(из книжки «Дневная поверх­ность: архео­ло­ги­че­ский азбуковник»)

Способ, как творил Создатель,
Что считал Он боле кстати –
Знать не может председатель
Коми­тета о печати.

(А. К. Толстой. Послание к М. Н. Лонги­нову о дарви­нисме. 1872.)

В школе нам гово­рили, что человек научился поль­зо­ваться огнем, когда молния ударила в дерево и начался лесной пожар. А некто умный сооб­разил, что огонь согре­вает, и принес горящую ветку в пещеру.
То, что во время пожара всё живое бежит от огня, наших препо­да­ва­телей почему-то не смущало.
Человек редко полу­чает тот результат, на который рассчи­ты­вает. Когда–то он хотел заост­рить кромку камен­ного резака, а искра подо­жгла подстилку из сухой травы.
Редко-редко, но так случа­ется. Просто не все камни годятся на роль кресала. Для разжи­гания огня нужен серный железный колчедан – пири́т. Грече­ское πυρίτης λίθος, – это буквально «огненный камень». Для ударно-крем­невых замков ружей и писто­летов еще и XIX веке в ходу были пири­товые вставки.
Поддер­живая руко­творный огонь в перво­бытной пещере, наш предок должен был его кормить. Чем? Разу­ме­ется, деревом – сучьями и корой. Но ещё и тем, что ел сам – тем, что добыл во время охоты. А потом кто–то доел то, что не стал доедать огонь, и оказа­лось, что расщеп­ленный жаром животный жир усва­и­ва­ется чело­ве­че­ским орга­низмом на порядок лучше, чем сырое мясо. И, разу­ме­ется, человек приписал эту силу очагу. И обоже­ствил огонь.
Тот же эффект внезап­ного возго­рания повто­рился, когда сотни тысяч лет спустя человек захотел просвер­лить отвер­стие в камне, чтобы наса­дить камень на рукоять. И дело пошло веселее: можно было не бояться, что очаг погаснет. Насыпь в каменную лунку сухих былинок, и высвер­лишь огонь. Одну такую каме­нюгу, кило­граммов на шесть, Евгений Рябинин показал мне на Любше. Размером и объемом лунка на ней была ровно с наперсток.
Позже из лука возникла лира. А когда человек просверлил кость, то получил свирель.
Искус­ство – это язык. Причём любое искус­ство. Не важно, музыка это, живо­пись, балет или дизайн. Само рождение чело­ве­че­ского языка было твор­че­ским актом. Хотя, как ни пара­док­сально, от чело­ве­че­ского замысла этот акт не зависел.
Человек вовсе не соби­рался заго­во­рить с другим чело­веком. Наш ещё немой предок пытался решить совсем другую задачу – не столько интел­лек­ту­альную, сколько задачу выживания.
Гипотез о проис­хож­дении языка много, но ни одна не раскры­вает меха­низма глот­то­ге­неза. Попы­та­емся пред­ста­вить, как это могло происходить.
В фольк­лоре многих народов встре­ча­ется такой мотив: когда–то люди знали язык зверей и птиц, а потом забыли. И ещё античные фило­софы утвер­ждали, что чело­ве­че­ский язык родился из звуко­под­ра­жания. Вот и в Библии первый поступок чело­века состоит в том, что он даёт имена животным.
Попро­буем пере­вести мифо­ло­ги­че­ское знание на есте­ствен­но­на­учный язык.
Природа дарует слабому шанс на выжи­вание, и этот шанс назы­ва­ется мимикрией.
Мимикрия бывает цветовой (мотылёк слива­ется со стволом дерева), формальной (насе­комое изоб­ра­жает из себя сухой сучок того же дерева) и ещё – звуковой. Известно, что неко­торые домашние коты прези­рают мышей, но умеют чири­кать по-воро­бьи­ному. И с пропи­та­нием проблем у них не бывает.
Но это – исклю­чение, ведь звуковая мимикрия известна прежде всего птицам. Сидит в кусте на яйцах эдакая невзрачная пига­лица и шипит по-змеиному…
Видимо, нашему предку от природы достался отменный арти­ку­ля­ци­онный, дыха­тельный и голо­совой аппарат. И, конечно, у праче­ло­века уже был свой «первичный» язык. Такой же, как у других приматов. Язык, состо­ящий из пере­ме­щённых аффек­тивных воскли­цаний, проще – междометий.
У гамад­рилов есть сигнал опас­ности, который для нашего слуха звучит как «ак!» Той же природы и чело­ве­че­ское междо­метие «ах!». Когда мы пуга­емся, мы всегда так говорим. (Хотя в иных случаях лучше бы помол­чать.) Но если человек, пусть пока и не умевший гово­рить на чело­ве­че­ском языке, видел, что опас­ность грозит другому, он мог крик­нуть «ах!», и это было сигналом – смотри в оба! Такие воскли­цания и назы­вают «пере­ме­щён­ными».
