Первого октября 1936 года главой прави­тель­ства мятежной Испании был провоз­глашен Фран­сиско Франко.
А примерно через два с поло­виной года он опуб­ли­ковал такой мани­фест: «На сего­дняшний день армия красных пленена и разору­жена, наци­о­нальные силы овла­де­вают послед­ними воен­ными объек­тами. Война закон­чена. Бургос 1 апреля 1939 года — года победы. Гене­ра­лис­симус Франко». Этим мани­фе­стом была завер­шена Граж­дан­ская война в Испании, обошед­шаяся стране в 450 тысяч жизней, причем каждый пятый сделался жертвой «поли­ти­че­ских репрессий», то есть бессудных расправ над подо­зри­тель­ными. Мате­ри­альные же и куль­турные потери пере­чис­лить просто-таки невозможно.
Однако наша жажда утешения требует тут же отыс­кать какое-то «зато».
Зато эта война сдела­лась роман­ти­че­ской легендой, на которой воспи­ты­ва­лись «миллионы юношей и девушек», как было принято выра­жаться в совет­ских газетах. «Но пасаран!» «Патриа о муэрте!», «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!», «Над ним арагон­ские лавры Тяжелой листвой шеле­стят», — это звучало роман­ти­че­ской музыкой. А в проти­вовес разру­ше­ниям в архи­тек­туре и в обра­зо­вании можно было привести худо­же­ственный шедевр, рожденный из огня и пепла Граж­дан­ской войны, — роман Эрнеста Хемин­гуэя «По ком звонит колокол». Особен­ного веса роману придавал тот факт, что его чуть ли не трид­цать лет не пропус­кала совет­ская цензура, да и в шесть­десят восьмом он был выпущен на свет лишь с купю­рами в дефи­цит­нейшем черном четы­рех­том­нике, который сейчас лежит в пере­сы­ха­ющих мага­зинах подер­жанной книги по цене бутылки испан­ского вина.
Слово «фашист» давно утра­тило отчет­ливый смысл, превра­тив­шись в сгусток бессмыс­ленной подлости и жесто­кости. Поэтому, когда в начале девя­но­стых у нас в России заго­во­рили об опас­ности русского фашизма, то оказа­лось, что никто не знает, что это такое. В тогдашней поле­мике поучаст­вовал и я, оттолк­нув­шись от языковой прак­тики, в которой слово «фашизм» посто­янно окра­ши­ва­ется всеми цветами радуги: корич­невый фашизм, красный фашизм, зеленый фашизм, белый фашизм, черный фашизм… Сбли­жа­ющим признаком прогля­ды­вает лишь стрем­ление какой-то срав­ни­тельно простой части обще­ства уста­но­вить диктат над много­сложным целым: фашизм это бунт простоты против траги­че­ской слож­ности соци­аль­ного бытия. Чьи траги­че­ские основы — проти­во­ре­чи­вость и непред­ска­зу­е­мость — были вскрыты еще Софо­клом в «Анти­гоне» и «Царе Эдипе»: любому долгу может быть проти­во­по­ставлен другой долг, любой наш поступок влечет за собой лавину непред­ска­зу­емых послед­ствий, уничто­жа­ющих ценность даже и достиг­нутой цели.
Этого-то фашисты всех цветов и не признают, они убеж­дены, что они абсо­лютно правы, а все, кто с ними не согласен, дураки или мерзавцы, и что избранная ими цель будет достиг­нута в более или менее прием­лемой форме, если они проявят доста­точно «воли», то есть жерт­вен­ности и беспо­щад­ности: великая цель оправ­ды­вает любые сред­ства и любые жертвы. И о жертвах рыцарь-анти­фа­шист Роберт Джордан размыш­ляет очень много, словно испы­тывая на проч­ность свою предан­ность великой цели.
Хотя конкретная цель перед ним стоит в масштабах всей войны не слишком значи­тельная — взорвать мост именно в тот момент, когда начнется наступ­ление. И собственная жизнь для него ничего не значит, он к этому себя приучил. Но с ним скорее всего погибнет и весь приданный ему небольшой парти­зан­ский отряд, — что ж, в срав­нении с победой и это не такая уж большая беда. Зато тот факт, что противник уже знает о гото­вя­щемся наступ­лении, а потому и уничто­жение моста теряет смысл, — это серьезно. Хотя ведь не дело солдата рассуж­дать, он имеет право разве что отпра­вить началь­ству доне­сение в надежде, что оно само отменит свой приказ. А если доне­сение опоз­дает — в том числе из-за шпио­но­мании мрач­ного безумца Андре Марти, — что ж, значит приказ должен быть выполнен. И пусть даже наступ­ление будет неудачным, — авось, удачным окажется какое-то следу­ющее, сейчас заду­мы­ваться об этом не стоит. Ибо если война окажется проиг­ранной, все остальное не имеет значения. Если фаши­стов не оста­но­вить здесь, завтра они кинутся на весь мир.
