Книга Милы Борн 
«ПУТЕВОДИТЕЛЬ ДЛЯ ПЛЕННИКА»

посвя­щена фено­мену исчез­но­вения в самых разных его прояв­ле­ниях – от букваль­ного исчез­но­вения людей до мета­фо­ри­че­ского раство­рения в забвении мест, пред­метов, воспоминаний.
Центральная тема книги - иссле­до­вание погра­ничных состо­яний между присут­ствием и отсут­ствием, види­мо­стью и неви­ди­мо­стью, бытием и небы­тием. Автор рассмат­ри­вает исчез­но­вение не как ката­строфу или конец, а как особую форму суще­ство­вания, способ транс­фор­мации и осво­бож­дения от навя­занных соци­альных ролей.
Книга вклю­чает эссе и рассказы, среди которых размыш­ления о зага­дочном исчез­но­вении Агаты Кристи и фено­мене наме­ренной неви­ди­мости в совре­менном мире, иссле­до­вание забро­шенных мест Берлина как «терри­торий забвения» чело­веком, фило­соф­ские рассуж­дения о связи между психи­че­скими расстрой­ствами и состо­я­нием твор­че­ства, история о кван­товой физике, смерти и памяти, анализ утра­ченных библиотек как идее удер­жания чело­веком памяти о себе. Автор иссле­дует то, как люди создают альтер­на­тивные способы суще­ство­вания – от япон­ского фено­мена «джохацу» (добро­воль­ного исчез­но­вения) до твор­че­ских убежищ худож­ников и писа­телей. Особое внимание уделя­ется концепции «своей комнаты» как простран­ства внут­ренней свободы творца.
Книга напи­сана с позиций совре­мен­ного чело­века, живу­щего в совре­менную эпоху тотальной прозрач­ности и цифро­вого наблю­дения, и пред­ла­гает взгляд на исчез­но­вение как на форму сопро­тив­ления этой всеви­ди­мости, как на право приват­ности и внут­ренней жизни, как на путе­во­ди­тель для плен­ника в мире, лишившем чело­века интерпретаций.

СНЕГ

Такой зимы, как эта, здесь не помнил никто. Газеты сооб­щали о неслы­ханных снего­падах, зава­ливших дороги и превра­тивших жителей многих селений в залож­ников разгу­ляв­шейся стихии. Пого­ва­ри­вали о том, что замерзли и Женев­ское, и даже Боден­ское озера. Не пере­ставая, снег валил по всей стране, засыпая, как во сне, медленно исче­завшие города. Мир стано­вился неви­димым, будто стра­ница, с которой исче­зали пись­мена – слово за словом, символ за символом, превращая все вокруг в какую-то беско­нечную слепоту.
В палате царил полу­мрак, нару­ша­емый лишь тусклым светом от неза­на­ве­шен­ного окна, за которым, отбра­сывая текучие тени на боль­ничной стене, крошил снег. На спине непо­движно лежал человек. Его слишком крупный, прямой нос торчал над слегка вогнутым лицом, красным, в мелких угрях, и казался вершиной какой-то грубо сделанной, восковой маски. Крепкий рот с чрез­вы­чайно тонкими, почти отсут­ству­ю­щими губами был полу­от­крыт. Слыша­лось, как человек, дышавший преры­висто и тяжело, втягивал в себя жадно воздух. Глаза его были закрыты, веки подра­ги­вали, как будто видел он беспо­койный сон. Часы на прикро­ватной тумбочке беззвучно отсчи­ты­вали время. Их стрелки почти слива­лись в темноте с цифер­блатом. Но еще можно было опре­де­лить, что было около двух. Медсестра, проходя мимо палаты №7, на мгно­вение задер­жа­лась у двери. Прислу­ша­лась. Убедив­шись, что пациент спокоен, она продол­жила обход. Ее шаги, обна­де­жи­ва­ющие и легкие, посте­пенно затихли в глубине коридора.
