27 января в мире отме­тили Между­на­родный день памяти жертв Холо­коста – целе­на­прав­лен­ного истреб­ления евреев режимом нацист­ской Германии. Не забы­вают об этой скорбной дате и в Узбе­ки­стане, где нашли прибе­жище десятки тысяч евреев, спас­шихся от уничто­жения в Европе и евро­пей­ской части СССР. В музее ташкент­ской ашке­назской сина­гоги хранится письмо майора Красной Армии Фёдора Трофи­мова своей супруге Зельде Михлиной, отправ­ленное в Ташкент из Эстонии, и несколько прило­женных к нему фото­графий. В письме он описы­вает впечат­ления от посе­щения лагеря смерти «Клоога». (Мы испра­вили описки, местами расста­вили знаки препи­нания и разбили текст на абзацы).

7 октября 1944

Привет с фронта!

Здрав­ствуйте мои дорогие и любимые мама, Зель­дочка, Стэрочка, Басшева, Аня, Лея, Зина, Сеня.

Родные мои, со мной случи­лось из ряда вон выхо­дящее событие, пере­вер­нувшее меня всего, я не могу молчать, я должен кричать на весь мир и в первую очередь для много­стра­даль­ного еврей­ского народа, с которым я счаст­ливо и радостно пород­нился через Зельду, через Вас; пород­нился прочно, крепко – на век.

Слушайте мой бесхит­ростный рассказ, который я пишу с болью при воспо­ми­нании о увиденном, об услышанном.

Война вообще есть война со всеми её атри­бу­тами разру­шения и уничто­жения. Я видел раньше трупы своих и немецких солдат, был в «пере­плётах» под бомбёжкой ночью, многое кое-чего испытал, чего не забуду я долго, но то, что я увидел в третий день празд­ника «кущей» - 5 октября 1944 г., этого я не забуду никогда.

Это было страшное, это был кошмар.

Это была не война, а уничто­жение невинных евреев в «знаме­нитом» немецком лагере «Клоога», в 48 кило­метрах к западу от города Таллин, немец­кими извер­гами СС, в день своего отступ­ления 19 сентября 1944 г.

Я много слышал от посе­тивших этот лагерь това­рищей и читал в газетах. Я решил съез­дить туда с това­ри­щами боевыми и посмот­реть самому этот кошмар и ужас. По моему пред­ло­жению и иници­а­тиве, мы взяли отобрали 15 лучших лётчиков и штур­манов из одного нашего гвар­дей­ского полка пики­ру­ющих бомбар­ди­ров­щиков, я сам возглавил эту группу и поехали на авто­ма­шине 5 октября в лагерь смерти «Клоога». Дорога всё время идёт лесом, наконец глухой полу­станок ж-дороги и неда­леко ворота лагеря с огромной вывеской «О. Т. Бетрибен Клоога», что значит в пере­воде «орга­ни­зация Тодта. Произ­вод­ственное отде­ление Клоога». Здесь был лагерь заклю­чённых евреев, свыше 2000 человек, медленно умиравших на каторжной работе, на лесо­пилке, на стро­и­тель­стве, на дороге, на произ­вод­ственном комби­нате поши­вочном, сапожном и др. Среди евреев было несколько поляков и эстонцев, особо прови­нив­шихся поли­ти­че­ских «преступ­ников»; дезер­тиров и т.д., около 100 чел., все остальные ковен­ские и, особенно много, вилен­ские евреи (жители городов Ковно и Вильно; ныне Каунас и Вильнюс в Литве - ред.).

Нам в лагере встре­тился один вилен­ский еврей, доктор Бершан­ский, который поведал нам страшный рассказ. Всех евреев в 1941 г. в Вильно собрали в «гетто». Несколько квар­талов в городе оцепили все колючей прово­локой и загнали туда всех евреев. От болезней и голода люди начали массой умирать. Затем потре­бо­ва­лась рабочая сила на востоке, и немцы погнали евреев, стариков, старух, детей, мужчин, здоровых и больных на стро­и­тель­ство дорог и оборо­ни­тельных соору­жений немцев. Одна из партий попала в Эстонию, в Клоогу, в этот лагерь. Нача­лась каторга, с ежеднев­ными изде­ва­тель­ствами и муче­ниями, с изощ­рён­ными пытками и унижениями.