Это ли не диктат простоты, сводящей огромное много­об­разие обще­ственных потреб­но­стей к простой моно­цели, которую запре­щено даже обсуж­дать? На время войны я отключил свой интел­лект, с досто­ин­ством форму­ли­рует свое кредо Роберт Джордан. Но культ воли, культ испол­ни­тель­ности в соче­тании с презре­нием к интел­лекту, презрение к чело­ве­че­ской жизни в срав­нении с великой целью, — разве это не общий признак всех фашист­ских идео­логий? Пора­жение в войне пред­став­ля­ется Джор­дану такой вселен­ской ката­строфой, что о жизни после пора­жения немыс­лимо даже заду­маться. Но вот пора­жение состо­я­лось, и что, жизнь превра­ти­лась в кромешный ад, Франко превратил Испанию в сплошной ГУЛАГ? Ничего подоб­ного, он скорее старался вытес­нить своих врагов за границу, чем их уничто­жить, были и амни­стии «разору­жив­шимся», тогда как у совет­ского союз­ника, на кото­рого только и было надежды, разору­жайся не разору­жайся, но если на тебя падала хоть тень подо­зрения, ничто тебя спасти уже не могло. Ничто не могло спасти и в том случае, если твоя жизнь пона­до­би­лась для выпол­нения плана. Напомню, что борьба вокруг моста проис­ходит в тысяча девятьсот трид­цать седьмом году. Когда по Москве ходила шутка: «Вы слышали, взяли Теруэль?» — «А жену?». И когда в испан­ских интер­бри­гадах коли­че­ство расстре­лянных собственным началь­ством было сопо­ста­вимо с коли­че­ством погибших в боях, причем порядка пятисот из них числи­лись лично за став­лен­ником Москвы Марти.
И кину­лись ли испан­ские фашисты после победы на остальной мир? Франко сделал все, чтобы выкру­титься из участия во Второй мировой войне, после одних пере­го­воров с ним Гитлер сказал, что ему было бы легче, если бы ему вырвали несколько зубов. В Россию каудильо отправил одну только Голубую дивизию самых огол­телых, возможно, не без тайной мысли изба­виться от столь кипучих сорат­ников; он посте­пенно отдалил от управ­ления госу­дар­ством и свою Фалангу, пере­кре­стив ее в Наци­о­нальное движение. Во время войны Франко смотрел сквозь пальцы на то, что погра­нич­ники за бакшиш пропус­кали на испан­скую терри­торию евреев-беженцев, и, в отличие от Муссо­лини, так и не принял анти­се­мит­ское зако­но­да­тель­ство. Вместе с евреями в Испании спаса­лись и сбитые над Фран­цией англий­ские лётчики, которым даже не препят­ство­вали нани­мать суда, чтобы выбраться «к своим». Еще в конце соро­ковых Франко приступил к возве­дению цикло­пи­че­ского мемо­риала в Долине Павших — «павших за Испанию», где даль­но­видно распо­ря­дился похо­ро­нить погибших респуб­ли­канцев вместе со своими сторон­ни­ками, а потом устроил там и собственную усыпальницу.
Что еще? Посте­пенная либе­ра­ли­зация режима по мере его укреп­ления, хотя, по мнению его врагов, далеко не доста­точная, подго­товка демо­кра­ти­че­ского преем­ника-монарха, позво­лившая осуще­ствить демо­кра­ти­че­скую «пере­стройку», после которой стало возможным вести затяжную борьбу за вынос тела каудильо из постро­ен­ного им мемо­риала по требо­ванию тамош­него «Мемо­риала». Примерно как у нас с Лениным и Мавзо­леем. И возра­жения там примерно такие же: мертвых не воскре­сить, а нацию снова раска­лы­вать незачем, ибо на стороне Франко тоже была (и есть) большая часть страны…
А лучше ли бы пришлось Испании, да и всему миру, если бы побе­дили «красные» (среди которых было еще и множе­ство троц­ки­стов, анар­хи­стов…), — большой вопрос, на который вслед­ствие трагизма соци­аль­ного бытия точный ответ в прин­ципе невоз­можен. Но лично моя инту­иция на него отве­чает: ох, не лучше!..