Внезапно он шевель­нулся. Его губы дрог­нули, словно он попы­тался что-то сказать. Но слова, если они и были, раство­ри­лись в тишине. Медленно он открыл глаза. Мир вокруг был размытым, нечётким, словно увиденным сквозь толщу воды. Он тут же дога­дался: это потому, что с него сняли очки. Боль­ничная палата, погру­женная в сумрак, плавала перед ним, не желая фоку­си­ро­ваться хотя бы на одном конкретном пред­мете. В глубине комнаты маячил квадрат окна, но и он не держал свою форму, а качался и тоже плыл. 
– Нора, – прошептал он и удивился, каким же голос его оказался хриплым и слабым. – Нора…
Но не отозвался никто. Значит, он в этой комнате один? Но почему? Попы­тался ухва­титься за последнее, что он помнил из дня, поте­рян­ного созна­нием. Кажется, в среду они с Норой ужинали в «Кронен­халле» вместе с семей­ством Цумстег. Но почему? Их пригла­сили? Ах, ну да! Они же знакомы давным-давно. В этот день он совсем не мог есть, и фрау Цумстег принесла из погреба бутылку их лучшего «Мон Бене». Он побла­го­дарил ее, а потом зачем-то сказал фразу, которой никто не понял: 
– Полагаю, я здесь ненадолго.
Нена­долго? Зачем он это сказал? Нелепая фраза. Вспомнил, что нака­нуне этого ужина была какая-то выставка. Кажется, фран­цуз­ской живо­писи. И он пригласил туда Пауло Руджеро, у кото­рого был день рождения. Да, конечно же, день рождения. Память уцепи­лась за этот факт. Может, поэтому он оказался у семей­ства Цумстег? Но почему тогда с Норой? Нет, тут что-то не скла­ды­ва­лось. Голова раска­лы­ва­лась, и не отпус­ка­ющая, сильно ноющая боль тяну­лась в его сознание откуда-то то ли от бедер, то ли от брюшины. Он неожи­данно вспомнил, что при выходе из ресто­рана Нора поскольз­ну­лась и чуть не упала, пока он говорил Руджеро, как ему хочется поскорее вернуться домой и выпить ром. Ром? Почему ром? Это было не самым любимым, что он по обык­но­вению пил. Может, ром – это то, что теперь можно достать? Или он ему еще по карману? Что-то важное выскаль­зы­вало из сознания. А он никак не мог уловить. И поэтому начинал злиться. Поте­рять сознание было одним из его силь­нейших страхов. Поэтому – нет, необ­хо­димо было сосре­до­то­читься и вспом­нить, как он оказался здесь. Совсем один. 
Дверь палаты откры­лась, впуская полосу света из кори­дора. Нора? Ты? Он напря­женно повернул голову. Из расплы­ва­ю­щейся, игра­ющей крас­ками мути выде­лился высокий человек. Загремел стулом и уселся совсем рядом с кроватью. 
– Как вы себя чувствуете? – ясно и дело­вито спросил он. 
Наверное, это доктор. Не получив ответа, так же дело­вито продолжил: 
– Медсестра сказала, что вы наконец пришли в себя. И у вас поло­жи­тельная динамика.
Обер­нув­шись к двери, он добавил:
– За вашей женой и сыном уже послали. Но сейчас ночь. И потре­бу­ется время, чтобы они сюда добра­лись. К тому же, на улице много снега. Трамваи почти не ходят.
Он хотел что-то отве­тить доктору или даже напрямую спро­сить, не знает ли тот, почему он здесь оказался. Но доктор его опередил. 
– А покуда мы с вами одни, – голос его сделался вдруг тороп­ливым и резким. – Ответьте мне наконец на неко­торые вопросы. 
 Он опять загремел стулом, придви­гаясь поближе к кровати и накло­няясь над лицом пациента. 
– Герр Джойс, вы меня слышите? Может, у вас для этого не пред­ста­вится больше случая.
Джойс с трудом повернул голову, уста­вясь на доктора. Не пред­ста­вится? Почему? Может, его отвезли в сума­сшедший дом? И обратной дороги не будет? 