За малейшую провин­ность или невы­пол­нение нормы били палками, били рези­новым кнутом, в сере­дине кото­рого была стальная прово­лока. Сохра­нился станок, в который клали евреев, вроде изогну­того кривого стола, и жестоко били по 25 и 50 ударов, больше человек не выдер­живал и умирал. Многие от ужасов сошли с ума, их отра­вили. Рабо­тали с 4 часов утра до 12 ночи, на утренних и вечерних пере­кличках побои по поводу и без повода. Кормили так: 125 грамм эрзац-хлеба напо­ло­вину с древес­ными опил­ками, в обед 1 литр бурды, в которой плавает 20 грамм испор­ченной крупы, на ужин 1 литр бурды уже с 5 грам­мами крупы. Понятно, что люди падали с ног, их заби­вали насмерть, остальные через силу тянули каторжную лямку.

18 сентября в лагерь прибыла новая особая зондер­ко­манда СС, всем заклю­чённым объявили, что завтра будет эваку­ация на паро­ходах в Германию потому, что насту­пают русские. Утром 19 сентября, как всегда обычно в 4 часа всех построили и сказали, что нужно отобрать 200 самых сильных и здоровых человек, собрать дрова для отправки на пароход. Никто пока ничего не знал, никто не дога­ды­вался о замыслах, но чувство­ва­лось что-то необы­чайное зловещее. 200 отобранных человек ушли в лес за дровами, остальные на работу свою обычную не пошли, всех загнали в помещения.

Эти 200 человек, не зная для чего, натас­кали много дров, длинных поле­ньев метра по три в длину. Затем немцы прика­зали нало­жить слой дров, поло­жили лицом вниз на дрова их и расстре­ляли в упор, кого, конечно насмерть, кого ранили, затем привели новую партию, прика­зали им поло­жить дрова на этих мёртвых и раненых и затем опять лечь лицом вниз и расстре­ляли опять всех. И вот такие штабеля дров и людей устроили высотой на 3 метра, в сере­дине каждого штабеля с немецкой акку­рат­но­стью устроили трубы - пустоты для лучшей тяги и подо­жгли эти полу­живые штабеля людей и дров, пред­ва­ри­тельно облив бензином эти штабеля, чтобы лучше горели. Раненые и недо­битые муче­ники горели живьём, напрасно пытаясь вылезти из-под тяжести трупов и дров.

Всё это твори­лось на глазах живых людей, очередной партии жертв, ожидавших своей участи. Итак, партия за партией нача­лось уничто­жение и сжигание людей.

Когда нача­лись выстрелы и заго­ре­лись костры, в лагере все поняли, что их ожидает. Нача­лась паника. Неко­торые пыта­лись бежать из бараков, но беспо­лезно – их насти­гали пули. Обезу­мевшие люди начали пытаться спасаться. Часть людей броси­лись на чердаки, на самый верх, спря­та­лись на брёвнах, на пере­кла­динах. Часть залезла в помойные ямы, часть опусти­лась по шею в жижу уборных. Но в помойки и уборные всем не залезть, не спря­чешься, народу много. Часть обезу­мевших от страха людей наде­лала петли из ремней и верёвок, желая лучше заду­шиться, чем сгореть недо­би­тыми на огне. Так немцы вытас­ки­вали их из петли не давая погиб­нуть им столь «лёгкой» смертью, волоча полу­мёртвых от страха людей на общий костёр.

Затем кончи­лись заго­тов­ленные дрова, да и палачам самим надоело зани­маться этим «трудо­ёмким» уничто­же­нием людей, они, видите ли, устали от такой «работы» и решили убивать дальше попроще. Загнали толпу обезу­мевших евреев в один большой дере­вянный барак, несколько сот человек и подо­жгли его, облив тоже бензином. Кто выска­кивал из этого живого костра, тех расстре­ли­вали и опять бросали внутрь барака в огонь. Под конец и это им надоело и остатки людей лагеря они доби­вали и достре­ли­вали в поме­ще­ниях, вытас­кивая их из разных уголков, из-под нар и т.д. Наконец, всё к вечеру стихло. Немцы поки­нули лагерь. Насту­пила страшная тишина после уничто­жения двух с лишним тысяч человек.

В уборных, в помойках, на чердаке, чудом спас­лось около 80 человек евреев. Все остальные погибли. Немцы конечно всех бы нашли и уничто­жили, если бы не торо­пи­лись бежать от нас. Неда­леко нахо­див­шийся, в 5-6 кило­метрах, лагерь русских заклю­чённых немцы так и не успели уничто­жить. Спас­лись от верной смерти ок. 3000 человек.

И вот, дорогие мои родные, мне пришлось всё это увидеть своими собствен­ными глазами, и услы­шать собствен­ными ушами от чудом спас­шихся евреев о всех этих ужасах. Ожидали приезд членов Чрез­вы­чайной Госу­дар­ственной комиссии и англий­ских и амери­кан­ских журна­ли­стов, поэтому ничего не трогали и трупов не убирали. То, что видел, умру – не забуду!

