбонны, прекра­щения поли­цей­ского насилия. Студенты беспре­пят­ственно прошли по Парижу, насе­ление встре­чало их апло­дис­мен­тами. В голове колонны несли плакат «Мы – маленькая кучка экстре­ми­стов» (именно так власти нака­нуне назвали участ­ников студен­че­ских волнений). Когда колонна верну­лась в Латин­ский квартал, ее внезапно атако­вало 6 тысяч поли­цей­ских из КРС. В рядах демон­странтов были не только студенты, но и препо­да­ва­тели, лице­исты, школь­ники. На поли­цей­ское насилие они отве­тили наси­лием. Первая барри­када возникла на площади Сен-Жермен-де-Пре. Студенты раско­вы­ряли мостовую, сняли ограду с соседней церкви. Скоро весь Левый берег Сены превра­тился в арену ожесто­ченных столк­но­вений. Со всего Парижа на подмогу студентам подхо­дила моло­дежь, и к ночи число уличных бойцов достигло 30 тысяч. Лишь к 2 часам ночи КРС рассеяли студентов. 600 человек (с обеих сторон) было ранено, 421 – арестован.

7 мая басто­вали уже все высшие учебные заве­дения и боль­шин­ство лицеев Парижа. Демон­страции, митинги и заба­стовки соли­дар­ности пере­ки­ну­лись в Бордо, Руан, Тулузу, Страс­бург, Гренобль и Дижон. В Париже на демон­страцию вышли 50 тысяч студентов, требо­вавших осво­бож­дения своих това­рищей, вывода полиции с терри­тории Сорбонны и демо­кра­ти­зации высшей школы. В ответ власти объявили об отчис­лении из Сорбонны всех участ­ников беспо­рядков. Поздно вечером у Латин­ского квар­тала студен­че­скую колонну вновь атако­вали силы КРС.

Вечер 7-го был началом пере­лома в обще­ственном мнении. Студентов поддер­жали почти все проф­союзы препо­да­ва­телей (только нантер­ская секция Авто­ном­ного проф­союза препо­да­ва­тель­ского персо­нала фило­ло­ги­че­ских факуль­тетов безого­во­рочно одоб­рила тактику репрессий), проф­союзы учителей и научных работ­ников и даже глубоко буржу­азная Фран­цуз­ская лига прав чело­века. Проф­союз работ­ников теле­ви­дения выступил с заяв­ле­нием протеста в связи с полным отсут­ствием объек­тив­ности при осве­щении студен­че­ских волнений в СМИ».

5 мая де Голль наконец пони­мает: «Это бунт, мы имеем дело с воору­женной орга­ни­за­цией, цель которой – свер­жение власти».

7 мая он уже склонен приме­нить оружие против демон­странтов, Помпиду из Теге­рана (10 мая) в теле­фоном разго­воре считает, что следует прояв­лять твердость.

После заяв­ления де Голля «я не уступлю насилию» (8 мая), Тарасов пишет:

«Группа извест­нейших фран­цуз­ских журна­ли­стов создала «Комитет против репрессий». Круп­нейшие пред­ста­ви­тели фран­цуз­ской интел­ли­генции – Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Натали Саррот, Фран­с­уаза Саган, Андре Горц, Франсуа Мориак и другие – высту­пили в поддержку студентов. Фран­цузы – лауреаты Нобе­лев­ской премии высту­пили с анало­гичным заяв­ле­нием. Студентов поддер­жали круп­нейшие проф­центры Франции, а затем и партии комму­ни­стов, соци­а­ли­стов и левых радикалов.

10 мая 20-тысячная демон­страция студентов, пытав­шаяся пройти на Правый берег Сены к зданиям Управ­ления теле­ви­дения и Мини­стер­ства юстиции, была оста­нов­лена на мостах КРС. Демон­странты повер­нули назад, но на буль­варе Сен-Мишель они вновь столк­ну­лись с КРС. Так нача­лась «ночь баррикад». Бульвар Сен-Мишель (а он не маленький!) полно­стью лишился брус­чатки (после Мая власти залили Бульмиш асфальтом – от греха). Студенты соору­дили 60 баррикад, и неко­торые из них дости­гали 2 метров в высоту. До 6 часов утра студентам, окру­женным в Латин­ском квар­тале, удава­лось сопро­тив­ляться полиции. Итог: 367 человек ранено (в том числе 32 тяжело), 460 аресто­вано, постра­дало 188 машин».

Комму­ни­сти­че­ская партия теперь уже вынуж­денная поддер­жать бунту­ющих по всей Франции студентов срочно отправ­ляет за инструк­циями в Москву Бенуа Фрашона. Они наде­ются убедить Кремль, что теперь очень легко взять в свои руки власть во Франции. С другой стороны, объяс­нить, что компартия, оста­ваясь в стороне, теряет свое влияние, более того вызы­вает растущую анти­патию в значи­тельной части обще­ства, а также не только рядовых членов компартии, но и части его руко­вод­ства. В Кремле не хотят слушать никакие доводы, Фрашон вновь полу­чает указание о «сдер­жан­ности».

Един­ственная помощь, которую полу­чает (мое пред­по­ло­жение – С. Г.) и фран­цуз­ская компартия и де Голль заклю­ча­ется в том, что 12 мая «от скоро­теч­ного рака» скон­чался создавший кинок­лубы по всей Европе и дири­жи­ру­ющий восста­нием генерал-майор КГБ Иван Агаянц. И похо­ронен не по чину на клад­бище Ново-Деви­чьего мона­стыря. На Лубянке уже за год до этого Семи­част­ного сменил Андропов и вычи­щены все, кто был занят «планом Шеле­пина». Само «Управ­ление «Д» не только рефор­ми­ро­вано, но и пере­име­но­вано в «Управ­ление «А» (активные меро­при­ятия). Никаких сведений о личной службе Дезин­фор­мации самого Шеле­пина мы нигде не нашли (кроме упоми­наний о ее существовании).

Для Кремля, Бреж­нева и совет­ских маршалов комму­ни­сти­че­ское прави­тель­ство во Франции не только победа «плана Шеле­пина» и самого Шеле­пина, который в Москве уже во всем потерпел пора­жение, но главное – сама по себе эта возмож­ность страшный сон хуже Пекина с Мао цзе Дуном. Комму­ни­сти­че­ская Франция (с ее госу­дар­ственным бюджетом, а не подач­ками из Москвы) бесспорно превра­титься в третий, а в Западном мире самый влия­тельный центр «марк­си­стов-лени­ни­стов». Уже прави­тель­ство Помпиду (15 мая) обсуж­дает вопрос о финан­совой помощи «комму­ни­стам с чело­ве­че­ским лицом» в Чехо­сло­вакии. Легко понять, что тогда оста­нется от «соци­а­ли­сти­че­ского лагеря», на кого в Европе, и не только в ней будут ориен­ти­ро­ваться после прихода к власти комму­ни­стов во Франции многие комму­ни­сти­че­ские партии. Непо­во­рот­ливая и уста­ревшая Москва заве­домо окажется на втором (после Парижа), если не на третьем месте (за Парижем и Пекином) в мировом комму­ни­сти­че­ском движении. Будучи верными стали­ни­стами совет­ские маршалы дове­ряют комму­ни­сти­че­ским режимам в других странах только, тогда, когда они контро­ли­ру­ются русскими танками. Сталин не мог пробиться через армии Эйзен­хауэра и Монт­го­мери к Парижу в 1945 год и пред­почел видеть прези­дента де Голля, а не Мориса Тореза. В 1968 году глава Первого евро­пей­ского управ­ления МИД СССР Анатолий Ковалев (цитата Жиро из уже упоми­нав­шейся книги Мари-Клэр Рей «La tentation du rapprochement») говорит вполне откровенно:

«КПФ нам необ­хо­дима, но мы совер­шенно не хотели бы, чтобы она выиг­рала и пришла к власти».

