30 августа / 12 сентября родился СЕРГЕЙ МАРКОВ (1906—1979) — поэт, прозаик, историк, географ, путе­ше­ственник, этно­граф, журналист.

ПЕРВЫЙ СОНЕТ

Луна на небе, как верблюжий вьюк,
Кача­ется, и тучи голубые
Несут собой блестящий полукруг.
Кругом всё дико, словно в дни былые.
Мне кажется, что в мире век Батыя,
Те дни, когда топтали орды юг.
Мерцают сквозь отки­нутый тюндюк
С небес полночных звёзды золотые.
Под скопищем угрюмых облаков
Бурьян встаёт с глухим и тяжким звоном.
В полыни слышен дикий вой волков,
Здесь орды шли с бряца­нием и стоном.
Здесь медленно дыхание веков…
Луна плывёт над перво­бытным лоном.
1924

ЮРОД ИВАН

Над Угличем несутся облака,
В мона­стырях торже­ственное пенье,
Юрод Иван, поса­женный в ЧК,
Испы­ты­вает крото­стью терпенье.
Но вот в подвале разда­ётся гуд.
Мель­кают в люке головы и плечи,
Мадьяры крас­но­штанные идут,
Ругаясь на неве­домом наречье.
«Вставай, юрод!» – «Я кроток, сир и гол,
И сам Господь послал мне эту долю». –
«Скорей вставай, последний протокол
Гласит: «Юрода выпу­стить на волю»».
Юрод в ответ: «Стра­дания суму
Я донесу. …Крепка Господня дума…»
Юрод умолк, и грезится ему
Горящая могила Аввакума.
«Но мы тебе не выпишем пайка,
В Поволжье голод, уходи отсюда». –
«Хочу стра­дать». Остав­лена пока,
Уважена юродова причуда.
Над Угличем несутся облака,
В мона­стырях мерцанье белой моли,
Так поми­нали в древние века –
Горбушкой хлеба и щепоткой соли.
1926

НЕЖНОСТЬ САНКЮЛОТОВ

Мы не знаем слова «Пощади!».
Пусть кипит кромешная работа –
Великан на светлой площади
Пробует ступени эшафота.
В горе нашем, хмурясь и дрожа,
Смертным криком надрывая голос,
Мы несем на острие ножа
Нежность, тонкую как женский волос.
Нам гроб­ницы – стены волчьих ям,
Старых рвов зеленые трущобы.
Нежность к поги­ба­ющим вождям
Обрас­тает черной тенью злобы.
В паутинном стынущем углу,
Не найдя кривого изголовья,
Робес­пьер на каменном полу
Стонет и плюется синей кровью.
Перед устьем гибельной тропы
Он упал… Готова ли могила?
Эй вы, там, цирюль­ники толпы,
Не жалейте жаркого точила!
Он лежит… Виски – что серебро.
Слушай, страж, зева­ющий у входа:
Кандалы, пень­ковое жабо
Не к лицу Защит­нику народа!
Пред­се­да­тель тайного суда,
Разложи скорей свои бумаги!
Ведь не зря сегодня господа
Вынули упря­танные шпаги.
Нам гроб­ницы – стены волчьих ям,
Мы – колосья темного посева.
Нежность к убива­емым вождям –
Лишь подруга алчу­щего Гнева.
Он идет, горит багровый рот…
Песня гнева, ты не вся пропета!
Мы не зря промыли эшафот
Рыжей кровью Толстого Капета!
1927

АНТИКВАРЫ

Бури, вихри, рыжий пыл пожаров —
Всё, что смерти говорит на «ты»,
Не смирит безумных антикваров,
Скопи­домов щедрой красоты!
О скупцы! Сердцам велите биться,
Гово­рите смерти: «Не грози!»
Вы, крыло сияющей Жар-птицы
Жадно отыс­кавшие в грязи.
Жизнь свою попробуй сделать чудом,
Не на месяц, а на много лет
Находи и сохраняй под спудом
Радость, исто­ча­ющую свет.
Вот смотрю, смятенный и томимый,
И твержу: «Я буду очень скуп».
Только я заметил у любимой
Золотые точки возле губ!
Щедрость тоже сбере­гает души;
Я запомнил это с давних пор!
За один архи­пелаг веснушек
Пять Америк отдал Христофор.
1928

