Скажите, пожа­луйста, может ли главный – поло­жи­тельный! – герой романа о светлом совет­ском насто­ящем и будущем петь по утрам в клозете?
Задумались?

А между тем, роман, о котором хочу гово­рить, так и начинается:
– Он поёт по утрам в клозете.
Вот он, вот он перед вами товарищ Бабичев, главный колбасник страны, мечта­ющий осчаст­ли­вить всех колбасой и обще­ствен­ными столо­выми-кухнями. Вот он – герой того времени, а до того – герой граж­дан­ской войны.
… Его спина трётся по внут­ренней стороне захлоп­нув­шейся двери, и локти тыка­ются в стенки, он пере­би­рает ногами. В дверь уборной вделано матовое овальное стекло. Он пово­ра­чи­вает выклю­ча­тель, овал осве­ща­ется изнутри и стано­вится прекрасным, цвета опала, яйцом. … В нем весу шесть пудов. Недавно, сходя где-то по лест­нице, он заметил, как в такт шагам у него трясутся груди. Поэтому он решил приба­вить новую серию гимна­сти­че­ских упраж­нений. Это образ­цовая мужская особь…
Я специ­ально взял такую длинную цитату. Чтоб вам стало окон­ча­тельно противно.
Уверен, такую же цель пресле­довал Юрий Олеша, выводя на аван­сцену своего романа «Зависть» това­рища Баби­чева – глав­ного героя совет­ской эпохи.
Олеша не любил совет­скую власть. Ну-у, тут ничего удиви­тель­ного. Конечно, боялся, очень боялся. Как и все. Но… Роман «Зависть» все-таки написал. Это роман о попытке симбиоза между властью и интел­ли­ген­цией. Попытке изна­чально неудачной, ибо интел­ли­генция всегда анта­го­ни­стична власти. А уж, тем более, такой, как совет­ская. Нет-нет, были примеры безза­вет­ного служения! Я могу назвать многих и многих писа­телей просто подкла­ды­вав­шихся под Софью Власьевну. Хороших среди них что-то припом­нить не могу.
А Юрий Олеша был хорошим писа­телем. Очень хорошим! Я даже считаю его лучшим среди плеяды одес­ских писа­телей всех времён.
Но вернёмся к Бабичеву.
… Он, Андрей Петрович Бабичев, зани­мает пост дирек­тора треста пищевой промыш­лен­ности. Он великий колбасник, кондитер и повар.…
Вот! Знайте!
А теперь посмот­рите, как он ест. Ну, чтоб полю­бить ещё больше.
…Яичницу он ел со сково­роды, отка­лывая куски белка, как облуп­ли­вают эмаль. Глаза его нали­лись кровью, он снимал и надевал пенсне, чавкал, сопел, у него двига­лись уши…
Позна­ко­ми­лись с Андреем Баби­чевым? А теперь вам расскажет о себе Николай Кавалеров.
… А я, Николай Кава­леров, при нем шут.
Собственно, так оно и есть. Так и есть… Это обидно? Наверное. Только… Собственно, каждый поэт или писа­тель – шут при власти. Иногда ему кидают куски, иногда он сам стано­вится куском отданным на растер­зание… Но никогда, даже сиганув в совет­скую власть, даже увешав­шись рега­лиями этой власти, насто­ящий интел­ли­гент не станет ей сродни. Обслуга… Развле­чение… Инфор­мация, правда, необременительная.
– Кто такая Иокаста? – спросил он меня однажды ни с того ни с сего. Из него выска­ки­вают (особенно по вечерам) необы­чайные по неожи­дан­ности вопросы. Весь день он занят. Но глаза его скользят по афишам, по витринам, но края ушей улав­ли­вают слова из чужих разго­воров. В него попа­дает сырье. … Тогда он задаёт мне праздные вопросы. Я отвечаю на них. Я дурак при нем. Он думает, что я дурак.
– Вы любите маслины? – спра­ши­вает он.
«Да, я знаю, кто такая Иокаста! Да, я люблю маслины, но я не хочу отве­чать на дурацкие вопросы. Я не считаю себя глупее вас», так бы следо­вало отве­тить ему. Но у меня не хватает смелости. Он давит меня…
И задавит. Рано или поздно. Потому что совку не нужна интел­ли­генция. Ведь она думает! А значит, анали­зи­рует, срав­ни­вает, делает выводы… Вернее, такая интел­ли­генция нужна. Для шарашек. Думать под конвоем можно. Тем более, за пайку. Вот-вот. Власть кидает интел­ли­генции пайку. И за неё дерутся. А власти удовольствие.