– Герр Джойс, скажите хотя бы теперь, почему вы взяли себе в жёны горничную? Это был акт протеста против вашего соци­аль­ного статуса или попытка найти кого-то, кто никогда не смог бы превзойти вас интеллектуально? 
Джойс заморгал, ошелом­лённый этим внезапным вопросом.
– А ваша дочь, – не дожи­даясь ответа, продолжил доктор. – Она ведь больна. Она сума­сшедшая. Я сам делал ей это заклю­чение. Только вы почему-то упорно не хотите это признать. Признать очевидное. Ответьте мне, почему?
Джойс, пытаясь оста­но­вить вопросы доктора, замычал и изо всех сил замотал головой. Однако доктор накло­нился над ним еще ниже. И почти у самого уха засви­стел каким-то прон­зи­тельным шепотом:
– А, может быть, вы просто боитесь, что если признаете это, то придётся признать и собственное безумие? И тогда станет понятно, почему ваши романы не пони­мает никто?
Джойс почув­ствовал, как ноющая в брюшине боль медленно катится к голове. В затылке ужасно зало­мило. Голос доктора, острый, как скаль­пель, вдруг взрезал его затылок. 

Он застонал, пытаясь припод­няться на локте. Но уверенная рука собе­сед­ника легла на его плечо и прида­вила обратно. 
– Я понимаю, понимаю, что это вообще харак­терно для нова­тор­ского искус­ства. Произ­ве­дения созна­тельно иска­жают под «сума­сшедшие», хотя отдельные авторы и в самом деле сума­сшедшие. Но вы-то… Вы-то валяете дурака? Дурите всех?
Джойс сглотнул, чувствуя, как пере­сохло у него в горле. Слова застряли где-то между мыслью и языком, отка­зы­ваясь обле­каться в привычные формы. Он посмотрел на доктора, пытаясь разгля­деть хотя бы его глаза, но и это было беспо­лезно. Кто? Кто же снял с него очки? Без них у Джойса не полу­ча­лось ничего. Все плыло и разлагалось. 
– Вы… – наконец выдавил из себя он. – Вы задаёте вопросы, на которые не суще­ствует простых ответов. Разве твор­че­ство должно быть понятно всем? 
Доктор склонил голову набок, изучая боль­ного, словно дико­винный экспонат:
– Вы укло­ня­е­тесь от ответа или действи­тельно верите в то, что сейчас говорите?
Джойс почув­ствовал, как волна раздра­жения зава­ри­ва­ется в нем крепким чаем:
– Мои книги – это жизнь, доктор. Жизнь во всей ее слож­ности и проти­во­ре­чи­вости. Если кто-то не может их понять, то проблема, возможно, не в книгах, а в читателе?
Доктор захо­хотал. Да так отвра­ти­тельно, что Джойсу захо­те­лось немед­ленно заткнуть свои уши. Но он заметил – только теперь – что обе его руки затей­ливо опутаны какими-то труб­ками и провод­ками, прикреп­лен­ными к коже бинтами и пласты­рями. Отсме­яв­шись, доктор схватил его вдруг за руку и, злобно стиснув зубы, стал яростно плеваться в него слюной:
– Если это жизнь, как вы гово­рите, герр Джойс, то как тогда вышло, что вы не заме­тили мировой войны и факти­чески спря­та­лись от неё, как, впрочем, и от болезни собственной дочери?
От невы­но­си­мости сказан­ного Джойс зажмурил глаза. Перед ним возник образ дочери, так похожей на него самого. Да, конечно, она особенная. Она не такая, как все. Ее разум рабо­тает иначе. Правда. Но разве это обяза­тельно болезнь? Разве гений и безумие не ходят рука об руку?
– Так вы гово­рите о гении и безумии? – не унимался доктор. Но где тогда проходит граница? Кто опре­де­ляет ее? Вот вы – писа­тель, созда­ющий миры из хаоса языка. А я – врач, который пыта­ется хаос чело­ве­че­ской психики привести в порядок. Поэтому меня-то вам не удастся одура­чить, как остальных!