МАРИНА

Пыльный шум толпится у порога.
Узкая Виндав­ская дорога,
Одно­путье, ветер да тоска,
И вокзал в затей­ливых причудах —
Здесь весь день топор­щатся на блюдах
Жабры развар­ного судака.
Для тебя ни солнца, ни ночлега,
Близок путь послед­него побега,
Твой царевич уведён в подвал,
Свет луны медли­телен и зыбок,
В пока­за­ньях множе­ство ошибок,
Распи­сался сам, что прочитал.
Паро­воза огненная вьюга,
И в разливах тушин­ского луга
Вспо­минай прочи­танную быль —
Здесь игра большая в чёт и нечет,
Волк в лесу, а в небе ясный кречет,
А в полях ревёт автомобиль.
Обжигай крапивою колена,
Уходи из враже­ского плена
По кустам бере­говой тропы!
За Филями на маневрах танки,
У тебя ж, залётной самозванки,
Прапоры да беглые попы,
Да старинный крест в заречной хате.
А сама служила в Главканате
По отделу экспорта пеньки.
Из отчётов спешных заготовок
Убеди­лась в проч­ности верёвок,
Сосчи­тала пушки и штыки.
Посмотри, прислу­шайся, Марина,
Как шумит дежурная дрезина,
Шеле­стят железные мосты,
Как стрелки берут на изготовку,
Кто клинок, кто жёлтую винтовку,
Как цветут и шеве­лятся рты.
И стрелки в своём великом праве
Налетят, затравят на облаве,
Не спастись ни в роще, ни в реке.
А на трупе — родинки и метки,
Чёткий шифр из поль­ской контрразведки,
Что запрятан в левом каблуке.
1929

СИНЯЯ КАРТА

Ветку синих жилок под коленом
Невзначай увидев у тебя,
С той поры в томленье неизменном
Стал я жить, тоскуя и любя.
Умуд­рённый радостным познаньем,
Я припомнил моло­дости сны;
Ветвь была неясным очертаньем
Путнику обещанной страны.
Я курил и пил, читал Брет-Гарта
И молил: в душе моей живи,
Синяя запу­танная карта
Путе­ше­ствий к островам Любви!
1930

СЕКСОТКА

Через реку на черной лодке
С подложным паспортом в подметке
Я плыл в Россию как домой.
Всю жизнь не подво­дила водка,
Глотал её, как соль селедка,
А вот прекрасная сексотка
Меня сосва­тала с тюрьмой.
.….….….….….….….….….….….….….…..
Она шептала мне: «Доверься.
Люблю до гроба». Без затей
Я выдал планы всех диверсий
И дисло­кацию частей.
Наутро окна стали мглисты,
И осто­рожные чекисты
Отмычкой откры­вали дверь,
Потом, нажав на все регистры,
Вошли, учтивы и речисты.
Что делать, думаю, теперь?
Один спросил, садяся рядом:
«Не вы ль с кара­тельным отрядом
Пришли однажды на Мезень?
И там, командуя парадом,
С англий­ским капи­таном рядом
Пугали город целый день?
Но чур не врать! Нажмём на кнопку.
Кто брал под Орен­бургом сопку
И был пред­ставлен Колчаку?
Кто динамит подсунул в топку?
Кто бомбу бросил в Центропробку
И скрылся с пулею в боку?
Теперь пойдемте с нами бриться,
Вас ждёт прекрасная светлица
С прекрасным видом из окна,
Натёрта воском половица,
Вы не уста­нете хвалиться:
Везде покой и тишина».
Она, наверно, хохотала.
А в кори­дорах трибунала,
Где с вечера ходил народ,
Старуха квасом торговала.
Гремел о кознях капитала
Судья, меня вгоняя в пот.
И прокурор встает — высокий,
В чернилах выма­заны щеки,
Лицо, как синяя печать.
И, открывая рот широкий,
Цедит оборванные строки
И заклю­чает: «Расстре­лять!»
А в зале — крашеные губы,
Ячменной гущей пахнут шубы,
Напе­ревес тяжелый штык.
Сейчас невольно стис­нешь зубы,
Считая версты, дни и трупы,
Тяжёлый подавляя крик.
Мгно­венье клас­со­вого гнева
Пришло. Равнение налево!
Не споты­каться, милый друг!
Зерном могиль­ного посева,
Свинцом послед­него напева
Отмечен тягостный испуг.
А вы, против­ники, хотя бы
Уведо­мили наши штабы,
Что я покинул этот свет,
Попав­шись глупо, из-за бабы?
И хоть и все мы в этом слабы,
Солдат­ской чести в этом нет.
Не позднее 1931

ПУШКИН

Мороз и снег приду­маны не зря —
Чтоб охла­дить не одного витию;
Не зря у нас одни фельдъегеря
Иссле­дуют огромную Россию.
К чему Гумбольдт, когда есть Бенкендорф?
О, страшный край морозов и оков,
Где на ветру декабрь­ском стынут слезы,
Воро­тами, отво­рен­ными в ад,
Шлаг­баумы сибир­ские скрипят,
Звенят протяжно мерзлые березы!
Попробуй пикни. Только шевельнут
Одним перстом, затя­нутым в перчатку,—
Умчат в Пелым, Березов иль Камчатку,
Куда китов гоняет алеут…
1937