При помощи междо­метий можно выра­зить любое чувство (гнев, угрозу, приязнь), пере­дать команду или призыв. Всё это реали­зу­ется на «первичном» животном языке, состо­ящем из пере­ме­щённых аффек­тивных воскли­цаний. Но на нем можно транс­ли­ро­вать лишь набор эмоци­о­нальных состо­яний, просьб и приказов. Ни синтак­сиса, ни члено­раз­дель­ности, ни даже простей­шего описания окру­жа­ю­щего мира пока не существует.
Но появ­ля­ется звуковая мимикрия и сразу же повто­ренный за зверем рык стано­вится именем (и образом!) зверя. И это первый камешек в языковом фунда­менте чело­ве­че­ской речи.
К пере­даче образов «первичный» язык не приспо­соблен. Это язык свето­фора, язык эмоций и приказов – сумма запре­ща­ющих и разре­ша­ющих голо­совых знаков.
У курицы есть два разных кудах­танья для опас­ности, грозящей с земли (от чело­века или живот­ного) и с неба (от ястреба или коршуна). Но куриный язык способен транс­ли­ро­вать не образ врага, а только направ­ление его атаки.
Поверив Библии, и пере­ведя с языка мифо­по­э­ти­че­ского на язык есте­ствен­но­на­уч­ного знания, можно дога­даться, что человек начал свой путь на Земле с осво­ения иностранных языков, то есть с языков других животных.
А иностранный язык как раз и нужен, чтобы общаться с иностранцами.
Если ты дикой кошке (львице или тигрице) можешь сказать по–кошачьи, что ты о ней думаешь, кошка ещё сама поду­мает, стоит ли с тобой связы­ваться. И тем легче рыком льва отпуг­нуть шакала.
Воспро­из­ве­дение праче­ло­веком коша­чьего языка – типичная мимикрия, рассчи­танная на общение между тобой и зверем. И когда наш предок в морду лютой смерти произнёс её же «мяу!», он думать не думал, что сам сделал первый шаг к прин­ци­пи­ально новому, уже чело­ве­че­скому языку. Но в другой раз в тех же зарослях он успел преду­пре­дить своего зазе­вав­ше­гося това­рища: «Ак!.. Мяу!..»
Пред­по­ложим, что второе слово он сказал так, как произ­носит его не львица, а пантера. И другой человек, который копался в траве под деревом, понял, что опас­ность грозит именно от пантеры, и что пантера сидит прямо над ним на толстой ветке.
Рык зверя – его знак. Но знак чего бы то ни было – подра­зу­ме­вает связь с образом, а, значит, и с тем, что за этим образом стоит.
Для самой пантеры, уже изго­то­вив­шейся к прыжку, окли­кание её по имени было мало­при­ятной неожи­дан­но­стью. И в тот раз она отсту­пила. А люди верну­лись к соро­дичам, и тот, кто должен был погиб­нуть, повторил фразу своего спасителя.
И все поняли, что произошло. Это был первый на Земле рассказ. Всего два слова нечле­но­раз­дель­ного ещё языка, но в них был заключён великий гума­ни­сти­че­ский смысл – целая поэма о победе над смертью, о муже­стве и взаи­мо­вы­ручке, гимн слову и разуму.
Не понимая, где конча­ется живая природа и начи­на­ется неживая, человек освоил язык камня и дерева, ветра и воды. И сам не заметил, как мимик­рийная звуко­и­ми­тация смени­лось имита­цией арти­ку­ля­ци­онной. Ведь при помощи голо­со­вого аппа­рата – языка (того, что во рту), губ и горла – можно звуком воссо­здать узна­ва­емые признаки некоего пред­мета или явления.
Этот переход, скорее всего, не заме­ченный самим предком чело­века, был необ­ходим, чтобы обозна­чить неживые пред­меты: сначала звучащие, а потом и немые: так, к примеру, при помощи голоса одним движе­ньем языка можно имити­ро­вать образ плес­нувшей в воде рыбы. При посред­стве горла и губ назвать каплю воды водой: «буль» – капля упала в воду, «кап» – разби­лась о твёрдую поверх­ность. И пере­дать на рассто­яние речевой комму­ни­кации куда более абстрактные образы, имитируя арти­ку­ля­цией некий харак­терный признак пред­мета или явления.