Изму­ченный разго­вором, Джойс открыл глаза. Пытаясь нащу­пать взглядом плава­ющую перед ним фигуру доктора, он уста­вился перед собой неви­дя­щими глазами. И только теперь заметил, что рядом с доктором возник крепкий и сано­витый парень. Дерзкий и насмеш­ливый, он захо­хотал вслед за доктором. 
– Как же, как же! – зычно крикнул парень, указывая пальцем на лежа­щего Джойса. – Он-то и не одурачит?! Он угробил собственную мать. Убил, отказав ей в последней воле!
– Заткнись! – из последних сил, хрипло выкрикнул в неви­димую тьму Джойс, чувствуя, как ярость вместе с болью стано­вится в нем все нестер­пимее. – Ты ничего не пони­маешь! Ты же просто фикция, персонаж!
Он резко подался вперёд, наме­ре­ваясь схва­тить за грудки хохо­чу­щего без умолку, наглого жеребца. Но его тело, какое-то непри­вычно слабое, выпо­тро­шенное – это, должно быть, морфий – не подчи­ни­лось. Провода и трубки натя­ну­лись, больно впиваясь в кожу. Комната закру­жи­лась перед ним, заво­ра­чи­ваясь в засти­ранную, блеклую белизну боль­ничных простыней и подушек. Силуэты гостей запля­сали перед его неви­дя­щими глазами, и поплыли, сливаясь в одно. Последнее, что он услышал перед тем, как мутная в очер­та­ниях рука схва­тила его за шею и пово­локла за собою вниз, был другой, незна­комый голос, который, сокру­шаясь, все повторял и повторял:
– Бедный Джимми, не может уже отли­чить реаль­ность от своих выдумок, уже не может…
Прова­ли­ваясь в беспа­мят­ство, он ещё чувствовал, как его тело безвольно обмякло на боль­ничной койке. И чьи-то руки, уже другие – женские, хрупкие – вдруг подхва­тили его, усколь­зав­шего в зыбкое небытие, потя­нули, упрямо не отпуская от себя. Он почув­ствовал, как пахнет от этих забот­ливых рук – боль­ничной стериль­но­стью, а ещё рыхлой и влажной землей. Потом он услышал голос, успо­ка­и­ва­ющий и тихий:
– Да, мой милый. Все будет хорошо. 
Он с трудом разлепил глаза и увидел скло­нив­шуюся над ним фигуру. Ему на мгно­вение пока­за­лось, что он ещё в плену каких-то видений. Но – нет, не узнать ее было невоз­можно: маленькую, неук­люжую, с неправ­до­по­добно длинным носом и подбо­родком. Каза­лось, что ее лицо состав­лено из одних углов, смяг­чённых лишь добротой во взгляде.
– Это вы? – удив­ленно пробор­мотал он.
Его голос был хриплым от сухости в горле. 
– Почему вы здесь? Разве вас не хватятся в прачечной? 
Она повер­ну­лась к нему. Лицо ее было светлым и мягким от улыбки.
– Ах, мистер Джойс, вы наконец очну­лись. Мы так боялись за вас – и Джо, и миссис Доннелли, и маль­чики. Ну а теперь… – она с какой-то милой хитро­стью посмот­рела на него. – Теперь, когда все уже позади, я привезла вашу жену. И сына тоже. Правда, всю дорогу до Драм­кондры нам пришлось в трамвае стоять. Пред­став­ляете? Зима, эта ужасная зима! Все зава­лило снегом. И трамваи почти не ходят. 
То ли от ее голоса, то ли от забытой улыбки его размяг­чило. И он неожи­данно громко всхлипнул:
– Я так тронут!
Отвер­нулся, чтобы никто не увидел его слез. И лишь теперь увидел ее. Она стояла у окна. Ее силуэт выри­со­вы­вался на фоне пада­ю­щего снега в квад­рате окна.
– Нора, – прошептал он, чувствуя, как к горлу подсту­пает рыдание. – Наконец ты пришла!
