---

Полтав­ское куль­турное наследие, превра­тившее центр города в уникальный музей под открытым небом, неожи­данно оказа­лось под угрозой разру­шения как “импер­ская симво­лика”. При этом нынешняя Украина не устаёт напо­ми­нать, что идёт в Европу. А в куль­турном наследии Полтавы прежде всего реали­зован как раз евро­пей­ский куль­турный код. В част­ности, сильно влияние фран­цуз­ской куль­туры, особенно, архи­тек­туры Франции рубежа XVIII и XIX вв. Тому, как это полу­чи­лось, посвя­щено насто­ящее куль­ту­ро­ло­ги­че­ское исследование.

СОЗДАНИЕ ПОЛТАВСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ СТОЛИЦЫ

“Дней Алек­сан­дровых прекрасное начало” обер­ну­лось для тогдашней Мало­россии адми­ни­стра­тивной реформой. Мало­россия была разде­лена на две губернии: Полтав­скую и Черни­гов­скую. Реали­зо­вы­вать станов­ление новых обра­зо­ваний выпало на долю близ­кого Алек­сандру I санов­нику – князю Алексею Куракину.

События разви­ва­лись чрез­вы­чайно быстро. Алек­сандр “взошёл на трон” 15 сентября 1801 г. Куракин стал губер­на­тором Мало­россии 4 февраля 1802 г. А уже 27 февраля созда­ётся Полтав­ская губерния и Алексей Куракин стано­вится её губер­на­тором. Темп перемен позво­ляет пола­гать, что вряд ли иници­и­ровал реформу управ­ления сам Куракин. При отсут­ствии доку­мен­тальных подтвер­ждений, возможно спра­вед­ливо мнение, что продвигал пере­мены близкий новому царю петер­бург­ский сановник – Виктор Кочубей[1]. Правнук безвинно казнён­ного Василия Кочубея, племянник всемо­гу­щего при Павле I канц­лера Россий­ской империи Безбо­родко, Виктор Кочубей сразу после воца­рения Алек­сандра, в сентябре 1801 г. стал вице-канц­лером и членом Коллегии иностранных дел. Как заме­чено в статье Вики­педии, “гораздо важнее, что Кочубей стал одним из ближайших совет­ников импе­ра­тора и вошёл в состав неглас­ного коми­тета по преоб­ра­зо­ванию госу­дар­ствен­ного строя России” [1].

Наряду с этим Василий Кочубей являлся крупным лати­фун­ди­стом, обла­да­телем огромных сель­ско­хо­зяй­ственных пространств вокруг Диканьки неда­леко от Полтавы и потому превра­щение её в адми­ни­стра­тивный и эконо­ми­че­ский центр сразу повы­шало эффек­тив­ность хозяй­ственной деятель­ности принад­ле­жавших Кочубею укра­ин­ских имений.

По тем же причинам заин­те­ре­сован был в превра­щении Полтавы в эконо­ми­че­ский реги­о­нальный центр владелец соседней с кочу­бе­ев­ской земельной лати­фундии, распо­ло­женной вокруг Мирго­рода, владелец 70 000 десятин земли и 46 000 крепостных Дмитрий Трощин­ский (1749–1829), тоже влия­тельный петер­бург­ский сановник: с 1802 по 1806 гг. министр уделов и человек близкий импе­ра­тору (доста­точно сказать, что он был автором мани­феста Алек­сандра I, с которым тот обра­тился к стране в момент воца­рения) [2].

Оба поддер­жи­вали полтав­ского губер­на­тора не только влия­нием, но и собствен­ными сред­ствами, а также безвоз­мездной пере­дачей земель вокруг Полтавы. Алексей Куракин, оказав­шись в Полтаве, сразу понял, что бывшая крепость превра­ти­лась в большое укра­ин­ское село, утопавшее весной в цветущих вишнёвых и абри­ко­совых садах, а осенью – в грязи, поскольку в городе не было ни одной мощённой дороги. В этих усло­виях Куракин решает созда­вать губерн­ский центр не в пределах суще­ству­ю­щего посе­ления, а отодви­нув­шись от город­ской черты почти на два кило­метра в сторону поля Полтав­ской битвы (случив­шейся в 1709 г. почти за столетие до создания Полтав­ской губернии).