Все это ставит Фран­цуз­скую компартию в небы­вало трудное поло­жение. Ради­кальные члены ЦК Ролан Леруа и Роже Гароди высту­пают против умеренной линии Жоржа Марше (причин которой вслух сказать не дове­ренным лицам никто не может, сослаться на жесткие указания из Москвы и тем самым признать, что ФКП не явля­ется наци­о­нальной фран­цуз­ской партией, а умело орга­ни­зо­ванной гигант­ской аген­турной сетью иностран­ного госу­дар­ства). Марше вынуж­дены исклю­чить из ЦК ФКП. Новым руко­во­ди­телем партии стано­вится Вальдек Роше. Новому секре­тарю ЦК прихо­дится прояв­лять хоть неко­торую поли­ти­че­скую актив­ность, чтобы сохра­нить и репу­тацию партии, и саму партию от раскола. Появ­ля­ется сразу же декла­рация КПФ: «Насущные инте­ресы студентов и работ­ников ручного и интел­лек­ту­аль­ного труда совпадают».

Алек­сандр Тарасов дополняет:

«13 мая Франция была пара­ли­зо­вана всеобщей 24-часовой заба­стовкой, в которой участ­во­вало прак­ти­чески все трудо­спо­собное насе­ление – 10 милли­онов человек. В Париже прошла гран­ди­озная 800-тысячная демон­страция, в первом ряду которой шли руко­во­ди­тель Всеобщей конфе­де­рация труда (ВКТ) комму­нист Жорж Сеги и яростный обли­чи­тель комму­ни­стов анар­хист Кон-Бендит. Сразу после демон­страции студенты захва­тили Сорбонну. Они создали «Гене­ральные ассам­блеи» – дискус­си­онные клубы, зако­но­да­тельные и испол­ни­тельные органы одно­вре­менно. Гене­ральная ассам­блея Сорбонны объявила «Париж­ский универ­ситет авто­номным народным универ­си­тетом, посто­янно и круг­ло­су­точно открытым для всех трудя­щихся». Одно­вре­менно студенты захва­тили Страс­бург­ский универ­ситет. В крупных провин­ци­альных городах прошли много­ты­сячные демон­страции соли­дар­ности (например, в Лионе – 60-тысячная, в Марселе – 50-тысячная).

14 мая рабочие компании «Сюд-Авиа­сьон» в Нанте захва­тили – по примеру студентов – пред­при­ятие. С этого момента захваты пред­при­ятий рабо­чими стали распро­стра­няться по Франции как эпидемия. Там, где пред­при­ятия не захва­ты­ва­лись, рабочие «просто» объяв­ляли забастовку».

Вспомним, что в фильме «Все нормально» с Джейн Фонда и Ивом Монтаном в главных ролях рабочие тоже захва­ты­вают завод и на пять дней аресто­вы­вают дирек­тора. Но это уже 1972 год – теперь Годар безна­дежно отстает, а не пред­видит майское восстание. Для меня это забавно еще и прак­ти­чески: в 1989 году, когда я впервые после тюрьмы, создания журнала «Глас­ность» и присуж­дения «Золо­того пера свободы» приезжал в Париж, Джейн Фонда пред­ла­гает давать бесплатные концерты в пользу «Глас­ности», а больной Монтан зовет меня в гости. Но я плохо понимаю левых ставших правыми и отка­зы­ваюсь. Я тогда даже отка­зы­ваюсь от помощи Митте­рана, как слишком левого, что не мешает встре­чаться с Глюкс­маном и Кон-Бендитом.

В этой фанта­сти­че­ской небы­валой в мировой истории всеобщей заба­стовке, пара­ли­зо­вавшей всю Францию, очень многое было на первый взгляд совер­шенно необъ­яс­нимо. Главное, ее не только не гото­вили проф­союзы, но даже во многих случаях прямо высту­пали против нее. В этот день – 10 милли­онной заба­стовки – и стало очевидным влияние девяти тысяч кинок­лубов, зани­мав­шихся агита­цией, подго­товкой рабочих (а не только студентов и левой интел­ли­генции, как пола­гает Тарасов) выступ­лений и бунтов по всей стране. Они ь в соот­вет­ствии с «планом Шеле­пина» гото­вили комму­ни­сти­че­ский пере­ворот. В Кремле «план» отвергли, а резуль­таты агитации во Франции остались.

Впрочем, Дэвид Уиджери – тоже один из лидеров «Мая» доста­точно точно назы­вает и источник влияния в университетах:

– Фран­цуз­ское студен­че­ское движение, иници­и­ро­ванное вете­ра­нами Сопро­тив­ления (то есть явными тайными, прямо рабо­та­ю­щими на Москву – С.Г.), сфор­ми­ро­ва­лось в нелегкой борьбе против коло­ни­альной войны, которую Франция вела в Алжире, где еще не так явно, как во Вьет­наме, но Совет­ский Союз и комму­нисты были не на стороне Франции.

800-тысячная демон­страция в Париже вводит в число основных действу­ющих сил во Франции – ФКТ – Фран­цуз­скую конфе­де­рацию труда – круп­нейшее проф­со­юзное объеди­нение в стране полно­стью нахо­дя­щееся под контролем комму­ни­стов. С одной стороны, всеобщая заба­стовка, произо­шедшая без всякого их участия, вызы­вает в ФКТ такую же панику, как и в Фран­цуз­ской Комму­ни­сти­че­ской партии – они могут полно­стью поте­рять контроль над рабочим движе­нием. Но с другой стороны и для ФКП и для ФКТ появ­ля­ются новые возмож­ности выпол­нения указаний Кремля:

– во-первых, объеде­нив­шись с другими проте­сту­ю­щими – студен­тами, интел­ли­ген­тами (не зря же лидер ФКТ Сечи идет рядом с Кон-Бендитом) раство­рить их в своем, гораздо более много­чис­ленном, движении;

– во-вторых, свести требо­вания проте­сту­ющих – рево­люции, свер­жения власти, причем не только прави­тель­ства Помпиду, но и гене­рала де Голля, что уж никак не устра­и­вало Москву – к повы­шению зара­ботной платы, расши­рению стра­ховых выплат и другим, каса­ю­щимся улуч­шения условия труда.

Но все это впереди, а пока и комму­ни­стам, и их проф­со­юзам прихо­дится лави­ро­вать. С 16 мая – пишет Жиро – в стране две власти – прави­тель­ство и комму­нисты. Сред­ства массовой инфор­мации отра­жают это двое­вла­стие с преиму­ще­ством комму­ни­стов. Но вернув­шись из Москвы Бенуа Фрашон пере­дает указание о «сдер­жан­ности». Для комму­ни­стов трудная проблема: не как заво­е­вать власть, а как от нее отка­заться найти общий язык с властью и сфор­ми­ро­вать прави­тель­ство наци­о­наль­ного един­ства и демо­кратии… комму­ни­сти­че­ская партия готова взять на себя ответственность.

Как пишет Тарасов:

«15-го студенты захва­тили театр «Одеон» и превра­тили его в открытый дискус­си­онный клуб. 16-го числа студенты навели неко­торый порядок в Сорбонне, которую за два дня анар­хисты превра­тили в гран­ди­озный свинарник. Сорбонной стал управ­лять окку­па­ци­онный комитет из 15 человек. Впрочем, по требо­ванию анар­хи­стов, боров­шихся с «угрозой бюро­кра­ти­че­ского пере­рож­дения», состав коми­тета каждый день полно­стью обнов­лялся, и потому комитет почти ничего всерьез сделать не успевал.

Вся Сорбонна, весь «Одеон» и поло­вина Латин­ского квар­тала оказа­лись заклеены плака­тами, листов­ками и распи­саны лозун­гами самого фанта­сти­че­ского содер­жания. Иностранные журна­листы, раскрыв рты, табу­нами ходили и запи­сы­вали лозунги «Крас­ного Мая»:

«Запре­ща­ется запрещать!»,

«Будьте реали­стами – требуйте невоз­мож­ного! (Че Гевара)»,

«Секс – это прекрасно! (Мао Цзэ-дун)»,

«Вооб­ра­жение у власти!»,

«Всё – и немедленно!»,

«Забудь всё, чему тебя учили, – начни мечтать!»,

«Анархия – это я»,

«Рефор­мизм – это совре­менный мазохизм»,

«Распах­ните окна ваших сердец!»,

«Нельзя влюбиться в прирост промыш­лен­ного производства!»,

«Границы – это репрессии»,

«Осво­бож­дение чело­века должно быть тотальным, либо его не будет совсем»,

«Нет экза­менам!»,

«Я люблю вас! Скажите это булыж­никам мостовых!»,

«Всё хорошо: дважды два уже не четыре»,

«Рево­люция должна произойти до того, как она станет реальностью»,

«Быть свободным в 68-м – значит творить!»,

«Вы уста­рели, профессора!»,

«Рево­люцию не делают в галстуках»,

«Старый крот истории наконец вылез – в Сорбонне (теле­грамма от доктора Маркса)»,

«Струк­туры для людей, а не люди для структур!»,

«Оргазм – здесь и сейчас!»,

«Универ­си­теты – студентам, заводы – рабочим, радио – журна­ли­стам, власть – всем!».