В бараке груды пуха и пера, крови буквально по колена, и откуда в чело­веке столько крови берётся. Видел петли, из которых вытас­ки­вали, не давая заду­шиться евреям. Сколько трупов у барака! Женщины, мужчины, дети; многие обна­жены. Рты, носы, глаза – полны червей. От движения червей во рту щёки трупов шеве­лятся как у живых. Вот лежат несколько маль­чиков и девочек лет 10-13. Вот лежит олице­тво­рение мате­рин­ской любви – мать, расстре­лянная с ребёнком грудным. Спас­шийся от смерти еврей - доктор, наш прово­жатый, говорит, что ребёнку 1 месяц. Негодяи очередью из авто­мата простро­чили мать и заодно убили малютку. Вот где сила мате­рин­ской любви, даже перед смертью она не выпу­стила из своих объятий ребёнка, убитая, она всё прижи­мает его! Немного дальше лежит убитая мать, немного обуг­лив­шаяся, их вынесли обня­тыми из сгорев­шего барака вместе с ребёнком лет 12, не поймёшь мальчик это или девочка, всё обуг­ли­лось. Вот лежат груды остатков чело­ве­че­ских тел, ног, рук, голов, всё обуг­ли­лось. В самом бараке, на полу, трупы так пере­го­рели, что оста­лись только мелкие остатки костей и пепла.

Самое страшное зрелище, это на кострах; часть костров сгорела, часть подго­рела, есть штабель, который огонь не тронул. Так, что трупы в самых разных видах и позах и частях тела, и сгоревшие, и полу­об­го­ревшие и нетро­нутые огнём. И таких вот трупов и остатков трупов – свыше 2000.

Нет, това­рищи, невоз­можно, нельзя всё описать и расска­зать. Надо самому посмот­реть это своими глазами и только тогда поймёшь, что такое фашизм. И только тогда вместе со мной крик­нешь – Будь проклят фашизм и пусть будет проклят весь немецкий народ, выду­мавший этот кошмар чело­ве­че­ства. Будьте прокляты вы – немецкие матери, поро­дившие этих бешеных зверей. Пусть будут прокляты все предки и потомки этих людо­едов! Пусть кровь этих всех муче­ников падёт не только на вас, но и на головы всех детей ваших, вплоть до седь­мого поко­ления! Месть! Месть! Беспо­щадная месть! Пусть помут­неет мой разум, если я забуду этот кошмар! Пусть отсохнет моя рука, если она дрогнет и пожа­леет врага!

Пусть лучше пере­станет биться моё сердце, чем оно окажет пощаду и милость врагу! Пусть меня проклянут мои дети и тень отца и матери моей, если я оскверню себя нару­ше­нием этой священной клятвы. Я клянусь отомстить за кровь и муки моего народа, за кровь и муки много­стра­даль­ного еврей­ского народа, за всё человечество!

Поздняя ночь; три часа, я сам обес­силел от такого тяжё­лого письма, устал. Лягу спать – завтра допишу, больше не могу, расстроился.

Утро. Продолжаю. Илья Эрен­бург на анти­фа­шистком еврей­ском митинге сказал – «Я горжусь, что моя мать Ханна». Я тоже скажу, что я горжусь, что моя жена Зельда, моя мать Геня Янке­левна, что у меня сын Абрам. Я искренне горжусь родством с семьёй честных труже­ников Михлиных. Это напол­няет мою жизнь особой радо­стью, особым содер­жа­нием. За слёзы, муки и стра­дания моего народа и еврей­ского, в первую очередь испив­шего всю чашу стра­даний до дна, – я готов на всё, готов и, если надо, отдам с пользой для народа и Родины всю свою кровь и свою жизнь.

С тяжёлым чувством покидал я «Клоогу». Разло­жив­шиеся трупы страшно пахнут.

Пригнали партию пленных фрицев, которые своими руками убирают эти страшные остатки людей. С каким омер­зе­нием смот­ришь на этих гадов, недавно захва­ченных в боях. Один морской полковник – капитан 1 ранга, прибывший, как и мы посмот­реть «Клоогу», не вытерпел и дал сердцу немного воли. Партия пленных людо­едов копала брат­скую могилу для погибших, он позвал одного гада и спра­ши­вает: «Это ваша работа?», пока­зывая на груды изуро­до­ванных и сожженных тел муче­ников евреев. «Нейн, нейн, СС, СС, Гитлер капут», - задрожав, ответил людоед. Капитан размах­нулся и изо всей силы как даст ему по морде, так он сразу упал на дно ямы свеже­вы­рытой и что-то заскулил. Капитан с омер­зе­нием плюнул на него и пошёл дальше.

