ЖИЗНЬ В СУМЕРКАХ ИЛИ -  ПЕРЕЧИТАЕМ ЧЕХОВА

Есть писа­тели, которых можно пере­чи­ты­вать беско­нечно. Такие, наверное, у каждого свои. У меня – Чехов.
Почему не Толстой? Слишком велик, слишком мощен, слишком бесспорен. Его герои словно топором выруб­лены из проч­ней­шего дуба. Такие, как напи­саны, и иными их пред­ста­вить невоз­можно. Все доска­зано, все дока­зано. Толстой видел жизнь на такой глубине, на какой никто не видел, со всеми её корнями. Он пророк библей­ской силы, и чем дольше мы живём, тем больше пони­маем его правоту. Спорить с ним бессмыс­ленно, сомне­ваться можно, но беспо­лезно: как он сказал когда-то, так и есть.
Почему не Досто­ев­ский? Досто­ев­ского в моло­дости надло­мила власть, не из нена­висти, не от пони­мания масштаба – просто потому, что под руку попался. Он и на эшафоте постоял, ожидая смерти, и «мёрт­вого дома» изведал. Потому и писал всю даль­нейшую жизнь так, словно за спиной его молча­ливо стоит жандарм, а то и палач. В глубинах чело­ве­че­ской психо­логии был свободен, как никто другой. А вот жил и писал так, чтобы нена­роком не задеть госу­даря импе­ра­тора. Толстой высшую власть презирал, порой нена­видел, а Досто­ев­ский принимал её как неиз­бежный и опасный факт.
Оба пропо­вед­ники, хотя и разные. И того, и другого пере­чи­ты­вать тяжело.
А Чехов писал так, словно власти в России нет вообще. Мелькнёт где-то около­точный, или генерал, или даже губер­натор – но они просто чинов­ники, слабые люди, пешки на доске жизни, не грозные, порой даже анек­до­тичные. «Хоть ты и седьмой, а дурак».
Вообще, пере­чи­ты­вать любимые книги опасно. Однажды меня поразил разговор с близким другом, знаме­нитым эконо­ми­стом и прекрасным писа­телем Нико­лаем Петро­вичем Шмелевым. За несколько месяцев до его смерти, когда трагедии ещё и в намёке не было, гово­рили мы по теле­фону, и я спросил:
- Коля, а что ты сейчас читаешь?
- Да вот решил пере­чи­тать «Тихий Дон».
- И как? – спросил я с надеждой на востор­женный ответ, должно же в нашей общей профессии быть хоть что-то незыб­лемое. Но случи­лось неожи­данное. Коля ответил растерянно:
- Знаешь – плохо.
Я тоже расте­рялся: выходит, и на Олимпе не боги живут…
Впрочем, и у меня бывало подобное.
Когда-то в Курске мне попа­лась растрё­панная, жестоко зачи­танная книжка раннего Паустов­ского «Роман­тики». Сколько мне было тогда – двадцать один, двадцать два? Я был заво­рожён красотой и языка, и сюжета, и харак­теров, и внут­ренней музыки текста. Эта музыка жила во мне много лет, и влияла на все, что я пытался писать. А позже, в трид­цать с чем-то, я достал собрание сочи­нений тогда ещё живого клас­сика и сразу полез в любимый роман. Прочитал страниц двадцать, больше не смог, мешало разо­ча­ро­вание. Конечно, виноват в этом был не Паустов­ский, а я. Опасно в зрелом возрасте пере­чи­ты­вать роман­тиков! Пусть их внут­ренняя музыка живёт в нас долгие годы, иногда всю жизнь, пусть светит и греет, помо­гает пере­но­сить неиз­бежные беды и тяготы. А пере­чи­ты­вать – рискованно…
Нечто подобное полу­чи­лось у меня с «Тремя това­ри­щами» Ремарка – книгой, которая в своё время изме­нила отно­шение милли­онов россиян к немцам, вчерашним врагам, жестоко нена­ви­димым. А тут вдруг оказа­лось, что и Роберт, и Пат, и Ленц, и прочие герои романа, такие обая­тельные и близкие нам – тоже немцы. Их ведь невоз­можно было нена­ви­деть! При Гитлере книги Ремарка жгли на площадях – а после разгрома Германии в самой спра­вед­ливой из войн именно книги вели­кого писа­теля в первую очередь спасли повер­женную страну от вполне заслу­жен­ного всеоб­щего презрения. Я прочёл «Трёх това­рищей» вовремя. А время спустя попы­тался пере­чи­тать, наткнулся на какие-то слабости и бросил, чтобы не губить ту самую тайную музыку.
Даже великие книги надо читать вовремя!