Посте­пенно этот первичный словарь увели­чи­вался и услож­нялся. Скажем, издав горловое «кх», можно присо­еди­нить к нему после огла­совки носовое «н», и тем имити­ро­вать рост злака или восход солнца. (А проделай то же в обратном порядке – полу­чится, к примеру, имя ночи или смерти.) Появи­лась огла­совка – первичные слоги.
Не звуко­под­ра­жание, а именно арти­ку­ля­ци­онная имитация потре­бо­вала от речи члено­раз­дель­ности. А, след­ственно, и привела к появ­лению прото­фонем. Пред­по­ложим, что сначала их было не более семи: носовые (н), цока­ющие (ц–ч), губные (б–п–м), зубные (д–т), языковые (р–л), свистяще–щелевые (с–ш–щ), горловые (г–к–х). И когда возникли эти оппо­зиции звуко­из­вле­чения, речь стала членораздельной.
Язык – не искус­ственная, а есте­ственно сложив­шаяся система (как, скажем, и само миро­здание). И потому можно утвер­ждать, что развитие языка (и даже всех языков чело­ве­че­ства) на некоем энном витке повто­ряет те эволю­ци­онные зако­но­мер­ности, которые свой­ственны всей спирали эволюции космоса. Из–за этого язык как система обла­дает ещё одной уникальной способ­но­стью – возмож­но­стью на языковой модели скон­стру­и­ро­вать процессы буду­щего или прошлого.
Речь о том, каза­лось бы, необъ­яс­нимом меха­низме проро­че­ства, который изве­стен всем народам земли. (Иосиф Брод­ский говорил, что поэт – орудие языка.)
Любая система пона­чалу разви­ва­ется от простого и симмет­рич­ного к слож­ному и асси­мет­рич­ному. Поэтому сотни тысяч лет чело­ве­че­ская речь оста­ва­лась стихоподобной.
Первые слова чело­века были, разу­ме­ется, одно­слож­ными, а пред­ло­жения двух– и трёх­член­ными. Модель такой речи – метроном: «Раз–два. Раз–два–три. Раз–два–три. Раз–два…»
То, что назы­вают психо­ло­ги­че­ским парал­ле­лизмом, лишь усили­вало метри­че­скую правиль­ность речи. Так дети учатся грамоте со стихо­по­добных фраз: «Мама мыла раму…»
Сотни тысяч лет человек оста­вался анти–Журденом: что ни скажи – всё стихи. В соче­тании с пояс­ня­ющим указа­тельным жестом это дало то, что Весе­лов­ский назвал перво­бытным синкре­тизмом. Так возникло коллек­тивное пещерное действо, в котором слиты песня, танец, театр, универ­ситет. При одно­с­ло­говом слове и должен был развиться тон (иначе бы омонимы пере­крыли бы путь комму­ни­кации), то есть возникла песня.
А потом язык стал несим­мет­ричным: «Раз–два. Раз–два–три–четыре–пять–шесть–семь. Раз–два–три. Раз–два–три–четыре. Раз. Раз–два…» Попробуйте–ка это сплясать!..
А если самому не спля­сать, то и ребёнка ничему не научить. Тут-то на помощь чело­ве­че­ству и пришли те, кто мог синте­зи­ро­вать мерную речь из немерной – шаманы и запе­валы перво­быт­ного хора. Словом, – стихотворцы.
И как палка–копалка, подо­бранная в лесу, стано­вится ценно­стью в поле, так и ритми­че­ская речь на фоне нерит­ми­че­ской бытовой стала осозна­ваться как сущая драго­цен­ность. То есть храниться. Так и возник сосуд для внелич­ностной памяти чело­ве­че­ства – фольклор.
Прав Геккель в 1866-м сфор­му­ли­ро­вавший: «Онто­генез повто­ряет филогенез».
Моя дочь Катя в день рождения моего внука Филиппа, сооб­щила, что, отка­зы­ваясь гулять в дождь, он преду­предил: «Кап-кап бе!» А поскольку словом «бе» он тогда называл всё плохое, это выска­зы­вание, постро­енное по всем правилам языковой комму­ни­кации, прозву­чало весьма убеди­тельно. Филе в тот день испол­ни­лось два года.
Если бы доми­ни­ру­ющей функ­цией языка был простой обмен инфор­ма­цией, то, достигнув уровня адек­ват­ного симмет­рич­ного обмена, процесс на том бы и оста­но­вился. Но мне пред­став­ля­ется, что причина нели­нейной много­мер­ности языковых моделей укоре­нена в начальной несим­мет­рич­ности звуковой мимикрии, в комму­ни­кации перво­че­ло­века не с другим перво­че­ло­веком, а с четы­рехлапой смертью. Именно тогда основной языковой функ­цией стало психи­че­ское воздей­ствия словом на того, кто заве­домо сильный тебя клыками, ногами, лапами.