У каждого из нас клоко­тало в груди от гнева. С каким бы удоволь­ствием каждый из нас засыпал бы его гада живого землёй …Нет, неверно гово­рится в знаме­нитом стихо­тво­рении [Ильи Эрен­бурга] про немцев – «Убей его!». Убить немца – это его счастье. Зачем его убивать. Их надо медленно-медленно душить; поду­шить, затем отпу­стить, пусть отдохнёт, взглянет на плоды рук своих сооте­че­ствен­ников и опять начать его душить, медленно, хлад­но­кровно, сладо­страстно, как садисты. Я больше не могу, я готов пере­грызть горло зубами сотне этих чело­ве­ко­по­добных. Меня душит месть! Меня до сих пор пресле­дуют не отмщённые тени наших мучеников.

А вспом­нить муки Ленинграда!

Перед отъездом из лагеря, мы все собра­лись, и лётчики-гвар­дейцы покля­лись не забыть, не простить, рассчи­таться сполна за всё с этими голу­бо­гла­зыми обанк­ро­тив­ши­мися «побе­ди­те­лями вселенной», с этой «нацией господ», пытав­ши­мися побе­дить Великий Совет­ский Народ. Я снялся на фоне вывески, у глав­ного входа в лагерь смерти «Клоога» сначала с группой наших лётчиков, затем с группой смерт­ников, остав­шихся чудом в живых вилен­ских евреев и евреек. Рядом со мной снялся уважа­емый ими всеми, их верховод инженер Ратнер из Вильно, доктор куда-то ушёл и не смог сняться с нами, он будет конечно об этом жалеть.

Со всеми этими живыми муче­ни­ками, испы­тав­шими на своей шкуре ужасы «Клооги» я прямо сбли­зился и сошёлся. Когда они узнали, что у меня жена Зельда и сын Абрам, они меня не знали куда поса­дить и что дать на память. Принесли и дали мне на память две духовные книги погибших евреев – Тору и сидур (молит­венник – ред.) и все их испи­сали на память о нашей встрече, об ужасах «Клооги». Эти трога­тельные напи­санные слова на еврей­ском языке вы прочтёте в этих книгах, которые я посылаю Вам – маме и Зельде.

Посылаю Вам также фото­графии и доку­менты погибших ужасной смертью студентов, студенток, бере­менных женщин, грудных детей, инже­неров, врачей, служащих и т.д. Один из них в белой рубашке, мне почему-то кажется похож на Исака. А одна вилен­ская еврейка, напи­савшая несколько строк на память в книгу, как две капли воды похожа на нашу Аню в моло­дости. Как только будут готовы фото­графии, на которых мы снялись в «Клооге», я тоже обяза­тельно вышлю их Вам на память. Не знаю только, что делать с талесом (молит­венное покры­вало – ред.). Мне евреи, мои новые знакомые, дали на память хороший вилен­ский талес. Почта его не прини­мает к пере­сылке, я хотел пода­рить его отцу Исака. Ну ладно, жив-здоров буду, приеду и привезу его сам.

Как тепло и трога­тельно мы расста­лись с этими бедными евреями, познав­шими все ужасы и кошмары «Клооги». Все просили заехать к ним в гости в Вильно, давали адреса, взяли мой ташкент­ский адрес. Они скоро отпра­вятся по домам, в осво­бож­дённые Красной Армией родные места. Как много их прие­хало сюда и как мало их возвра­ща­ется обратно…

Ну вот и вся моя краткая повесть об одном эпизоде на войне, об ужасе фашизма. Мне оста­ётся только доба­вить, что лётчики–гвардейцы на следу­ющий же день сдер­жали свою клятву о мести. Поле­тели на острова Эзель и Даго и уничто­жили до 7 морских судов и кораблей против­ника, потопив несколько сот палачей-людо­едов. Вот и всё. Конец. Сегодня-завтра очищаем от фаши­стов последний крупный остров Эзель-Саарема и двигаться будем всё дальше и дальше на Запад, всё ближе и ближе к заветной цели, к логову ране­ного немец­кого беше­ного зверя. Смерть проклятым убийцам!

Любимые мои и родные, простите за длинное и, может быть, сумбурное письмо. Это письмо писали мой гнев и моя возму­щённая совесть. Может быть и не складно, но прав­диво. Приеду, встре­тимся, расскажу подробней и может быть лучше. А сейчас не до этого!

Желаю Вам всем здоровья, счастья.

Теперь, видно уж скоро настанет наша радостная встреча! А пока крепи­тесь, рабо­тайте и не забы­вайте своего защит­ника и мсти­теля – своего Федю. Крепко обнимаю всех и целую, любящий Вас – Ваш Федя. До свидания!

8 октября 1944 г. Эстония.

Подго­товил Алексей Волосевич

---