Тем временем студенты захва­ты­вали один универ­ситет за другим. Число захва­ченных рабо­чими крупных пред­при­ятий достигло к 17 мая полу­сотни. Заба­сто­вали теле­граф, телефон, почта, обще­ственный транс­порт. «Франция остановилась»».

Почти все лозунги взяты из фильмов Годара, заба­стовка теле­гра­фи­стов приводит к отсут­ствию связи у мини­стер­ства внут­ренних дел с подраз­де­ле­ниями в других городах. В «Одеоне» Жан-Поль Сартр ведет непре­рывные дискуссии. Годар создает Гене­ральные штаты фран­цуз­ского кино, Гене­ральную ассам­блею, Группу имени Дзиги Вертова. Выпус­кает «кино­листки», снимает фильм «Веселая наука» тут же запре­щенный цензурой за рево­лю­ци­онную пропа­ганду, снимает нантер­ских студентов-бунтарей, басту­ющих рабочих завода «Рено» («Фильм, как другие»), то есть он в эти дни повсюду, ему кажется, что реали­зу­ются все его мечты и рево­лю­ци­онные проекты, но на самом деле не он и не Сартр решает судьбу лишь в неко­торой степени, идео­ло­ги­чески подго­тов­ленной ими революции.

Впрочем, де Голль тоже не может понять, что же и почему проис­ходит во Франции и чем это может кончиться. Он преры­вает визит в Румынию и возвра­ща­ется в Париж. Де Голль не пони­мает сути выступ­ления Валь­дека Роше и начи­нает подо­зре­вать, что комму­нисты и Москва его обма­нули и хотят захва­тить власть. О том, что 19 мая деле­гация комму­ни­стов во главе с Валь­деком Роше посе­щает штаб-квар­тиру ВФТ с указа­нием «не форси­ро­вать события» он не знает. Преду­пре­ждения прави­тель­ству первое – 20 мая, второе – 22, сделанные лично Валь­деком Роше о двух гото­вя­щихся некон­тро­ли­ру­е­мыми ФКП лева­ками захватах прави­тель­ственных зданий в миро­любии комму­ни­стов его не убеж­дают. Покорная комму­ни­стам (и Кремлю) Феде­рация труда вечером 22 мая еще публи­кует коммю­нике с «разоб­ла­че­ниями студентов» и ведет секретные (от других проф­со­юзов) пере­го­воры с прави­тель­ством (Франсуа Ширак успешно ведет эти пере­го­воры, поскольку до 1953 года он участник «Движения за мир» и у него давние и прочные отно­шения и с комму­ни­стами, и с проф­со­ю­зами). Комму­нисты в тайных пере­го­ворах убеж­дают голли­стов в поддержке, поскольку 20 мая совет­ский посол Зорин требует отчета о ситу­ации у члена ЦК ФКП Гастона Плис­сонье, который говорит ему, что «рабочий класс готов взять власть», но слышит в ответ, что восстание необ­хо­димо «сдер­жи­вать». На следу­ющий день (21 мая) озада­ченный Зорин вызы­вает к себе Валь­дека Роше и Жака Дюкло, которые понимая, что указания Москвы надо выпол­нять, уверяют посла, что «движение у них под контролем». Правда, на следу­ющий день 36 комму­ни­стов-интел­лек­ту­алов публично выра­жают несо­гласие с «мягкой линией» КПФ. Интел­лек­туалы руко­вод­ство КПФ тревожат мало, но вот силы маои­стов, которых поддер­живал и Пекин и «Управ­ление «Д» КГБ СССР, уверенное в том, что главное начать бунт, а там комму­нисты всех сомнут, теперь вызы­вают опасение. В Пекине проходит 500-тысячная демон­страция в поддержку фран­цуз­ских студентов.

Де Голль уже не верит никому. В городе ходят слухи о гото­вя­щемся захвате мэрии Парижа, студенты штур­муют Биржу, как символ капи­та­лизма, в ход идет оружие и «коктейли Моло­това», Биржа горит. Чудом удается спасти от пожара комис­са­риат V аррондисмана.

Тарасов пишет, что с тех пор как (20 мая):

«Число басту­ющих достигло 10 милли­онов, на заводах возникли «коми­теты само­управ­ления» и «коми­теты действия», не контро­ли­ру­емые офици­аль­ными проф­со­ю­зами, в провинции начала скла­ды­ваться совер­шенно феери­че­ская система распре­де­ления товаров и продуктов рабо­чими коми­те­тами – нужда­ю­щимся, бесплатно. 21–22 мая в Наци­о­нальном Собрании обсуж­дался вопрос о недо­верии прави­тель­ству. Для вотума недо­верия не хватило 1 голоса!

22-го власти решают выслать из Франции Кон-Бендита. В ответ студенты устра­и­вают с 23 на 24 мая в Латин­ском квар­тале «ночь гнева» (или «ночь мятежа» – «nuit d’émeute» можно пере­вести и так), повторив барри­кадные бои. Запы­лала Париж­ская биржа. 24-го де Голль высту­пает с обеща­нием провести рефе­рендум об участии рабочих в управ­лении пред­при­я­тиями (позже он от этого обещания откажется).

25-го в Мини­стер­стве соци­альных дел на рю Гренель нача­лись трех­сто­ронние пере­го­воры между прави­тель­ством, проф­со­ю­зами и Наци­о­нальным советом фран­цуз­ских пред­при­ни­ма­телей. Выра­бо­танные там «Гренель­ские согла­шения» преду­смат­ри­вали суще­ственное увели­чение зарплаты. Однако ВКТ (не комму­ни­сти­че­ский проф­союз) была не удовле­тво­рена уступ­ками прави­тель­ства и пред­при­ни­ма­телей и призвала к продол­жению заба­стовки. Соци­а­листы во главе с Франсуа Митте­раном и леваки воспри­няли «Гренель­ские согла­шения» как «удар в спину рево­люции». На стадионе Шарлети они соби­рают гран­ди­озный митинг, где осуж­дают ФКП, проф­союзы и де Голля и требуют создания Времен­ного правительства».

Франсуа Миттеран, кстати говоря, еще не соци­а­лист – соци­а­ли­сти­че­скую партию он возглавит позже, пока у него своя небольшая, скорее правая, партия, но он лично поль­зу­ется большим влия­нием. Несмотря на это, время и его, и Сартра, и Годара со всеми левыми орга­ни­за­циями уже упущено, хотя Вальдек Роше и пишет Митте­рану открытое письмо, пред­лагая «форми­ро­вать прави­тель­ство народ­ного согласия». Но это уже игры почти для приличия – все рычаги власти уже у комму­ни­стов и ВФТ.

Роже Городи на пере­го­ворах заявляет:

– Мы готовы войти в прави­тель­ство вместе с гене­ралом де Голлем. Мы считаем, что Помпиду, прово­дивший реак­ци­онную поли­тику, повинен в трагедии.

Проф­союзы по требо­ванию КПФ в прин­ципе согла­ша­ются на прекра­щение заба­стовки, но не подпи­сы­вают протокол, поскольку должны отчи­таться «перед народом».

Но утром 27 мая лидеры заба­стовки, не знавшие о ходе пере­го­воров, выпус­кают листовки с призывом продол­жать до ее победы. Прави­тель­ство в полной расте­рян­ности, Филипп Алек­сандер пишет, что «партия всегда осве­дом­лена о том, что проис­ходит в Елисей­ском дворце и Мати­ньоне (рези­денция премьер-мини­стра) и не через депу­татов, а через дове­ренных лиц». Осве­дом­лен­ность (а главное – пони­мание) прави­тель­ства о действиях комму­ни­стов в этот момент гораздо хуже.

Несмотря на бравурный только на словах, а на самом деле довольно благо­при­ятный ход пере­го­воров, Помпиду так пере­дает де Голлю свои впечат­ления (Жиро):

– Комму­нисты, это очевидно, хотят взять власть. Все равно с кем. И при необ­хо­ди­мости, сами.