* * *
Галине Петровне Марковой
Знаю я — мали­новою ранью
Лебеди плывут над Лебедянью,
А в Медыни золо­тится мёд.
Не скопа ли кружится в Скопине,
А в Серпейске ржавой смерти ждёт
Серп горбатый в дедов­ском овине?
Наливные яблоки висят
В пали­садах тихой Обояни,
Город спит, но в утреннем сиянье
Чей-нибудь благо­уханный сад.
И туман ряби­новый во сне
Зыблется, дороги окружая,
Горечь можже­ве­ловая мне
Жжёт глаза в забро­шенном Можае.
На заре Звени­город звенит —
Будто пчёлы обнов­ляют соты,
Всё поёт — деревья, камни, воды,
Облака и рёбра древних плит.
Ты просну­лась. И лебяжий пух
Лепестком на брови соболиной,
Губы веют тёплою малиной,
Звоном утра окол­дован слух.
Белое окошко отвори!
От тебя, от ветра, от зари
Вздрогнут ветви яблони тяжёлой,
И росой омытые плоды
В грудь толкнут, чтоб засме­я­лась ты
И цвела у солнечной черты,
Босо­ногой, тёплой и весёлой.
Я тебя не видел никогда…
В Темни­кове тёмная вода
В омуте холодном ходит кругом;
Может быть, над омутом седым
Ты поёшь, а золо­ти­стый дым
В три столба встаёт над чистым лугом.
На Шехонь дорога пролегла,
Пыльная, крем­ни­стая дорога.
Сторона веснян­ская светла.
И не ты ль по косо­гору шла
В час, когда, как молоко, бела
Медленная тихая Молога?
Кто же ты, что в жизнь мою вошла:
Горлица из древ­него Орла?
Любушка из тихого Любима?
Не ответит, пролетая мимо,
Лебедь, будто белая стрела.
Или ты в Архан­гель­ской земле
Рождена, зовёшься Ангелиной,
Где морские волны с мёрзлой глиной
Осенью грызутся в звонкой мгле?
Зимний ветер и упруг и свеж,
По сугробам заша­гали тени,
В инее сереб­ряном олени,
А мороз всю ночь ломился в сени.
Льдинкою мизинца не обрежь,
Утром умыва­ю­чись в Мезени!
На перилах сине­ватый лёд.
Слабая снежинка упадёт —
Таять на плече или реснице.
Посмотри! На севере туман,
Ветер, гром, как будто океан,
Небом, тундрой и тобою пьян,
Ринулся к бревен­чатой светлице.
Я узна́ю, где стоит твой дом!
Я люблю тебя, как любят гром,
Яблоко, сосну в седом уборе.
Если я когда-нибудь умру,
Всё равно услы­шишь на ветру
Голос мой в сереб­ряном просторе.
1940

* * *
Если голубая стрекоза
На твои опустится глаза,
Крыльями заденет о ресницы,
В сладком сне едвали вздрог­нешь ты.
Скоро на зелёные кусты
Сядут надо­ед­ливые птицы.
Из Китая прилетит удод,
Болтовню пустую заведёт,
Наклоняя крас­но­ватый гребень.
Солнце выйдет из-за белых туч,
И, увидев первый тёплый луч,
Скор­пион забьётся в серый щебень.
Спишь и спишь… А солнце горячо
Пригре­вает круглое плечо,
А в долине горная прохлада.
Ровно дышат тёплые уста.
Пусть приснится: наша жизнь чиста
И крепка, как ветка винограда!
Пусть приснятся яркие поля,
глыбы розо­вого хрусталя
На венцах угрю­мого Тянь-Шаня!
Дни проходят, словно облака,
И поют, как горная река,
И светлы свер­шенные желанья.
Тает лед ущелий голубой.
Мир исполнен радост­ного смысла.
Долго ль будет виться над тобой
Бирю­зовой лёгкою судьбой
Стре­козы живое коромысло?
1940

РАССТРЕЛ ГУМИЛЕВА

Часы протяжно и долго били,
День приба­вился к календарю.
Черные крылья автомобиля
Сейчас унесут, унесут зарю.
Пять патронов, скрытых в железе,
Синий свинец и белая сталь.
Черных людей Чад и Замбези
И Тама­риндов высоких жаль.
Люди тебя убьют, не жалея,
Мозг вино­градом облепит гранит.
Брон­зовый Петр, попи­ра­ющий змея,
Заго­вори языком пирамид.