По автор­ской гипо­тезе Алексей Куракин, полу­чивший евро­пей­ское обра­зо­вание и поез­дивший по евро­пей­ским столицам при плани­ро­вании новой Полтавы (подчеркнём, на пустом поле) руко­вод­ству­ется прин­ци­пами попу­лярной в то время теории “идеаль­ного города”, разви­вав­шийся прежде всего фран­цуз­скими просве­ти­те­лями, идеи которых были близки петер­бург­ским санов­никам – покро­ви­телям Куракина.

РЕАЛИЗАЦИЯ АРХИТЕКТУРНОЙ УТОПИИ

Виктор Кочубей с 1802 г. министр внут­ренних дел империи (факти­че­ский руко­во­ди­тель каби­нета мини­стров) – явный фран­кофон. После полу­чения обра­зо­вания в универ­си­тете Женевы (1781–1784) и двух­летней учёбы в Упсала (1785–1786) Кочубей в 1799 г. поехал в Париж, чтобы слушать лекции Жана-Франсуа де Лагарпа (в то время испо­ве­до­вав­шего рево­лю­ци­онные просве­ти­тель­ские взгляды). В Париже через масон­ские круги Кочубей знако­мится с трудами и прак­тикой архи­тек­тора Клода-Николя Леду, создав­шего в конце XVIII в. проект фран­цуз­ского “идеаль­ного города” Шо. Теоре­ти­че­ские основы градо­стро­и­тель­ного проекта Шо (ныне признан­ного прорывным, на столетия опере­дившим своё время) изло­жены Леду в книге “Архи­тек­тура, рассмот­ренная в отно­шении к искус­ству, нравам и зако­но­да­тель­ству”, изданной в 1804 г. Книгу эту россий­ские санов­ники близкие Алек­сандру I не могли не знать по той причине, что (совер­шенно неожи­данно) она откры­ва­лась посвя­ще­нием русскому импе­ра­тору Алек­сандру I. Посвя­щение закан­чи­ва­лось такими словами: “Все люди Земли скажут Алек­сандру Север­ному: Вы человек! Потому что Вы хотите улуч­шить обще­ственный порядок, который поможет людям обрести счастье” [3]. Леду был видным масоном во Франции. Архи­тек­торы того времени во многих евро­пей­ских странах и в России часто оказы­ва­лись актив­ными масо­нами, поскольку само это движение вело свою историю от “вольных камен­щиков”, то есть от стро­и­телей, и стро­и­тельные инстру­менты были глав­ными масон­скими символами.

Для реали­зации полтав­ского проекта князь Куракин пригла­шает столич­ного архи­тек­тора Амвро­си­мова (назначив его главным губерн­ским архи­тек­тором), извест­ного масона несо­мненно знако­мого с рабо­тами Леду, что отра­зи­лось в проекте центра Полтавы. На илл. 1 приве­дена перспек­тива центра города Шо, испол­ненная Леду. На илл. 2 приведен нынешний вид центра Полтавы «с птичьего полёта». На илл. 3 проект Леду церкви города Шо. На илл. 4 фасад здания присут­ственных мест на Круглой площади в Полтаве (фото совре­менное). Неуди­ви­тельны эти совпа­дения, поскольку ранний Леду – фран­цуз­ский неоклас­си­цист. А здания Круглой площади в Полтаве спро­ек­ти­ро­вали известные архи­тек­торы «русского клас­си­цизма». Их проекты, как и проекты Леду – пара­фраз римского Пантеона. В резуль­тате этих сбли­жений ради­ально-коль­цевая плани­ровка Полтавы почти иден­тична проект­ному решению овальной площади фран­цуз­ского города Шо.