Серж Жюли (цитирую по книге Жиро) пишет: «В мае было две полиции – одна в униформе, подчи­няв­шаяся прави­тель­ству и вторая – комму­ни­сти­че­ская – следившая за демон­стра­циями и захва­тами и старав­шаяся их сдер­жи­вать по мере возможности.

Помпиду не пони­мает, как трудно прихо­дится лави­ро­вать комму­ни­сти­че­ской партии. Де Голль считает, что проти­во­сто­яние комму­ни­стов левым лишь завеса, прикры­ва­ющая переход к прямым рево­лю­ци­онным действиям, тем более, что такие настро­ения охва­ты­вают все большие слои насе­ления. Турпуа приводит выска­зы­вание де Голля:

– Априори никому верить нельзя … КП оста­ется на все способной. Ее логика, ее диалек­тика нам чужды.

Мати­ньон превра­ща­ется в штаб, коор­ди­ни­ру­ющий действия полиции и спецподразделений.

Прибли­женные гене­рала считают ситу­ацию настолько опасной, что готовят способы экстренной его эваку­ации. Расте­рян­ность прави­тель­ства дости­гает апогея, … стро­ятся планы обору­до­вания полу­под­польной радио­станции по образцу сопро­тив­ления. Неко­торые мини­стры начи­нают жечь доку­менты. Генерал начи­нает разра­бо­танную еще в 1947 году операцию «Банк Франции», то есть прини­мает меры по охране и может быть секрет­ному пере­за­хо­ро­нению части госказны. Операция прово­ди­лась в такой тайне, – пишет Жиро, что до сих пор нет сведений ни о суммах, ни о тех, кому именно она была поручена.

К 28 мая поло­жение стало вполне ката­стро­фи­че­ским. «Юманите» выходит под лозунгом «К власти народа», на 29 наме­чена 500 тысячная демон­страция к Елисей­скому дворцу. Баладюр пишет:

– В докладах полиции подчер­ки­ва­лось, что в этом случае ничто не поме­шает взятию дворца.

Распро­стра­ня­ются слухи, что рабочим будет выдано оружие из подпольных комму­ни­сти­че­ских складов. КПФ высту­пает с офици­альным заявлением:

– Мы уже гово­рили, что мы готовы взять на себя, в прави­тель­стве демо­кра­ти­че­ского един­ства все обяза­тель­ства, достойные такой великой партии рабочих. И мы повто­ряем это, потому что знаем, что рабочие этого ждут.

Но Дюкло на сове­щании в ЦК КПФ говорит: «Мы не можем взять власть. Для этого необ­хо­димо, чтобы народные массы были к этому готовы и полно­стью моби­ли­зо­ваны. А этого нет». Все это обычная схола­сти­че­ская дема­гогия на этот раз направ­ленная на неукос­ни­тельное выпол­нение полу­ченных из Москвы запретов.

Но де Голль этого не знает. Считая комму­ни­стов глав­ными винов­ни­ками всего проис­хо­дя­щего, что, конечно, правда, но в Кремле за эти два года уже другие комму­нисты, генерал реша­ется напрямую обра­титься к Москве, но не по прямой теле­фонной линии, уста­нов­ленной в 1966 году после его визита в СССР, а через дове­ренных лиц. С его стороны – Лео Аммон, который был в посоль­стве Франции в 1944 году и пере­водил его беседы, самые дове­ри­тельные, со Сталиным (теперь он вице-прези­дент ассо­ци­ации Франция-СССР). С совет­ской стороны был выбран Дубинин – поли­ти­че­ский советник посоль­ства СССР в Париже и близкий сотрудник С. Вино­гра­дова, который был иници­а­тором пере­го­воров в 1944 году. Аммон довольно жалко пыта­ется испу­гать Москву, напо­ми­нает о том, что «неста­бильная ситу­ация во Франции не может не волно­вать НАТО и, хотя она офици­ально вышла из союза, в случае край­ности можно ожидать его воен­ного вмеша­тель­ства. Потом продол­жает, что, если падет прави­тель­ство Помпиду, можно ожидать, что новое прави­тель­ство с комму­ни­стами или без них карди­нально изменит не только свою внут­реннюю, но и внешнюю поли­тику. То есть будет нарушен четно выпол­ня­емый де Голлем проект «Конти­нен­тальной Европы», он это назы­вает «Соли­дар­но­стью стран конти­нента». Аммон просит Дуби­нина, у кото­рого завер­ша­ется срок работы во Франции насколько возможно отло­жить свой отъезд, чтобы продол­жить через него вести пере­го­воры с Москвой. На самом деле все это уже совер­шенно не нужно. В Москве все решения давно приняты, а теперь и для их реали­зации все готово. Де Голль по-преж­нему этого не пони­мает, но Жиро пола­гает, что уже 28 мая де Голль знает «о поездке» маршала Коше­вого (глав­но­ко­ман­ду­ю­щего группой совет­ских войск в Германии) к гене­ралу Массю – в Баден-Баден – коман­ду­ю­щему фран­цуз­ских войск.

Когда в тот же день – 28 мая – прави­тель­ство вновь соби­ра­ется в Мати­ньон­ском дворце оно, как пишет Балладюр (цитирую опять по книге Жиро) – «не более, чем выеденное яйцо. Ничто не рабо­тает. Помпиду спра­ши­вает у своих помощ­ников, есть ли запасной выход “на случай”».

29 мая в реша­ющий и пора­зи­тельный день майской рево­люции, утро (6 часов 20 минут) начи­на­ется с взрыва в редакции прави­тель­ственной газеты «Насьон». «Юманите» выходит со статьей Рене Андрис, где сказано – «Насто­ящая поли­тика соци­аль­ного прогресса немыс­лима без коммунистов».

Пьер Мети – самый авто­ри­тетный радио­жур­на­лист коммен­ти­рует: «Пятая респуб­лика зака­чи­ва­ется революцией».

Де Голль отдает приказ гене­ралу Андрэ Моланду выяс­нить возмож­ности исполь­зо­вания армии и подго­то­вить его, для чего «отпра­виться в ставку к гене­ралу Массю, затем к гене­ралу Бовале и гене­ралу Юбло». Впрочем, все это будет поздно, если власть в Париже уже будет захвачена.

Реша­ющая демон­страция наме­чена на 15:00, в 11:25 генерал с женой уезжает из Елисей­ского дворца. Все, в том числе сопро­вож­да­ющие, уверены в том, что едут в рези­денцию де Голлей в Коломбэ. Уже в воздухе де Голль дает инструкцию лететь в Баден-Баден, о чем не преду­пре­ждены и немецкие власти.

Между тем тоже ничего не пони­ма­ющие в поли­ти­че­ской ситу­ации «леваки» в театре «Одеоне» и Сорбонне беско­нечно диску­ти­руют, раду­ются одер­жанной победе. Итальян­ские ситу­ци­о­на­листы Сильвие Мота­ринге и интер­вью­и­ру­емый им Антонио Негри в диалоге «Рево­лю­ци­онный процесс длится вечно» признавая, что «никто не мог преду­га­дать, что процесс, начав­шийся в стенах универ­си­тета, лавиной захлестнет всю страну» (есте­ственно, они видели только себя, но ничего не знали о «плане Шеле­пина», роли кинок­лубов и настой­чивой работе Ивана Агаянца и «Управ­ления «Д» КГБ СССР), заме­ча­тельно говорят об этих неделях:

– Париж­ский май был празд­ником. Захва­тывая театр «Одеон», возводя барри­кады в Латин­ском квар­тале, восставшие заново пере­жи­вали лихо­радку и эйфорию революции!

Де Голль в первые минуты разго­вора с Массю склонен к подаче в отставку, обсуж­дает свои возмож­ности выбора места жительства.

Помпиду, остав­шийся в Париже, не знает, куда уехал де Голль. В Мати­ньон­ском дворце уже нет ни одного мини­стра, но уже все готово и для его возмож­ного отъезда со всей семьей. Начи­на­ется демон­страция, которая, как все уверены, пере­растет в воору­женное напа­дение на прави­тель­ственные учре­ждения, на Елисей­ский и Мати­ньон­ский дворцы. Помпиду, правда, заяв­ляет, что в случае отставки де Голля «возьмет на себя ответственность».