* * *
Оста­вила тонкое жало
Во мне золотая пчела;
Покуда оно трепетало,
Летунья уже умерла.
Но как же доби­лись пощады
У солнца и ясного дня
Двуногие, скользкие гады,
Что жалили в сердце меня?
1954

ЯЗЫК ДЕТЕЙ

Шумят сады, и солнечные пятна
Горят слюдой на голубом песке,
И дети говорят на непонятном
Нам, взрослым, океан­ском языке.
Я слушаю, не находя ответа…
Кому, скажите, пони­мать дано
Косно­язычье светлое поэта
И детский лепет, тёмный, как вино?
1979

ПРИЧУДЫ

Когда над устьем каменных дорог
Взойдет заря, последняя по счету,
Я разорву на корпию платок,
Почув­ствовав смер­тельную немоту.
Пускай земля, встречая щедрый срок,
Вскипит от крови бешеной и зыбкой…
Я эту тень траги­че­ских тревог
Встречаю недо­вер­чивой улыбкой.
Храню платок, как жизнь, седло и плеть,
Как водонос — поющие сосуды.
Поэты! Нам позво­лено иметь
Такие запо­ведные причуды.

* * *
СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ МАРКОВ (30 августа / 12 сентября 1906 — 4 апреля 1979) — поэт, прозаик, историк, географ, путе­ше­ственник, этно­граф, журна­лист. Действи­тельный член Геогра­фи­че­ского обще­ства СССР (1946). Член Союза писа­телей СССР (1947).
Родился в Костром­ской губернии, где отец работал земле­устро­и­телем. В 1912 году семья пере­ехала в Вологду, затем, в 1914, — в Грязовец, где Сергей окончил два класса гимназии, а весной 1917 — в Верхнеуральск.
В 1919 году вместе с отсту­пав­шими бело­гвар­дей­скими частями семья пере­бра­лась в Акмо­линск, где вскоре роди­тели умерли от тифа и холеры. Младшие братья и сёстры попали в приют, Сергей оставил учёбу, чтобы помо­гать им. Служил в уездном продо­воль­ственном комис­са­риате, загот­кон­торе, военном комис­са­риате, уездной проку­ра­туре, канце­лярии народ­ного следователя.
Впослед­ствии жил в Петро­пав­ловске, Ново­си­бирске, где сбли­зился с мест­ными лите­ра­то­рами — Л. Марты­новым, И. Ерошиным и др. В 1928 году жил в Ленин­граде, в 1929 году пере­ехал в Москву. В начале 1930-х путе­ше­ствовал по Средней Азии.
Первое стихо­тво­рение опуб­ли­ковал в 1920 году в газете «Красный вестник» (Акмо­линск), также писал стихи, фелье­тоны, заметки для различных газет.
Благо­даря публи­кации рассказа «Голубая ящерица» («Сибир­ские огни». 1928. № 3) был замечен М. Горьким, при его поддержке выпу­стил первый сборник рассказов под тем же заглавием.
В 1932 году был арестован по обви­нению в создании контр­ре­во­лю­ци­онной груп­пи­ровки (т.н. «дело Сибир­ской бригады»; по нему же прохо­дили Л. Мартынов, Е. Забелин, П. Васи­льев, Н. Анов), содер­жался во внут­ренней тюрьме на Лубянке. 2 июля 1932 году был сослан в Мезень сроком на три года. Позднее по хода­тай­ству М. Горь­кого пере­ведён в Архангельск.
Осво­бо­див­шись, работал в газете «Правда Севера», в СевРОСТА и СевТАСС, состоял собственным корре­спон­дентом газеты «Вечерняя Москва» по Север­ному краю. В 1937—1941 годах жил в Кали­нине и Можайске.
В 1941 году был моби­ли­зован, несмотря на возраст, болезнь и плохое зрение. Служил рядовым 33-й запасной стрел­ковой бригады Запад­ного фронта, опуб­ли­ковал в газете «Комсо­моль­ская правда» цикл стихов о русских героях: Кузьме Минине, Иване Суса­нине, Суво­рове, Багра­тионе и др.
Был демо­би­ли­зован вслед­ствие край­него исто­щения. После окон­чания войны вместе с семьёй жил в Москве.
В 1946 году вышел первый поэти­че­ский сборник «Радуга-река».
Всю жизнь зани­мался поиском и иссле­до­ва­нием мате­ри­алов об откры­тиях на Тихом океане, принад­ле­жащих русским море­пла­ва­телям и земле­про­ходцам. По резуль­татам иссле­до­ваний составил «Тихо­оке­ан­скую карто­теку», мате­риалы которой легли в основу его пове­стей о Н. Н. Миклухо-Маклае («Тамо-рус Маклай») и Н. М. Прже­валь­ском («Повесть о Великом Охот­нике»), романа о Л. Загос­кине («Юкон­ский ворон»), «Лето­писи Аляски», книги о Ф. Досто­ев­ском и Ч. Вали­ха­нове («Идущие к вершинам») и др.
Похо­ронен на Кунцев­ском клад­бище в Москве.
#поэтическая_закладка_Зелёной_Лампы