Она подошла к кровати, взяла его руку в свои. Ее пальцы были холодными. 
– Джим, – сказала она, волнуясь. – Я так боялась, что не успею к тебе.
Он потя­нулся к ней, но его тело, словно набитое камнями, совсем не слуша­лось. Он снова закрыл глаза, чтобы пере­тер­петь нака­тившую боль. Но сознание поли­лось куда-то. И ему пока­за­лось, что Нора опять усколь­зает от него, исчезая из этой комнаты. В испуге он открыл глаза. Да нет же, нет, Нора по-преж­нему была тут. Она сидела возле его кровати, устало опустив свою голову. Рядом с ней – Джойс не сразу заметил – стоял невы­сокий и хрупкий юноша. Джойс вцепился в него взглядом:
– И ты здесь, Майкл Фюррей?
Юноша смущенно опустил голову и ничего не ответил. 
– Но ведь ты давно умер…
– Нет, Джим, нет, – пере­била Нора и снова стала гладить его по руке. – Разве ты сам не видишь? Это не Майкл Фюррей, а совсем другой Майкл. С газо­вого завода. Помнишь? Я же расска­зы­вала тебе. Ты все пере­путал, милый. Потому что устал.
– Устал, – согласно повторил за ней Джойс. – Ты права, Нора. Все пере­пу­та­лось у меня в голове. Это морфий, да? Его дали мне, потому что я умираю?
– Нет, – уверенно отве­тила Нора. – Ты не умираешь. Ты не можешь умереть! Потому что никто, кроме тебя, не разбе­рется в твоих романах. Их же никто не понимает!
Он устало закрыл глаза и снова поплыл куда-то, через большую, темную воду, широко разма­хивая и загребая руками. Нора потре­пала его по щеке. Он вернулся. Возле Норы никого уже не было. Джойс улыб­нулся. Хотел сказать ей: «Ты права, Нора. Меня вообще никто не пони­мает». Но вместо этого спросил:
– А Стивен? Как думаешь, он понимает?
Нора пока­чала головой и тихо заплакала:
– Джим, ему же только семь лет. Он слишком мал для твоих головоломок.
– Да нет же, мистер Джойс, нет! – перебил ее нетер­пе­ливо другой, совсем юноше­ский голос. Он звучал неуве­ренно и срываясь. – Иногда ваши слова – это лаби­ринты без выхода. Но я видел в них будущее. Я чувствовал его. 
Джойс повер­нулся на этот голос. Ну надо же, он совсем не заметил этого худо­ща­вого юношу в круглых очках. Джойс улыб­нулся. Протянул в темноту руку и наткнулся на некрепкую, влажную ладонь. 
– Ты ведь так похож на меня, особенно в юности. Поэтому я уверен, что ты со всем этим справишься. 
– Хватит, хватит уже болтать! – вторгся в их нето­роп­ливую беседу резкий и сильный голос. – В этих ваших романах и правда нет ни капли здра­вого смысла! Ни единой капли! 
Кто-то резко включил свет в палате, и новые яркие краски закру­жи­лись перед глазами Джойса. Он услышал, как женские каблуки уверенно зацо­кали по боль­нич­ному полу. С волне­нием он присмот­релся. Едва различил, как подошла и скло­ни­лась над ним крепко сбитая, груда­стая женщина с длин­ными черными воло­сами и дурма­ня­щими запа­хами – духов, снега, улицы, сигарет. Весело затрясла Джойса за плечо:
– Вы лучше вста­вайте, мистер Джойс! Хватит уже валяться! Лючия приез­жает через каких-то два часа! И мы должны ее встретить.
– Лючия? – он завол­но­вался. – Но разве ее согла­си­лись отпустить?
– Конечно, мистер Джойс! Вам никто еще не сказал? – груда­стая женщина теат­рально зака­тила глаза. – Бедная девочка! У нее столько чемо­данов! Кто-то же должен их нести! Мой муж уже ждет нас на вокзале. 