Но разговор в Баден-Бадене оказы­ва­ется совер­шенно неожи­данным и буквально почти все меняет. Во-первых, Массю – боевой генерал, собственно, отправ­ленный де Голлем в Германию именно потому, что был сторон­ником продол­жения войны в Алжире, говорит де Голлю о «непри­ем­ле­мости ситу­ации, при которой глава прави­тель­ства укры­ва­ется в другом госу­дар­стве» (цитирую по его позд­нейшим воспо­ми­на­ниям, исполь­зо­ванным в книге Жиро). Убеж­дает прези­дента, что еще далеко не все поте­ряно, приводит аргу­менты в пользу возвра­щения в Париж.

Главное, однако, в другом. Хотя Массю впослед­ствии это отри­цает, поскольку это унизи­тельно для Франции – нака­нуне в Баден-Бадене у Массю побывал маршал Петр Кошевой – глав­но­ко­ман­ду­ющий группой совет­ских войск, которая была «готова за три дня дойти до Гибрал­тара» (вспомним попытку маршала Гречко убедить Хрущева в необ­хо­ди­мости сделать это, правда, за пять суток и требо­вания Мали­нов­ского о том же в Полит­бюро ЦК в 1965 году). В отличие от Хрущева, который не хотел вообще войны, а тем более ядерной, совет­ские маршалы и в 1965 и сейчас в 1968 готовы начать войну в Европе, в том числе и со всеми стра­нами НАТО. Оста­нав­ли­вают их лишь поли­ти­че­ские доводы Суслова – захва­ченные страны Европы не удастся контро­ли­ро­вать, как контро­ли­рует Совет­ский Союз и все с большим и большим трудом страны «соци­а­ли­сти­че­ского лагеря». Это все равно будет хотя и комму­ни­сти­че­ский, но совсем другой мир, похожий как раз на тот, который создавал в СССР сверг­нутый марша­лами Хрущев или тот, который мог возник­нуть с помощью КГБ в резуль­тате «плана Шеле­пина». Но все это совсем не устра­и­вало маршалов, тем более, что как раз Совет­ский Союз в этой новой комму­ни­сти­че­ской Европе может оказаться (что и произошло при Горба­чеве) самым слабым звеном.

В париж­ском восстании маршалы решили действо­вать открыто, уже не прикры­ваясь ни дипло­ма­тами, ни разно­об­разной аген­турой. Кошевой приехал к Массю с несколь­кими гене­ра­лами и множе­ством полков­ников, чтобы придать своему визиту особенно офици­альный характер.

На приеме в честь Коше­вого, маршал провоз­гла­шает тост «за советско-фран­цуз­скую дружбу и вели­кого гене­рала де Голля», «ни один русский не может себе пред­ста­вить, что мы будем когда-нибудь воевать с фран­цу­зами. Дружба с Фран­цией очень важна для русских» и, что очень любо­пытно, о студентах:

– Их надо разда­вить, разда­вить их! – Думаю, что про себя маршал имел в виду и русских студентов на «Маяке», на площади Пушкина, а в ближайшем будущем – чешских на Варшав­ской площади.

В тот же вечер Кошевой говорит Массю:

– Если допу­стить, что фран­цуз­ские части, стоящие в Германии, поре­деют, я, русский, готов закрыть на это глаза.

Жиро пола­гает, что он так же через Массю дал понять де Голлю, что он «может позво­лить себе сколь угодно жесткое отно­шение к коммунистам».

Впрочем, исполь­зо­вать войска, как нахо­дя­щийся во Франции, так и дисло­ци­ро­ванные в Германии, воспря­нув­шему духом де Голлю не пришлось. В Париже проис­ходит второе (после милли­онной заба­стовки, прохо­дившей без согласия проф­со­юзов) небы­валое в мировой истории событие, совсем недо­оце­ненное историками.

В Париже запла­ни­ро­ванная полу­мил­ли­онная демон­страция, которая должна захва­тить прави­тель­ственные здания и уста­но­вить новую власть стране начи­на­ется, с окраин, с «крас­ного кольца» Парижа, как и было объяв­лено, в 15:00 и идёт под самыми агрес­сив­ными лозун­гами, основной из которых “Долой де Голля”. В 15:30 проходит крайне непред­ста­ви­тельное и, как все считают, последнее засе­дание совета мини­стров под пред­се­да­тель­ством Помпиду, тем более что второй наиболее частый лозунг демон­странтов “За прави­тель­ство наци­о­наль­ного един­ства” (В этих усло­виях на три четверти – комму­ни­сти­че­ское). Но уже в 17:00 в ново­стях сооб­ща­ется об обра­щении проф­со­юзов к Пьеру Мендес-Франсу с призывом возгла­вить новое прави­тель­ство. Демон­страция идёт мирно, проф­союзы поддер­жи­вают порядок (полиции на улицах Парижа давно уже нет). И, о чудо. В ходе демон­страции лозунги начи­нают меняться–от открыто агрес­сивных до почти друже­ственных отно­шению к де Голлю. Демон­страция закан­чи­ва­ется митингом в 19:30 в полном порядке. В центре Парижа пустые Елисей­ский и Мати­ньон­ский дворец демон­странтов совер­шенно не инте­ре­суют. Окру­жение де Голля, который не отходил от теле­ви­зора весь вечер, отме­чает резкое повы­шение его настро­ения после сооб­щения об исклю­чи­тельно мирном окон­чании демонстрации.

Жиро наивно пола­гает, что еще в ходе демон­страции из Москвы посту­пила соот­вет­ству­ющая дирек­тива, да и руко­во­ди­тели КПФ, в отличие от мини­стров, знали о том, что проис­хо­дило в Баден-Бадене. Но для того, чтобы изме­нить настро­ение полу­мил­ли­онной демон­страции, на ходу пере­ме­нить лозунги, изоли­ро­вать и лишить возмож­ности действо­вать ради­кально настро­енную, и в этих усло­виях – очень значи­тельную, часть демон­странтов, нужна большая, отнюдь не двух­ча­совая, подго­то­ви­тельная работа. И тогда, из этой мощи влияния Кремля, Лубянки, кстати говоря, стано­вится ясным, что и начало майского восстания, с этой актив­но­стью маои­стов, троц­ки­стов, анар­хи­стов и всех иных леваков и просто студентов с самого начала входило в планы Агаянца-Шеле­пина, и, видимо, во всех этих кругах осто­рожно подо­гре­ва­лось Лубянкой. Ведь это было очень удобно, чтобы восстание в Париже начали не комму­нисты, чтобы никто не мог их обви­нить в комму­ни­сти­че­ском пере­во­роте, свер­жении законной власти в одной из важнейших стран мира. Пусть все начнется с анар­хи­стов, а там Компартия и ручные проф­союзы ВФТ возьмут дело в свои руки, когда пона­до­бится, – у них есть и склады с оружием, – и к власти придут не только комму­нисты. Найдутся, по формуле Ленина, «полезные идиоты», но все во Франции будет, как надо. Но власть в Кремле пере­ме­ни­лась, планы отно­си­тельно Франции – тоже, и Комму­ни­сти­че­ская партия, когда пона­до­би­лось, мгно­венно и послушно пода­вила майское восстание, проде­мон­стри­ровав чудо мани­пу­ли­ро­вания массой людей (полмил­лиона) в несколько часов реша­ющей демон­страции к Елисей­скому дворцу.

Здесь полезно обра­тить внимание на воспо­ми­нания уже упоми­нав­ше­гося Юрия Дуби­нина⁶, выбран­ного в отча­янии де Голлем для пере­го­воров 27 мая. Воспо­ми­нания сами по себе любо­пытны, как свиде­тель­ство очевидца – Дубинин не побо­ялся пойти с женой и в театр «Одеон», и в Сорбонну, где шли пота­совки с поли­цией. Сперва о Латин­ском квартале:

- Весь район вокруг напо­минал восставший город. Во многих местах мостовая была разво­ро­чена. Брус­чатка в Париже по размерам меньше нашей и поэтому исполь­зо­ва­лась студен­тами как для баррикад, так и в каче­стве снарядов против поли­цей­ских. То в одном, то в другом месте возни­кали схватки. Поли­цей­ские обра­зо­вы­вали живые стенки. Со щитами, в касках и проти­во­газах, они теснили студентов, швыряя в них слезо­то­чивые гранаты, молотя рези­но­выми дубин­ками. Толпы студентов все время пере­ме­ща­лись. Смель­чаки выры­ва­лись вперед, чтобы запу­стить один-два булыж­ника в служи­телей порядка, потом опять возвра­ща­лись в толпу. Повсюду были пере­вер­нутые или сожженные машины, пова­ленные деревья, разбитые витрины магазинов.