Навер­няка с тенью Франко поли­тики будут бороться до тех пор, пока на этом можно что-то зара­бо­тать, а идеа­листы, счита­ющие, что мир и отно­си­тельное будущее процве­тание нельзя осно­вы­вать на убий­ствах, и вовсе никогда не простят ему пролитой крови. И будут правы. Прощать можно лишь свои стра­дания. Жаль только, гипер­гу­ма­нисты редко вспо­ми­нают о крови, пролитой побеж­ден­ными: побе­ди­тель в их глазах отве­чает за все.
Хемин­гуэй истреб­ление фалан­ги­стов на площади над обрывом изоб­ра­жает с хемин­гу­ев­ской силой, наделив рассказ­чицу Пилар, как и многих любимых героев, своей стили­стикой. Но для «народа» Роберт Джордан тут же отыс­ки­вает оправ­дание: они необ­ра­зо­ванные, а те-то вооб­ра­жают себя благо­род­ными идальго! Но скажите на милость, какое обра­зо­вание требу­ется, чтобы понять, что нельзя заби­вать цепами и резать серпами людей, которые, собственно, еще ничего не совер­шили, а только принад­лежат к враж­дебной партии? Этого что, прямо-таки негде было услышать?
Своим сорат­никам прощать самые страшные и подлые злодей­ства, если они идут на пользу высшей моно­цели, — разве не в этом заклю­ча­ется логика фаши­стов всех цветов? О жесто­ко­стях и жертвах в романе размыш­ляет не один Роберт Джордан, — об этом заду­мы­ва­ются и самые простые умы. И все приходят к одному: иначе побе­дить нельзя. И они правы: действи­тельно нельзя. К этому выводу приходят все — левые, правые, красные, черные, голубые…
Так что же его порож­дает, фашизм? Капи­та­лизм, соци­а­лизм, наци­о­на­лизм, клери­ка­лизм? Фашизм порож­дает война. Война всех превра­щает в фаши­стов — и анти­фа­ши­стов тоже. Фашизм есть пере­не­сение прин­ципов и ценно­стей войны на мирную жизнь, фашизм либо наследие прошедшей войны, либо приго­тов­ление к будущей.
И кому же было легче выбраться из-под власти военной простоты — испан­скому фашизму или совет­скому анти­фа­шизму? Мирная жизнь привела к тому, что посте­пенно выбра­лись и те, и другие: спокойная мирная жизнь — един­ственная надежная профи­лак­тика фашизма. Кто отойдет дальше от войны или ее угрозы, тот отойдет и дальше от фашизма.
В июне 1937-го на Втором конгрессе амери­кан­ских писа­телей в своей программной речи «Писа­тель и война» Хемин­гуэй произнес много­кратно впослед­ствии цити­ру­емые слова: глядя на геро­и­че­скую борьбу респуб­ли­канцев («Испан­ский дневник» Михаила Коль­цова прямо-таки набит сценами их отча­янной трусости и запре­дель­ного бардака), «начи­наешь пони­мать, что есть вещи и хуже войны. Трусость хуже, преда­тель­ство хуже, эгоизм хуже». Я думаю, певец геро­и­че­ского песси­мизма здесь впал в опти­мизм, — хуже войны нет ничего. Ибо война рождает трусость, преда­тель­ство и эгоизм в масштабах, немыс­лимых в мирное время. Собственно, сам Хемин­гуэй это и проде­мон­стри­ровал в образе умного и подлого Пабло: ведь именно Пабло довел операцию по уничто­жению моста до побед­ного конца, именно он привлек недо­ста­ющих людей и лошадей для отхода. А потом сам же и пере­стрелял привле­ченных, чтобы не делиться лошадьми: Боли­вару не снести двоих.
В той же речи Хемин­гуэй выносит приговор фашизму и указы­вает методы борьбы с ним с тою же солдат­ской простотой: фашизм это опасный бандит, «а усми­рить бандита можно только одним способом — крепко побив его». Увы, у бандитов, в отличие от фаши­стов, нет образа коллек­тив­ного, наци­о­наль­ного буду­щего, у них есть только личная алчность и личный апломб. А испан­ский фашизм был порожден именно «битьем», деся­ти­ле­тиями бесчис­ленных локальных стычек. «Усми­рила» же фашизм лишь его победа.
Короче говоря, хочешь избег­нуть фашизма — всем силами избегай войны и даже пред­во­енной истерии, — совет, который гораздо легче дать, чем испол­нить, поскольку все совре­менные массовые войны начи­на­ются и ведутся в состо­янии коллек­тив­ного психоза. А психоз это прежде всего утрата крити­че­ского отно­шения к своему состо­янию. Когда-нибудь психи­ат­ри­че­ская история, давно ждущая своего разра­ба­ты­вания, возможно, выявит даже и физио­ло­ги­че­ские особен­ности военных психозов. Хотя, может быть, и они сведутся к обычным, бытовым симп­томам, порож­да­емым длительной тревогой и беспомощностью.