Но. Нахо­дятся такие – интел­ли­генты? – как Николай Кава­леров. Неблагодарные!
Но все равно давайте о нем. Вернее, он сам о себе.
…Я живу под его кровом две недели. Две недели тому назад он подо­брал меня, пьяного, ночью у порога пивной… Из пивной меня выкинули…
И его подо­брал Бабичев.
… Жалкий был вид у вас, – сказал он, – очень вас стало жаль. Вы, может быть, обижа­е­тесь: вмеши­ва­ется, мол, человек в чужую жизнь? Тогда изви­ните, пожа­луйста. Но хотите вот: пожи­вите нормально. Очень буду рад. Места много. Свет и воздух. И есть для вас работа: вот коррек­тура кое-какая, выборка мате­ри­алов. Хотите?…
Но зачем? Зачем? Только ли ради корректуры?
Нет, проще все, проще! Надо, чтоб кто-то был. Зави­симый, заис­ки­ва­ющий, несчастный. Эта власть, произо­шедшая из хамов, нужда­ется в заис­ки­вании. Воздуха и места и вправду много. Пусть живут. Пока… И со всем согла­ша­ются. И не проте­стуют. Не то…
Вот так! Ни больше, ни меньше!
А Кава­леров… Странный человек Кава­леров. Его озарения блестящи!
… В нашей стране дороги славы заграж­дены шлаг­бау­мами… Одарённый человек либо должен потуск­неть, либо решиться на то, чтобы с большим скан­далом поднять шлаг­баум. Мне, например, хочется спорить. Мне хочется пока­зать силу своей личности. Я хочу моей собственной славы. У нас боятся уделить внимание чело­веку. Я хочу боль­шего внимания…
И ведь сидели же злые, наски­пи­да­ренные цензоры, вчиты­ваясь в каждую буковку, а за ними другие – музы­кальные, игра­ющие на органе, а до этих всех – свои – бдительные и тоже злые да завист­ливые. А ведь пропустили!
(Мне могут напом­нить об Аркадии Белин­кове. Но ведь, и он пропу­стил. Недо­оценил, заго­ворил о сдаче…Ну, да ладно. Боюсь, среди чита­телей этого эссе, очень немного знающих о Белинкове).
А вот ещё на какие слова я наткнулся. И понял истоки знаме­ни­того моно­лога Михаила Жванецкого.
… Я не буду уже ни красивым, ни знаме­нитым. Я не приду из малень­кого города в столицу. …Я не буду ни полко­водцем, ни наркомом, ни учёным, ни бегуном, ни аван­тю­ри­стом. Я мечтал всю жизнь о необы­чайной любви…
У каждого писа­теля есть пред­теча. У Булга­кова – Гоголь. А у Жванец­кого, оказы­ва­ется Олеша. Только ли у Жванецкого?
Да, Кава­леров пред­теча многих и многих.
Олеша не мог не ирони­зи­ро­вать. Он нена­видел пате­тику. Даже самые траги­че­ский моменты своей жизни он сделал смеш­ными – горько-смеш­ными! – пере­неся их в свой роман, одарив ими своих героев. Известно, как Олеша приходил в дом писа­теля Ш., к бывшей жене. Она же, кстати, Суок… И Катаев об этом писал…
А в романе уже отец зовёт дочь…
…– Валя,– сказал он, – я за тобой пришёл.
Насту­пила тишина. Вода из вазочки бежала на карниз.
– Смотри, я принёс… Видишь? (Он поднял подушку обеими руками перед животом.) Узнаешь? Ты спала на ней. (Он засме­ялся.) Вернись, Валя, ко мне. Не хочешь? Я тебе покажу «Офелию». Не хочешь?