Захва­ченный студен­тами театр Одеон – котел возму­щения. Вокруг него плотная толпа – не пробиться. Вдруг один из дюжих парней обра­щает внимание на мою жену и громко воскли­цает: “Дорогу женщине! Расступитесь!”

Толпа приходит в движение, обра­зу­ется узкий проход, жене любезно протя­ги­вают руку. За ней, поль­зуясь неис­тре­бимой фран­цуз­ской галант­но­стью, протис­ки­ваюсь и я. В фойе на первом этаже разло­жена огромная палатка – там скла­ды­вают прино­шения проте­сту­ющим. Палатка зава­лена фрук­тами, овощами, сырами, хлебом впере­межку с какими-то ящиками, носиль­ными вещами – целая гора. В зрительном зале идет беско­нечный митинг. Подни­ма­емся в ложу – там мы все-таки не в самом водо­во­роте и обзор побольше. На сцене табу­ретка и некто, пыта­ю­щийся играть роль пред­се­да­теля, с мини­мальной претен­зией: он всего лишь хочет, чтобы гово­рили не все сразу. Партер пере­полнен моло­дежью, все в посто­янном движении. Выступ­ления – скорее набор выкриков: все прогнило, все надо смести, потом разбе­ремся, что делать дальше.

Но вот начи­на­ется атака на председательствующего.

- Что это за демо­кратия, когда кто-то присва­и­вает себе право давать или не давать слово?

- Такая свобода нам больше не нужна!

- Долой председателя!

Тот пробует что-то объяс­нить. Его слова тонут в сплошном крике.

- Доло-о-о-ой!!! – протя­женно гудит зал.

Смущенный пред­се­да­тель поки­дает сцену, унося с собой табу­ретку, и митинг разго­ра­ется с новой силой.

Мы отправ­ля­емся дальше, в Сорбонну. Ее двор похож на бивуак, где собра­лись маоисты, троц­кисты, анар­хисты и прочие. Экстра­ва­гант­ность само­по­дачи – важный атрибут протеста. Она прояв­ля­ется и в музыке, и в поли­ти­че­ской симво­лике. Флаги красно-черные, черно-белые с черепом и скре­щен­ными костями, молодые люди босиком, но с розами на майках – все весьма красочно. Тут же, забыв о рево­люции, целу­ются влюбленные…

В рассказе о встрече с Лео Аманом кроме того, что известно из книги Жиро, любо­пытны лишь две детали – во-первых, Аман срав­ни­вает поло­жение в Париже с ситу­а­цией в России летом 1917 года, во-вторых, Дубинин, по просьбе Амана, уже через два часа пере­дает суть разго­вора, – о жела­тель­ности пере­го­воров, а не бунта, – секре­тарю ЦК ФКП Гастону Плис­сонье. Как и пола­га­ется дипло­мату, испол­ня­ю­щему столь дели­катные пору­чения, Дубинин о многом, что ему было, бесспорно, известно, умал­чи­вает. Но пора­жает концовка его воспоминаний:

Можно было уезжать. Я наносил прощальные визиты. Решил зайти и к Гастону Плис­сонье. В назна­ченный час я был в здании ЦК ФКП и думал, что дежурный ведет меня в его кабинет. Однако, когда откры­лась последняя дверь, я оказался в зале засе­даний полит­бюро ЦК ФКП, где нахо­ди­лись почти все его члены во главе с гене­ральным секре­тарем Валь­деком Роше. На столе были угощения и, разу­ме­ется, напитки.

Среди прочего Вальдек Роше сказал:

– Мы прошли через очень трудные дни. Был момент, когда каза­лось, власть испа­ри­лась. Можно было беспре­пят­ственно войти и в Елисей­ский дворец, и в теле­центр. Но мы хорошо пони­мали, что это было бы аван­тюрой, и никто из руко­вод­ства ФКП даже не помышлял о таком шаге.

И это третий пора­зи­тельный, небы­валый в мировой истории итог майской рево­люции – громадная, самая влия­тельная поли­ти­че­ская партия отка­зы­ва­ется от власти в великой стране, получив об этом приказ из-за границы. Какими жест­кими, начиная со сталин­ских времен, оста­ва­лись меха­низмы управ­ления комму­ни­сти­че­ским движе­нием из Москвы, если это вообще стало возможным?

Но вернемся немного назад. Уже 30 мая, на следу­ющий день после демон­страции, пока­завшей чудо поли­ти­че­ского мани­пу­ли­ро­вания, все мгно­венно пере­ме­ни­лось. Де Голль вернулся в Париж и произнес небольшую речь, во всем обвинив комму­ни­стов, но ясно понимая, что только они его и спасли.

– Франция под угрозой дикта­туры. Ее хотят заста­вить подчи­ниться власти, которая приведет к безна­деж­ности, и эта власть станет окон­ча­тельно и безна­дежно властью побе­ди­теля, то есть властью тота­ли­тар­ного коммунизма.

Речь де Голль произ­носит в 16.45, говорит, что оста­ется на своем посту, и Помпиду (уже нака­нуне вечером подавший в отставку), по-преж­нему будет премьер-мини­стром. Прави­тель­ство будет реор­га­ни­зо­вано, но уже ни один комму­нист в него не войдет. До этого – утром 30 мая – голлисты проводят демон­страцию на Площади Согласия, еще более гран­ди­озную, чем нака­нуне левые – около миллиона человек, есте­ственно, в поддержку де Голля.

У комму­ни­стов и Всеобщей конфе­де­рации труда идут беско­нечные сове­щания – трудно найти благо­видное осно­вание для признания пора­жения бесспорных побе­ди­телей. Впрочем, после выступ­ления де Голля пари­жане вновь, вторично в этот день, выходят, на этот раз на Елисей­ские поля, с лозун­гами «Комму­низм не пройдет».

Поскольку де Голль объявил и о досрочных выборах в Наци­о­нальное собрание, пред­ста­ви­тель КПФ в Гене­ральной Ассам­блее Робер Баланжир еще пыта­ется сохра­нить лицо:

– Мы не боимся выборов. Гене­ралу будет проти­во­стоять массовое народное движение. Конца заба­стовок не пред­ви­дится… И так далее.

По радио высту­пает Жорж Сеги (ВТФ):

– Прекра­щение заба­стовок зависит от возмож­ности начала переговоров…

Что же им делать, если сооб­щение ТАСС совер­шенно недвусмысленное:

– Сегодня прези­дент Франции де Голль выступил по радио. Он объявил о своем решении оста­ваться на своем посту и сохра­нении на своем посту нынеш­него премьер-министра.

Неко­торая озабо­чен­ность в этот же день звучит в статье газеты «Правда»:

«Лживый пророк Герберт Маркус, а также его хули­ган­ству­ющий учитель Кон Бендит, а также группка маои­стов, не только не помо­гают рево­люции, но и высту­пают против нее, а также против рабо­чего класса и комму­ни­стов». И продол­жает: «Так же, как и руко­во­ди­тели из Пекина, которые, орга­низуя в эти дни демон­страции, так сказать, в поддержку трудя­щихся Франции, на самом деле наносят удар по Комму­ни­сти­че­ской партии и СССР, так же как их шумные после­до­ва­тели направ­ляют свой кулак против рабо­чего класса и комму­ни­стов. Лишь рабочий класс и его пере­довой отряд, партия комму­ни­стов, защи­щают жизненные инте­ресы всех трудя­щихся, включая интел­ли­генцию и студентов».

И действи­тельно, еще недели три продол­жа­ются отдельные заба­стовки и митинги тех, кто не управ­ляем из Москвы с помощью КПФ и ВТФ. Об этом подробно пишет Алек­сандр Тарасов, но все это не имеет боль­шого значения – Майская рево­люция закон­чи­лась. Пятая респуб­лика устояла.