А насколько глубоко в пред­во­енной Испании зашел психоз взаимной подо­зри­тель­ности, лучше всего пока­зы­вает такой эпизод. В 1936-м году в Мадриде разо­шлись бредовые слухи, будто монахи раздают проле­тар­ским детям отрав­ленные конфеты. Зачем, для чего, в конце концов, если уж церковь прислуж­ница эксплу­а­та­торов, то ей совер­шенно ни к чему умень­шать пого­ловье эксплу­а­ти­ру­емых. Их жела­тельно привести к покор­ности, не более того, а уж отрав­ление детей никак не может способ­ство­вать умиро­тво­рению их роди­телей! Каза­лось бы, очевидно. Но у психо­тиков собственная, бредовая очевид­ность, — разъ­яренные «проле­тарии» пере­били множе­ство монахов и священников.
Так что оста­но­вить войну могли бы, пожалуй, разве что массовые инъекции галоперидола.
Так же просто, по-воен­ному Хемин­гуэй выска­зы­ва­ется по теме «лите­ра­тура и фашизм»: «Фашизм — ложь, и потому он обречен на лите­ра­турное бесплодие». Не только фашизм, лите­ра­туру не может поро­дить никакое поли­ти­че­ское течение, поскольку поли­тика одна из низших сфер чело­ве­че­ской деятель­ности, где борются за самые что ни на есть земные массовые ценности, за собствен­ность и власть, а царство лите­ра­туры не от мира сего, ее назна­чение проти­во­стоять земной мерзости и земной жесто­кости. Что, лите­ра­туру эпохи так назы­ва­е­мого капи­та­лизма — всех этих Стен­далей, Баль­заков, Сартров, Текке­реев, Диккенсов, Фолк­неров, Хемин­гуэев — поро­дила какая-то специ­альная капи­та­ли­сти­че­ская поли­тика? Нет, она всего лишь позво­лила им вырасти и разрас­тись тем, что не вмеши­ва­лась в их работу. А если бы сам Хемин­гуэй подчинил себя анти­фа­шист­ской поли­ти­че­ской целе­со­об­раз­ности Роберта Джор­дана, то ни за что бы не написал свой, выра­жаясь его языком, чертовски сильный роман. Он бы не стал дискре­ди­ти­ро­вать поли­ти­че­ское руко­вод­ство интер­бригад в лице Андре Марти («коней на пере­праве не меняют»), не стал бы дискре­ди­ти­ро­вать «своих», изоб­ражая творимые ими звер­ства, не стал бы писать о бардаке, о неспо­соб­ности респуб­ли­канцев хранить военные тайны, а наваял вместо этого что-нибудь в духе неза­бвен­ного соци­а­ли­сти­че­ского реализма: муже­ственные и благо­родные солдаты под мудрым партийным руководством.
Хемин­гуэй не позволил поли­тике вмешаться в свое твор­че­ство и победил. А побе­дившее фалан­гистское руко­вод­ство не стало навя­зы­вать испан­ской лите­ра­туре ника­кого «фашист­ского реализма», и лите­ра­тура в Испании разви­ва­лась примерно как и в остальной Европе. Были у них и экзи­стен­ци­а­листы, и сюрре­а­листы, и чернушники-«тремендисты» (от слова tremendo — ужас), один из которых, Камило Хосе Села, спокойно печа­тавший свои разоб­ла­чи­тельные романы за границей, благо по-испански говорят и в Арген­тине, даже вышел в нобе­лев­ские лауреаты 1989 года и благо­по­лучно скон­чался в Мадриде, пережив Франко более чем на четверть века.
Мой прия­тель, профессор-славист, сын испан­ского комму­ниста, бежав­шего в Совет­ский Союз и вернув­ше­гося в Испанию после амни­стии, расска­зывал мне, что в лите­ра­туре запре­ща­лось трогать лишь каудильо и церковь, остальное власть не инте­ре­со­вало. Но и запре­щенное вполне можно было печа­тать за границей, и никаких послед­ствий это не влекло, — это наши тупицы ухит­ря­лись созда­вать писа­телям мировую славу своими преследованиями.
Сам мой прия­тель тоже никакой дискри­ми­нации ни в учебе, ни в карьере не подвер­гался, только в армии его отпра­вили служить в какие-то подсобные части. Офицеры его и там никак не притес­няли, только подшу­чи­вали, когда, скажем, он стоял на часах у свинар­ника: «Как жизнь, крас­но­ар­меец?» — «Да вот, свиней охраняю». — «Лучше свиней, чем нас».
И, честное слово, их можно понять.
Офицеров, конечно, а не свиней.