Снова насту­пила тишина. Девушка лежала на подокон­нике ничком, свесив растрё­панную голову. Рядом ката­лась вазочка. Я вспомнил, что через секунду после появ­ления своего девушка, едва увидев стоя­щего на улице уже упала локтями на подоконник, и локти подломились.…
А дальше? А дальше фраза, отданная Олешей Кава­ле­рову. Фраза, после которой вопрос о поэти­че­ском герое для меня отпал окон­ча­тельно. Скажите, разве может, никчёмный, бездарный человек, сказать девушке:
… – Вы прошу­мели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев.
А вот в чем убеждён Бабичев:
… – Офелия? Какая? А… Плюнь. Офелия – это бред. … Ветвь? Как? Какая ветвь? Полная цветов? Цветов и листьев? Что? Это, наверное, какой-нибудь алко­голик из его компании…
Ох, трудно мне. Я ведь родился и вырос в стране Баби­чевых… Хотя… Баби­чева, наверное, расстре­ляли в конце трид­цатых. Или просто поса­дили в пяти­де­сятых-шести­де­сятых. Ведь тогда разго­воры о колбасе уже прирав­ни­ва­лись к измене родины. Так что, лиди­ро­вали Баби­чевы недолго.
Хотя… Мог и уцелеть. Ставить кровавые авто­графы на расстрельных списках, караб­каться вверх. И на пике карьеры заняться чем-то госу­дар­ственно важным. Куку­рузой, например.
… Он сиял сегодня. Да, печать славы лежала на нем. Почему же я не чувствую влюб­лён­ности, лико­вания, покло­нения при виде этой славы? Меня разби­рает злоба. Он прави­тель, комму­нист, он строит новый мир. А слава в этом новом мире вспы­хи­вает оттого, что из рук колбас­ника вышел новый сорт колбасы. …
… Живо­пись увеко­ве­чила многие пиры. Пируют полко­водцы, дожи и просто жирные чрево­угод­ники. Эпохи запе­чат­лены. Веют перья, ниспа­дают ткани, лоснятся щеки.
Новый Тьеполо! Спеши сюда! Вот для тебя пиру­ющие персо­нажи… Они сидят под яркой стосве­човой лампой вокруг стола, ожив­лённо бесе­дуют. Пиши их, новый Тьеполо, пиши «Пир у хозяйственника»!
– Сосисок у нас не умеют делать! – говорил гигант в синих подтяжках. – Разве это сосиски у нас? Молчите, Соломон. Вы еврей, вы ничего не пони­маете в сосисках, – нравится кошерное худо­сочное мясо… У нас нет сосисок. Это скле­ро­ти­че­ские пальцы, а не сосиски. Насто­ящие сосиски должны прыс­кать. Я добьюсь, вот увидите, я сделаю такие сосиски…
Смешно? Вроде… А ведь и таких вывели после­дыши Прже­валь­ского. Я, кстати, не помню, когда впервые попро­бовал чудо чудесное – сосиски! – но явно не в раннем детстве.
Значит, Бабичев, мечтавший накор­мить всех хорошей колбасой, все-таки, герой положительный?
Для кого-то – да.
Для кого-то нет…
А для меня? Точно – нет! Бабичев из тех, кто осчаст­лив­ли­вает насильно. Из тех, кто все-таки пере­водит старушку через дорогу, хотя ей нужно совсем в другую сторону. Баби­чев­ский мир мне чужд и противен, как пение в клозете.
А что Кава­леров? Увы, и не он герой для меня. Потому что он все-таки подлец. Причём с битой мордой.
… Я оказался за дверью. Поло­вина лица была анесте­зи­ро­вана. Может быть, я не почув­ствовал удара…
А какой же герой ходит с битой мордой.
Я назвал, было, его интел­ли­гентом. Что ж… Наверное, так и есть. К сожа­лению, Ленин был прав. Почти прав. Потому что есть в нашей истории Сахаров и Старо­вой­това, Лихачёв и Айтматов… Их много даже сейчас!
А Кава­леров шут. А это значит – поэт.
Но не всякая поэзия любима. Даже, как на заказ, отве­ча­ющая чаяниям всех по очереди. Хочешь, про Бабий Яр, хочешь, про Брат­скую ГЭС.
Хорошие строки есть у многих. Но не всех, далеко не всех читаешь ты себе вслух в тугую минуту.
Интел­ли­генция проиг­ры­вает власти. И будет проиг­ры­вать. Это не страшно, если власть чело­ве­че­ская. Дожить бы до этого…

Алек­сандр Бирштейн