Правда, по меньшей мере два резуль­тата рево­люции, конечно, были. Во-первых, меньше чем через год добро­вольно ушел со своего поста генерал де Голль. Осознавал он это или нет, но думаю, что его уход, – каза­лось бы, после победы, – был резуль­татом испы­тан­ного им глубо­кого унижения. Де Голль заключал согла­шения со Сталиным во время войны, чтобы сохра­нить величие Франции, как всей страны, боров­шейся и побе­дившей в борьбе с фашизмом. В свой второй срок с 1958 года он осто­рожно, но настой­чиво, во всем по-преж­нему сотруд­ничая с Москвой, которая, каза­лось, так далеко, ослаблял влияние США и Вели­ко­бри­тании в «конти­нен­тальной Европе», выводил Францию из воен­ного блока НАТО и почти с позором заставлял пере­нести его руко­вод­ство из Парижа в Брюс­сель. Теперь оста­ва­лось не допу­стить, опять в сотруд­ни­че­стве с Совет­ским Союзом, возрож­дения эконо­ми­че­ского и поли­ти­че­ского влияния Феде­ра­тивной Респуб­лики Германия в Европе. И цель будет достиг­нута – как и во времена моло­дости гене­рала де Голля после Первой мировой войны, Франция вновь станет страной-побе­ди­тель­ницей и самой мощной державой на евро­пей­ском континенте.

И вдруг 1968 год показал гене­ралу, что не прези­дент Франции, а сперва Шелепин с Агаянцем, потом маршал Кошевой решают, как будет жить Франция и кто ею будет управ­лять. И зависит это не от выборов, не от мнения народа Франции, не от него – одного из геро­и­че­ских его лидеров, а от решений и перемен, которые проис­ходят в Кремле.

Еще до того, как все это понял генерал де Голль, харак­терную сцену встре­чаем в книге «Дипло­ма­ти­че­ская быль. Записки посла» уже упоми­нав­ше­гося нами Дубинина:

«Особенно мне запом­нился завтрак С. Вино­гра­дова с В. Жискар д’Эстеном в посоль­стве где-то в сере­дине года, в котором принял участие и я. С. Вино­градов сумел создать непри­нуж­денную обста­новку. За кофе он навел разговор на тему о прези­дент­ских выборах во Франции. До конца года, когда они должны были состо­яться, было еще далеко, и в голлист­ских кругах господ­ство­вало мнение, что на этих выборах, конечно же, победит де Голль, и даже в первом туре. Так считал и В. Жискар д’Эстен. Но что будет дальше, когда истечет второй срок прези­дент­ства де Голля? С. Вино­градов заглянул так далеко, правильно прикинув, что нашего собе­сед­ника с учетом его моло­дости и амбиций может инте­ре­со­вать именно эта перспек­тива. Расчет оправдался.

– Да, в самом деле, – оживился Жискар д’Эстен, – кто же потом? Дальше кто?

И тогда С. Вино­градов, расплыв­шись в улыбке, от которой, каза­лось, потеп­лело во всем посоль­ском обеденном салоне, глядя прямо в глаза В. Жискару д’Эстену, много­зна­чи­тельно изрек: – Вы!!!

Обычно строгое, невоз­му­тимое лицо В. Жискара д’Эстена дрог­нуло, засве­ти­лось таким глубоким умиро­тво­ре­нием от услы­шан­ного, что всякие другие слова дела­лись совер­шенно излишними».

Не зря же Валери Жискар д’Эстен, приехав в Москву в 1975 году, возлагал цветы на Красной площади к мавзолею комму­ни­сти­че­ского вождя Влади­мира Ленина, как и все лидеры стран соци­а­ли­сти­че­ского лагеря. Над этим, не понимая, изде­ва­лась вся фран­цуз­ская пресса.

Такая роль, и собственная, и Франции, после того, как она была им осознана, никак не устра­и­вала гордого гене­рала де Голля.

В конце концов все нала­ди­лось: Совет­ский Союз распался, и Россия поте­ряла свое влияние, Комму­ни­сти­че­ская партия Франции, а с ней и Всеобщая феде­рация проф­со­юзов, не получая денег из Москвы, прак­ти­чески само­уни­что­жи­лись, явной и тайной аген­туры Лубянки стало значи­тельно меньше, а комму­ни­сти­че­ские идеи поте­ряли свою привле­ка­тель­ность. При прези­денте Саркози Франция вновь верну­лась в военную струк­туру блока НАТО. Трибун Майского восстания Жан-Луи Годар, правда, еще скажет в 2000 году (фильм «Соци­а­лизм»):

– Не хочу умереть прежде, чем слова «Москва» и «счастье» не будут вновь сцеп­лены вместе, как кольца в пряжке.

По-види­мому, он так и не понял, что и сказать это, и продол­жать снимать фильмы он смог только потому, что Москва не смогла слишком уж прибли­зиться к Парижу. Иначе, несмотря на все рево­лю­ци­онные заслуги, его, безусловно, ждала бы судьба его русского двой­ника, роман­тика и поэта Юрия Галан­с­кова и гибель в лагере.

Зато второй результат Майского восстания распро­стра­нился по всему миру и во многом опре­де­ляет совре­менную жизнь на земном шаре. Поскольку нельзя объять необъ­ятное, здесь не было уделено внимания протестным движе­ниям студентов и рабочим заба­стовкам, сотря­савшим, хотя и в меньших размерах, но все же зача­стую в резуль­тате деятель­ности КГБ и членов своих кино клубов, Италию, Западную Германию, Вели­ко­бри­танию, Бельгию, совет­скую, но более открытую Польшу (о Чехо­сло­вакии, есте­ственно, будет речь отдельно), то есть мир изме­нился не только «благо­даря волнам, распро­стра­няв­шимся из Франции», как сказал Антонио Негри. В Италии, где брожение шло почти десять лет, были созданы реальные (с прямыми связями и с КГБ и Алжир­ским фронтом осво­бож­дения), а не выду­манные Годаром, терро­ри­сти­че­ские «красные бригады». В 1977 году, каза­лось, «восстание было готово охва­тить всю страну». Но для этого одних после­до­ва­телей Сартра, Маркузе и ситу­а­ци­о­на­ли­стов, троц­ки­стов, анар­хи­стов, маои­стов и гева­ри­стов уже было мало, а Комму­ни­сти­че­ская партия Италии, хотя и гото­ви­лась к этому, но уже не было ни Агаянца, ни даже Шеле­пина с Семичастным.

– Целью (фран­цуз­ского Мая. – С.Г.) было пара­ли­зо­вать госу­дар­ственную власть, – наивно говорит через много лет Антонио Негри. Нашей задачей было начать большую модер­ни­зацию. Именно тогда начался новый этап в истории. И он не преуве­ли­чи­вает, продолжая:

– Тысяча девятьсот шесть­десят восьмой был чем-то совер­шенно иным – радо­стью открытия нового гума­низма, глубокой радо­стью для нас и вокруг нас, пони­ма­нием того, что экспрессия, вооб­ра­жение и жизнь могут сосуществовать.

Во Франции следы КГБ в Майском восстании мы находим лишь косвенно. В подго­товке «пере­во­рота» в Италии благо­даря копиям, снятым Буков­ским, у нас есть вполне внятный доку­мент ЦК КПСС, дати­ру­емый 1974 годом, цитирую по книге

«Москов­ский процесс»:

«СС (общий отдел, 1-й сектор)

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ОСОБАЯ ПАПКА

тт. Андро­пову, Поно­ма­реву – все,

Павлову Г. – пункт 2.

Из прото­кола № 136 засе­дания Полит­бюро ЦК от 5 мая 1974 г.

Об оказании спец помощи Итальян­ской компартии.

1. 1. 1. Удовле­тво­рить просьбу Руко­вод­ства Итальян­ской компартии и принять в СССР для прохож­дения курса спец подго­товки 19 итальян­ских комму­ни­стов, в том числе 6 человек для обучения радио­связи, работе на радио­стан­циях БР-ЗУ и шифро­делу (сроком до трех месяцев), двух инструк­торов по подго­товке радио­те­ле­гра­фи­стов и шифро­валь­щиков, 9 человек по вопросам парт­тех­ники (сроком до двух месяцев), и 2 человек по вопросам техники изме­нения внеш­ности (сроком до двух недель), а также принять 1 специ­а­листа для консуль­таций по орга­ни­зации специ­альных видов внут­рен­него вещания (сроком до одной недели).

      2. Прием и обслу­жи­вание обуча­ю­щихся возло­жить на Между­на­родный отдел и Управ­де­лами ЦК КПСС, подго­товку по вопросам радио­связи и шифро­дела, подбор пере­вод­чиков по всем видам спец подго­товки – на Комитет госбе­зо­пас­ности при Совмине СССР, а обучение парт технике и способам изме­нения внеш­ности – на Между­на­родный отдел ЦК КПСС и Комитет госбе­зо­пас­ности при Совмине СССР. Расходы, связанные с пребы­ва­нием в СССР и проездом из Италии в Москву и обратно, отнести за счет сметы по приему зару­бежных партработников.