Центральное соору­жение, завер­ша­ющее и “связавшее” воедино ансамбль Круглой площади – мону­мент “Славы”, спро­ек­ти­рован фран­цуз­ским архи­тек­тором Тома де Томоном. Жан-Франсуа Тома де Томон (1780–1813) один из осно­во­по­лож­ников русского клас­си­цизма как явления новой эпохи евро­пей­ской архи­тек­туры. Начало деятель­ности этого фран­цуз­ского архи­тек­тора в России почти совпало с началом царство­вания Алек­сандра I, по указу кото­рого от 30 января 1802 г. Тома де Томон был принят на россий­скую службу. В перечне архи­тек­турных шедевров созданных по его проектам (среди которых застройка стрелки Васи­льев­ского острова с ростраль­ными колон­нами) мону­мент “Славы” в Полтаве (илл. 5) зани­мает одно из самых заметных мест. Гипо­теза автора о влиянии фран­цуз­ской архи­тек­турной школы на выбор решения всего ансамбля Круглой площади в Полтаве как резуль­тата фран­цуз­ского куль­тур­ного влияния на Виктора Кочубея, Алексея Кура­кина, архи­тек­тора Амвро­си­мова не имеет доку­мен­тальных подтвер­ждений. Но реали­зация такого круп­ного проекта доста­точно далеко от столицы с привязкой по срокам к 100-летнему юбилею Полтав­ской битвы (к июню 1809 г.) была бы неподъ­ёмной задачей санов­ника без посто­янной и активной поддержки губер­на­тора Алексея Кура­кина самыми влия­тель­ными лицами империи.

Главный аргу­мент здесь – личный адми­ни­стра­тивный опыт автора, кото­рому в каче­стве одного из руко­во­ди­телей стро­и­тель­ного комплекса Эстонии (заме­сти­теля мини­стра стро­и­тель­ства респуб­лики, а затем заме­сти­теля пред­се­да­теля Госстроя) пришлось реали­зо­вать похожий по масштабу и сроч­ности проект стро­и­тель­ства объектов Олим­пиады-80 в Таллине (где прохо­дила олим­пий­ская парусная регата и стро­и­лись для этого: олим­пий­ский комплекс с прича­лами, теле­вышка, город­ской холл на 6000 мест, кана­ли­за­ци­онный коллектор для всего центра города, много­ки­ло­мет­ровое шоссе на отсы­панной терри­тории у морского берега Таллин­ского залива). При наличии всех распо­ря­ди­тельных доку­ментов такие объёмные инве­сти­ци­онные проекты в усло­виях большой концен­трации госу­дар­ственной власти требуют посто­ян­ного друже­ского контакта местных руко­во­ди­телей с госу­дар­ствен­ными чинов­ни­ками самого высо­кого уровня и полного взаи­мо­по­ни­мания между ними. Фран­цуз­ская куль­турная ориен­тация Кочубея, Кура­кина, Трощин­ского сказа­лась на фран­цуз­ском куль­турном акценте архи­тек­тур­ного ансамбля центра Полтавы.

ПАМЯТНИК ЗАРОЖДАЮЩЕГОСЯ В ЕВРОПЕ
НОВОГО АРХИТЕКТУРНОГО СТИЛЯ

Фран­цузом был также автор ещё одного полтав­ского архи­тек­тур­ного шедевра – “Памят­ника на месте отдыха Петра I”. Этому полтав­скому памят­нику (илл. 6) не повезло с окру­жа­ющей его средой. Плотно придви­нув­шаяся к нему застройка, мягко говоря, крайне неин­те­ресна. И стоит он на краю тротуара, будто соби­ра­ется пере­хо­дить довольно ожив­лённую транс­портную маги­страль. Только тыльная его часть обра­щена к обая­тельной в своей простоте спас­ской церк­вушке. Потому и фото­гра­фи­руют его всегда с одной стороны. Так, чтобы за ним оказа­лась зелёная кулиса с прогля­ды­ва­ющим сквозь ветви куполом церкви.

Фото­гра­фи­руют часто, поскольку стоит памятник в исто­ри­че­ской части города и не одна экскурсия его не минует. Экскур­со­воды непре­менно сооб­щают, что автор мону­мента – брат знаме­ни­того русского худож­ника Карла Брюл­лова, напи­сав­шего «Гибель Помпеи». Им и, само собой, экскур­сантам, как правило, невдомёк, что оба брата – фран­цузы по фамилии Брюлло, а россий­ское звучание ей придали по высо­чай­шему пове­лению перед поездкой братьев в Италию (в момент оформ­ления выездных паспортов). В тот момент стар­шему из братьев – автору полтав­ского памят­ника – Алек­сандру Брюлло было 24 года. И большой вопрос, насколько право­мерно подни­мать значи­мость автора мону­мента близо­стью его к имени­тому худож­нику. В момент создания полтав­ского памят­ника архи­тектор Алек­сандр Брюллов никак не уступал брату-худож­нику в извест­ности. К тому времени по его проектам в Петер­бурге построено здание, замы­ка­ющее Двор­цовую площадь (между Зимним дворцом и Генштабом); в самом Зимнем дворце им оформ­лено несколько залов; он придал Мрамор­ному дворцу тот вид, который мы видим и сегодня; наконец, он автор комплекса зданий Пулков­ской обсерватории.