– Тогда что же мы здесь сидим? – запри­чи­тала расте­рянно Нора. – Ведь трамваи совсем не ходят. Нам придется доби­раться до вокзала пешком.
И все стали суетиться, и соби­рать какие-то вещи. Джойс почув­ствовал, как и его тело напол­ни­лось вдруг энер­гией. Набрал, насколько сумел, в легкие воздух, шумно выдохнул, рывком поднялся с постели, удив­ляясь новой силе своих движений. И они пошли – все вместе – через Клос­бах­штрассе, через Фрай­ер­штрассе, по улицам, которые он теперь с трудом узнавал. Так зава­лило их снегом.
Вокзал Уэстленд-Роу возник перед ними внезапно. Его фасад, разо­детый в роскошные песцовые шапки и ворот­ники, вели­че­ственно возвы­шался в мягком, ночном тумане. Джойс оста­но­вился, пора­жённый красотой и покоем этого зрелища. Все дремало под снегом, но он знал – каждая деталь была по-преж­нему на своём месте: скамейки для усталых путе­ше­ствен­ников, газетные киоски, афишные тумбы и фонари. Всего этого не было видно, но можно было ощущать этот мир – через ароматы булок, постав­ленных в печи, острый запах водо­рослей, замерзших в Лиффи, слад­ко­ватый – от солода пиво­варен Гиннесс, кислый – от конского навоза, горький – от торфя­ного дыма и угольной пыли, доно­сив­шихся от желез­но­до­рожных путей.
– Мистер Джойс! Мистер Джойс! – услышал он знакомый ему голос. 
Обер­нув­шись, он неожи­данно увидел, как навстречу ему через вокзальную площадь торо­пится невы­сокий, слегка полно­ватый, усатый человек в черном пальто и очках. На бегу он придер­живал свой котелок корот­кими, толстыми паль­цами одной руки, а другой рукой разма­хивал, боясь поте­ряться из вида в вокзальной толпе. Груда­стая женщина рассме­я­лась и крик­нула Джойсу:
– Вы видите? Видите? Я же гово­рила, что мой муж уже ждет нас на вокзале!
И пома­хала в ответ чело­веку в котелке. А Джойс удивился, насколько все вокруг стало вдруг для него видимым, осяза­емым, четким. Он потя­нулся рукой к лицу, но снова не нащупал своих очков. Кто же снял их? Кто? И зачем? Он увидел, что здесь, в толпе встре­ча­ющих, оказа­лись все – и Джорджо, и Сэмюэль, и тётя Джулия с тётей Кэт, и даже мистер Конрой вместе с его очаро­ва­тельной женой. И хотя им нужно было возвра­щаться в Монкзтаун, они все-таки оста­лись в городе и пришли на вокзал. Не было только Фредди Мэлинза. По секрету тетя Джулия сооб­щила, что он не просы­хает с самого Рожде­ства. И когда время прибытия поезда подошло, они все вместе, толпой вышли на плат­форму, где уже густо пыхтел прибывший поезд. Его чёрный корпус блестел в тусклом свете вокзальных фонарей. Но люди почему-то не выхо­дили из него, а наоборот, входили. Джойс удивился этому. Подошел к вагону, чтобы удосто­ве­риться, откуда поезд прибыл, снял перчатку и замерз­шими паль­цами стал отчи­щать от налип­шего снега вагонный бок. И наконец обна­ружил большую латунную букву «D», а за ней следом – «U» и «B», и «L». С удив­ле­нием обер­нулся. Перед ним топтался расте­рянно человек в котелке и смотрел на Джойса через сильно запо­тевшие очки. 
– Мистер Джойс! Мистер Джойс!
– Но послу­шайте… – Джойс перебил его. – Разве мы встре­чаем не поезд из Парижа?
Человек в котелке подошёл к нему совсем близко. Справа и слева его не пере­ста­вали толкать, но он, не отры­ваясь, смотрел на Джойса.
– Мистер Джойс… – он немного закаш­лялся и поправил очки на своем крупном карто­фельном носу. – Видите ли, мы никого и не соби­ра­лись встре­чать. Мы провожаем. 