      3. Пору­чить Коми­тету госу­дар­ственной безопас­ности при Совете Мини­стров СССР разра­бо­тать программы связи и шифро­до­ку­менты для одно­сто­ронних радио­пе­редач цирку­лярных шифро-теле­грамм 13-16 реги­о­нальным центрам ИКП, а также шифро­до­ку­ментов для пере­шиф­ровки в сети двух­сто­ронней радиосвязи.

      4. Удовле­тво­рить просьбу ИКП и изго­то­вить 500 чистых и 50 именных (для руко­во­дящих работ­ников ИКП) бланков итальян­ских загра­ничных и внут­ренних доку­ментов, 50 резервных комплектов тех же доку­ментов швей­цар­ского и фран­цуз­ского образца, а также парики и сред­ства изме­нения внеш­ности. Изго­тов­ление бланков и средств изме­нения внеш­ности пору­чить Между­на­род­ному отделу ЦК КПСС и Коми­тету госбе­зо­пас­ности при Совмине СССР.

      5. Утвер­дить текст теле­граммы рези­денту КГБ в Италии.

Секре­тарь ЦК».

В каче­стве допол­нения приведем и другой доку­мент, факси­мильный, а потому – хуже чита­емый, адре­со­ванный Итальян­ской компартии в 1970 году. Еще почти свежи отго­лоски Майского восстания, Андропов еще вполне зависит от маршалов, и в этом доку­менте Итальян­ской компартии еще не помо­гают ни оружием, ни фаль­ши­выми доку­мен­тами, ни техникой для изме­нения внеш­ности, ни специ­альным внут­ренним радио­ве­ща­нием, – только техникой для пере­дачи шпион­ской информации:

«СС (общий отдел, 1-й сектор)

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

ОСОБАЯ ПАПКА

№ П171/23

тт. Андро­пову, Поно­ма­реву – все,

Скач­кову – пункт 2.

Выписка из прото­кола № 171 засе­дания Полит­бюро ЦК КПСС от 3 августа 1970 года

Вопрос Коми­тета госбе­зо­пас­ности при Совете Мини­стров СССР

1. 1. 1. Согла­ситься с пред­ло­же­ниями Коми­тета госбе­зо­пас­ности при Совете Мини­стров СССР от 28 июля № 2052А.

      2. Пору­чить Между­на­род­ному отделу ЦК КПСС:

реко­мен­до­вать ИКП опре­де­лить необ­хо­ди­мость прове­дения пере­под­го­товки ради­стов ИКП, учитывая, что из-за давности их обучения (начало 1968 г.) они могли забыть правила работы на быст­ро­дей­ству­ющих радиостанциях.

Совместно с Коми­тетом госбе­зо­пас­ности при Совете Мини­стров СССР опре­де­лить согла­со­ванные с ЦК ИКП прак­ти­че­ские меры по орга­ни­зации служебной шифро­ванной связи органа ЦК ИКП, зани­ма­ю­ще­гося вопро­сами орга­ни­зации радио­связи, с Коми­тетом госбе­зо­пас­ности при Совете Мини­стров СССР.

З. Разре­шить Коми­тету госбе­зо­пас­ности при Совете Мини­стров СССР:

пере­дать безвоз­мездно Итальян­ской Комму­ни­сти­че­ской партии пять радио­станций «Селенга» с соот­вет­ству­ющей комплек­таций и МВД НРБ – два комплекта приемной аппа­ра­туры типа «Сдвиг-69» с запасным имуществом;

обес­пе­чить ЦК ИКП необ­хо­димой шифро­до­ку­мен­та­цией для орга­ни­зации закрытой служебной линии связи с Коми­тетом госбе­зо­пас­ности при Совете Мини­стров СССР.

1. 1. 4. Обязать ГИУ ГКЭС поста­вить в 1970-1971 гг. Народной Респуб­лике Болгарии из наличия Коми­тета госу­дар­ственной безопас­ности при Совете Мини­стров СССР один радио­пе­ре­датчик типа «КВ 15/25» с двумя возбу­ди­те­лями «ВТ 53» и выпря­ми­тель­ными устрой­ствами к ним.

Секре­тарь ЦК».

При всем том, что известные благо­даря Буков­скому два решения ЦК КПСС о помощи Компартии Италии от 1970 и 1974 годов, конечно, лишь ничтожная часть прини­мав­шихся (и осуществ­ленных) решений ЦК КПСС и КГБ, все же какие-то выводы сделать можно. И после «париж­ского восстания» никакой военной помощи в 1970 году левое движение и сами комму­нисты из Москвы не полу­чают – только радио­пе­ре­дат­чики для неле­гальной, веро­ятно шпион­ской, связи с Москвой. Прак­ти­че­ская работа итальян­ской компартии не отли­ча­ется от фран­цуз­ской. Но и в 1974 году, когда, судя по воспо­ми­на­ниям Антонио Негри, в Италии ширится уже не только студен­че­ское, но и рабочее проком­му­ни­сти­че­ское движение, которое может привести к смене власти, как в Порту­галии, из Москвы оружием помо­гают в ничтожной степени для масштабов большой евро­пей­ской страны. Этого доста­точно для крупных беспо­рядков, которые и произошли в 1977 году, но не для захвата власти. Да и вообще, фаль­шивые паспорта и накле­енные бороды не готовят для будущих прези­дентов и премьер-мини­стров. То ли дело маленький Саль­вадор (см. главу об Андро­пове) – в 1980 году только по одному решению ЦК КПСС – туда отправ­лено 60-80 тонн стрел­ко­вого оружия и боепри­пасов запад­ного производства.

Но в Москве те же маршалы, тот же министр обороны Гречко и им совсем не нужна «евро комму­ни­сти­че­ская», теперь уже неза­ви­симая от Москвы Италия, как не нужен был и комму­ни­сти­че­ский Париж или Лиссабон без совет­ских танков на улицах. Сталин­ское пони­мание (1945 года) «реаль­ного соци­а­лизма» и комму­низма оста­ется в силе. И это, конечно, важнее, чем опас­ность член­ства Италии в НАТО и наличие на ее терри­тории амери­кан­ских военных баз.

1 По его рассказу, его – члена просо­вет­ского коми­тета помощи Испании, воевав­шего там в интер­на­ци­о­нальных бригадах и даже в каче­стве адъютанта знаме­ни­того комму­ни­сти­че­ского гене­рала и венгер­ского писа­теля Матэ Залки, спасло то, что 1938 году их всех пригласил рези­дент НКВД в Париже, сказал, что в Москве очень довольны их работой и патри­о­ти­че­ской само­от­вер­жен­но­стью, но теперь пришло время офици­ально офор­мить их отно­шения. Они напишут заяв­ления о зачис­лении их в органы НКВД и получат воин­ские звания. Все – в том числе Сергей Эфрон – муж Цвета­евой, покорно заяв­ления напи­сали, а Эйснер сказал, что в его семье не было ни одного сотруд­ника полиции и он не хочет быть первым, хотя помо­гать родине – России по-преж­нему готов. Когда все они попали в Москву, напи­савшие заяв­ления, как и другие сотруд­ники НКВД, были расстре­ляны (причем 22 июня 1941 года – в день начала войны с немцами), а Эйснер получил всего 25 лет лагерей, в 1956 году был реаби­ли­ти­рован и вышел из лагеря.

2 Henri-Christian Giraud “L’accord secret de Baden-Baden”, Editions du Rocher, 2008 (Анри-Кристиан Жиро “Секретные согла­шения Баден-Бадена”), с. 26

3 (O. Kalouguine. My 32 years in Intelligence and Espionnage against the West, NY, St. Martin Press, 1994, p.166)

4 Совет­ский дипломат, личный пере­водчик И. В. Сталина на фран­цуз­ский язык.

5 Влад Тупикин. Статья «Рево­люция 1968: главное событие ХХ века».

6 Дубинин Юрий. Как уцелел режим Пятой респуб­лики // Неза­ви­симая газета. – 2000. – 28 июля.

Опуб­ли­ко­вано на сайте: 23 марта 2016, 3:29

---