Но, с другой стороны…
Лет десять назад я собрался пере­чи­тать «Войну и мир», вели­чайшую прозу в истории мировой лите­ра­туры. Даже амери­кан­ский гений Хемин­гуэй написал как-то, что с готов­но­стью вышел на ринг против Турге­нева и Чехова, но никогда не решился бы биться с Толстым – безна­дёжно, никаких шансов… Результат моей встречи с толстов­ской эпопеей был пара­док­сален. В худо­же­ственной ткани я увидел целый ряд нечётких, психо­ло­ги­чески недо­сто­верных мест – зато был потрясён мощью фило­соф­ских отступ­лений, которые в мои школьные и студен­че­ские годы счита­лись слабыми, откро­венно наив­ными из-за прони­зы­ва­ю­щего их «толстов­ства». Но при взрослом прочтении мысли клас­сика пора­зили своей проро­че­ской правотой.
Кстати, в своё время Лев Нико­ла­евич предо­сте­регал от проле­тар­ской рево­люции, считая, что она не уничтожит деспо­тизм, ибо тира­нами и деспо­тами станут руко­во­ди­тели восставших рабочих. Теперь, полтора века спустя, мы уже можем судить, кто был прав – писа­тель или его совет­ские критики? Однако, что делать, если из-за бездар­ного прав­ления народ нищает, а «тираны и деспоты» не хотят уходить добро­вольно? В демо­кра­ти­че­ских странах проблема реша­ется на выборах. А в тота­ли­тарных? Увы, я не знаю ответ на этот вопрос…
Ладно, вернёмся к Чехову.
Почему его можно пере­чи­ты­вать беско­нечно, с любой стра­ницы любого тома? Почему, наконец, он сегодня самый репер­ту­арный драма­тург мира, и его без конца ставят в разных концах планеты?
Видимо, дело в том, что все произ­ве­дения Антона Павло­вича о частной чело­ве­че­ской жизни. Войны, победы, пора­жения, восстания, смены режимов – все это мимо него, мимо его героев. Они живут здесь и сейчас, и решают самые важные проблемы чело­века: кого любить, с кем дружить, кому помо­гать, кого защи­щать от бесчис­ленных неспра­вед­ли­во­стей бытия, от бедности до одино­че­ства. А ведь все войны и победы бессмыс­ленны, если не удаётся изба­вить людей хотя бы от одино­че­ства. И писа­тель посто­янно напо­ми­нает, что главные проблемы жизни способны решить только мы сами. Пара­док­сально, но один из вели­чайших злодеев в истории, Сталин, тоже любил Чехова. Может, и он мучился от одино­че­ства, от пресной жизни без дружбы и любви? Или просто пытался обез­бо­ли­вать погибшую душу тонкими, мудрыми, текстами на языке, так и не ставшим для него родным?
Первый серьёзный сборник Чехова назы­вался «В сумерках». Писа­теля и назы­вали певцом сумерек. Слово «певец» Антону Павло­вичу не идёт, слишком красивое. Но писал он, действи­тельно, о суме­речном времени, потому, что и жил в суме­речное время.
При этом Антон Павлович был очень свое­об­разным клас­сиком. Во времена его моло­дости нача­лась и закон­чи­лась русско-турецкая война. В твор­че­стве Чехова она не отра­зи­лась никак. Вскоре после его смерти Россия проиг­рала две тяжёлые войны – с Японией и с Герма­нией. Блок пред­видел грядущие ката­клизмы, Чехов нет. Не обладал проро­че­ским даром? Думаю, писа­теля просто не инте­ре­со­вали жестокие игры великих держав, кровавые развле­чения монархов и дикта­торов. Его стихия – ката­строфы, проис­хо­дящие в кругу соседей и родствен­ников, за само­варом, за дачным столом. Бурю в стакане чая Чехов описывал с такой же глубиной и прон­зи­тель­но­стью, как Пушкин Полтав­ское сражение, а Толстой Боро­дин­ское. Великие битвы бывают редко, а чай мы пьём каждый день. И во время этой невинной проце­дуры миллионы людей теряют силы, счастье, порой и жизнь. Чехов – гений будней, потому и близок хоть русским, хоть фран­цузам, хоть англичанам.
Сегодня над нами серое, унылое небо. Не рассвет, не солнечный полдень, слава Богу, и не ночь. Сумерки – самое чехов­ское время. Тихая пора, полная скрытой тревоги. Жить все труднее, страна спол­зает вниз по склону. Однако чехов­ские герои как-то жили, и мы как-то живём. Терпим. Приспо­саб­ли­ва­емся. За отсут­ствием госу­дар­ственных свер­шений, начи­наем больше ценить любовь и дружбу, взаи­мо­вы­ручку, помощь ближ­нему, от соседа по подъ­езду до приблудной дворняжки.
А если станет ещё хуже, ещё беднее, ещё беспро­светней – что тогда?
Тогда ещё раз пере­чи­таем Чехова.