Джойс почув­ствовал, как холодок побежал у него по спине.
– Прово­жаем? Но кого? 
Человек в котелке вино­вато поту­пился. Потом снова с сочув­ствием посмотрел на Джойса. 
– Вас, мистер Джойс. 
– Но я же не…
– Вы поки­даете Дублин, сэр, – ответил он тихо, но твёрдо. – И мы никогда больше не увидимся. 
– Как же так? 
Джойс с недо­уме­нием посмотрел поверх толпы и снова увидел их всех – и Джорджо, и Сэмюэля, и Сильвию, и тётю Джулию с тётей Кэт, и мистера Конроя с его женой, и Нору в тонком, не для такого снега фран­цуз­ском пальто. Рядом с ней стояла Лючия и еще какие-то люди. Джойсу они были вроде знакомы, но он совсем уже не помнил их имена. Нора держала за руку малень­кого Стивена и с тревогой вертела головой, пытаясь отыс­кать кого-то в толпе, но никак не нахо­дила. Мальчик тянул ее за руку, однако она, упрямо не замечая его, все вертела и вертела своей головой.
Наконец поезд тронулся. Джойс устало присло­нился лбом к стеклу, наблюдая как плат­форма медленно уплы­вает назад. Он знал, что все они оста­лись там. И, может, никогда уже не покинут ни этот вокзал, ни этот город, ни эту зиму. Все оста­нется, но оста­нется без него. Он выхва­тывал еще жадно последнее, что ему оста­ва­лось от города, небы­вало зава­лен­ного снегом. Но то ли слезы, то ли смер­тельная уста­лость мешали хоро­шенько его разгля­деть. Кару­сель красок пере­ме­ши­ва­лась и тонула в нестер­пимой белизне. 
Он открыл глаза. В окне боль­ничной палаты снег падал – медленно, тихо, как во сне. Было торже­ственно тихо. И в этой тишине он почув­ствовал вдруг себя ребенком, совсем маленьким, остав­ленным служить мессу в церкви святого Иосифа. Внутри него расхо­ди­лась необы­чайная лёгкость, словно кто-то небез­раз­личный сбросил наконец с его плеч непо­мерный и мучи­тельный груз. И не оста­лось ничего, никого – ни тех, кто понял его, ни тех, кто не понял. Но разве твор­че­ство должно быть понятно всем? Дыхание его успо­ко­и­лось. И последнее, что он пред­ставил себе, было домом на Экклс-стрит. Он лежал там в постели, но не один. Рядом с ним, словно отра­жение в зеркале, лежала Нора. Должно быть, она спала – на левом боку, левая рука ее была под головой, правая нога вытя­нута по прямой и поко­и­лась на левой ноге. Он сам лежал на левом боку, ноги его были согнуты, большой и указа­тельный пальцы правой руки замерли на пере­но­сице. И что там было в них привле­ка­тель­ного? Просто он чувствовал, что спит, как младенец в свой первый день рождения. И бог знает, что будет потом. Он ощущал тепло другого тела. Он слышал тихое дыхание. И ему впервые было необык­но­венно спокойно. Мысли текли свободно, не пере­ска­кивая с одной на другую, а спле­таясь в причуд­ливый, сложный, так никем и не понятый узор. Джойс закрыл глаза. Он уже не видел, как снег продолжал падать и падать, засыпая последние границы, остав­шиеся между жизнью и смертью, реаль­но­стью и вымыслом, прошлым и будущим.
В кори­доре послы­ша­лись шаги. Медсестра, покормив поздним ужином двух солдат из кантона Невша­тель, прово­дила их наконец за ворота и пошла на свой очередной обход. Задер­жа­лась на мгно­вение у палаты №7. Прислу­ша­лась у дверей. Убеди­лась, что пациент спокоен. Ее шаги, обна­дё­жи­ва­ющие и лёгкие, посте­пенно затихли в боль­ничном кори­доре. В тишине мороз­ного утра наступал понедельник.

Октябрь, 2024