Заметим, кстати, что Помпея сыграла немалую роль в твор­че­ской судьбе обоих. У одного – присут­ствуя в названии самой известной его картины. У другого – в каче­стве названия архи­тек­тур­ного стиля – “помпей­скиого”, который связан с архи­тек­тором Брюлловым.

Стран­ность рассмат­ри­ва­е­мого нами мону­мента в том, что он посвящён событию, кото­рого, скорее всего, не было (в чём многие исто­рики уверены). Скорее миф, чем факт, что Пётр I сразу после Полтав­ской битвы “отдыхал” в квар­тире комен­данта Полтав­ской крепости – полков­ника Келина. Есть масса свиде­тельств, что ни в ночь, ни в дни, следо­вавшие за битвой, моло­дому царю было не до отдыха. А тогда о чём говорит памятник? Он совсем не о краткой пере­дышке между боями. Архи­тектор явно “пере­шагнул” идею заказчика.

“Прочтём” симво­лику памят­ника, отре­шив­шись от мысли об отдыхе Петра. Начнём с ограды из стволов пушек, воткнутых жерлами в землю. Эти пушки стре­лять не будут никогда. А скульп­турная компо­зиция из щита, меча и шлема, сложенных за нена­доб­но­стью, ничего общего не имеют с реальным воору­же­нием и голов­ными уборами армии Петра I периода Полтав­ской баталии. Это обоб­щённый образ инвен­таря войны.

Перед нами симво­лика на тему “прощай, оружие”. Откро­венно анти­во­енное выска­зы­вание. Важную роль в этом играет необычный чёрный массив, состав­ля­ющий часть монумента.

Прежде чем гово­рить об этом, пред­лагаю посмот­реть на особен­ности твор­че­ского почерка архи­тек­тора Брюл­лова в его произ­ве­де­ниях не связанных с госу­дар­ством как заказчиком.

На мой взгляд, самое неожи­данное из этих соору­жений – церковь Петра и Павла в Шува­лов­ском парке (илл. 7). Неко­торые исто­рики архи­тек­туры считают её образцом эклек­тики (смеше­нием стилей). А по мне это образец абсо­лютной худо­же­ственной свободы, которую позволил через несколько деся­ти­летий архи­тек­турный модерн. Так же, как и в созданной Алек­сан­дром Брюл­ловым люте­ран­ской церкви святых Петра и Павла на Невском проспекте (илл. 8). В этом проекте 1832 г. нали­че­ствуют две башни, соеди­нив­шиеся в 1849 году в один чёрный вполне модер­нист­ский объём полтав­ского анти­во­ен­ного монумента.

Заметим, что по силуэту и деталям навершия чёрный парал­ле­ле­пипед полтав­ского мону­мента похож на башню, постав­ленную рядом с невы­соким шале итальян­ского типа, обра­зу­ющих дачу Алек­сандра Брюл­лова в Павловске (илл. 9). Кстати сказать, во время завер­шения соору­жения дачи в Павловске жил Гоголь. Он то, как раз, понял основную мысль архи­тек­турной компо­зиции – дерз­кого прорыва к звёздам от обыден­ности “теку­щего момента”. Связь Алек­сандра Брюл­лова и Николая Васи­лье­вича Гоголя предмет особого разго­вора. Братья Брюл­ловы были близки нашему вели­кому земляку на протя­жении всего итальян­ского и петер­бург­ского пери­одов его жизни. Биографы писа­теля непре­менно отме­чают, что он был одним из затей­ников весёлых вечеров на даче Алек­сандра Брюл­лова, а также посто­янным участ­ником музы­кальных собраний в его доме, которые устра­и­вала неплохая пианистка – супруга архи­тек­тора. Более того, можно пред­по­ло­жить, что Гоголь наблюдал процесс создания мону­мента, который стро­ился как раз в 1848 г., когда Николай Васи­льевич последний раз проводил почти год в Васи­льевке и (суда по его письмам) неод­но­кратно бывал в Полтаве, где вряд ли не обращал внимания на реали­зацию проекта его много­лет­него приятеля.

Но вернёмся к абсо­лютной непо­хо­жести этого памят­ника на традиции мону­мен­таль­ного зодче­ства сере­дины XIX в. Состав­ля­ющий основу памят­ника огромный чёрный массив напо­ми­нает “Чёрный квадрат” Мале­вича. Этот абсо­лютно непа­радный чёрный, не имеющий блеска, скле­панный из листов железа для меня, например, абсо­лютный образ мира после войны. Железная тяжесть труд­ного времени. Впрочем, эти лите­ра­тур­но­цен­тричные ассо­ци­ации вряд ли закла­ды­ва­лись в мону­мент его созда­телем. Для него это скорее всего была неожи­данная свободная игра с формой.

В архи­тек­туре так бывает, что творец выла­мы­ва­ется из доми­ни­ру­ю­щего в его время стиля. До станов­ления модерна оста­ва­лось ещё лет сорок. А в работах Алек­сандра Брюл­лова он уже проклю­нулся. В полтав­ском памят­нике особенно заметно. Пони­мание этой его особен­ности не исклю­чает пред­ло­жен­ного мною “лите­ра­тур­ного” прочтения мону­мента доно­ся­щего до зрителя “простого как мычание” призыва: “Нет войне!”. Обра­тите также внимание на силуэт памят­ника на фоне Спас­ской церкви при контро­све­щении (а оно таковым явля­ется в течение всего дня): чёрный массив венчает компо­зиция повто­ря­ющая крест над церковью.

И, ещё одна “нестан­дарт­ность” памят­ника: он был ликви­ди­рован в начале трид­цатых годов прошлого века как прослав­ление царизма, а затем тогда же восста­новлен с неко­то­рыми мало­зна­ча­щими идео­ло­ги­че­скими поправ­ками моло­дыми совет­скими архи­тек­то­рами, как огромная эсте­ти­че­ская ценность.

ИТОГОВЫЕ СЛОВА

Великий философ и писа­тель XX в. Умберто Эко заметил, что архи­тек­турный объект, кроме сиюми­нут­ного идео­ло­ги­че­ского назна­чения меня­ю­ще­гося во времени, имеет непре­хо­дящую эсте­ти­че­скую функцию. “Объект <куль­туры> в разные исто­ри­че­ские эпохи и в разных соци­альных группах может пони­маться по-разному, – утвер­ждает Эко, – но, когда первичная его функция утра­чи­вает смысл, вторичная эсте­ти­че­ская функция сохра­ня­ется” [4]. Для нашего разго­вора здесь важны слова об архи­тек­туре “меня­ющей свои значения”. Новое прочтение куль­тур­ного наследия сегодня требу­ется Полтаве.

И у меня не укла­ды­ва­ется в голове, что люди вроде бы стре­мя­щиеся вклю­чить Украину в Евро­союз одно­вре­менно пыта­ются уничто­жить куль­турное наследие созданное гением евро­пей­ских архи­тек­торов: фран­цуза Брюл­лова или Тома де Томона. Мне пред­став­ля­ется, что сейчас как раз момент пока­зать евро­пей­скому куль­тур­ному сооб­ще­ству глубинную связь и вклю­чен­ность полтав­ского архи­тек­тур­ного богат­ства в обще­ев­ро­пей­ский куль­турный контекст. Впрочем, успо­ка­иваю себя, нечего пугаться. Надо просто верить в здравый смысл своих земляков.

Владимир Вайн­горт,
доктор эконо­ми­че­ских наук (Таллин)

Лите­ра­тура

1. 1. 1. Кочубей, Виктор Павлович // Вики­педия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Кочубей,_Виктор_Павлович (дата обра­щения: 19.06.2024).

      2. Трощин­ский, Дмитрий Проко­фьевич // Вики­педия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Трощинский,_Дмитрий_Прокофьевич (дата обра­щения: 19.06.2024).

      3. Леду, К.-Н. Архи­тек­тура, рассмот­ренная в отно­шении к искус­ству, нравам и зако­но­да­тель­ству. Перевод с фр. О. Махнева-Бара­ба­новой. Т. 1. Екате­рин­бург: Архи­тектон – Изд-во Урал­ГАХА: Канон, 2003.

      4. Эко, У. Отсут­ству­ющая струк­тура. Введение в семи­о­логию. ТОО ТК «Петро­полис», 1998.

[1] На веро­ят­ность такого влияния, в част­ности, обратил внимание автора философ Андрей Окара в частной переписке.

---