Фамилия, имя, отечество
В первом пункте документа записано: новорождённый гражданин /по-казахски «азамат» – звучит даже красивее/ – это я, в первоначальном написании.
Ферлегер Владимир Филиппович
Начну с самого простого, с имени. Имя своё я получил не сразу, а после нескольких недель активного обсуждения. Тогда, осенью сорок пятого года, на краю света в узбекском /тогда казахском/ кишлаке у моих молодых родителей не было рядом не только родственников, но и ни одного соплеменника. Правда, хозяйка дома, у которой снимали комнату – мать пятерых детей Сайора-опа, улыбаясь, сказала на своём ломаном русском: хороший бола, крепкий, киричит громко – такой батир надо зват Иномчон. Месту рождения это имя соответствовало. её собственного батыра, рождённого пятью месяцами ранее, и ещё громче орущего в соседней комнате, звали Закирчон. Но моих, понятно, это разумное предложение не устроило. Сначала нужно было решить принципиальный вопрос: именовать как это положено по еврейскому закону, или беззаконно, по вдохновению. Отец, воспитанный в религиозной семье, стоял за закон, мать колебалась.
Закон требовал присвоить новорождённому имя ближайшего, почившего в бозе родственника, мальчику – нередко деда. Еврейские законы, перетёртые в тысячелетних дискуссиях учёных талмудистов, лазеек не имели. Присвоение имени не самого близкого родственника считалось грубым нарушением Закона, а имени живого родственника – кощунством. Поэтому среди религиозных евреев редко встретишь какого-нибудь Моисея Моисеевича. Это может быть только ребёнок, родившийся после смерти отца.
Но отец матери – бессарабский землевладелец и винодел – могучий Гецель в молодости, по семейному преданию, переносивший на плечах двенадцати вёдерные бочки с вином, был тогда ещё жив. Отцовский же отец Элиаш – по паспорту поляк Моисеева закона – искусный переплётчик и глубоко верующий еврей, с 1940 года находился вместе с многочисленным семейством в варшавском гетто, героическая и трагическая судьба которого была уже хорошо известна. В октябре 1945 года дед Элиаш был, вероятнее всего, мёртв, но документальных свидетельств не было. Отец все ещё надеялся на чудо и продолжал рассылать запросы в разные советские, польские и международные организации.
Время поджимало, надо было на что-то решаться, и отец предложил, как ему казалось, компромисс. Если, полагал он, записать мне имя Илья, то его можно будет считать вариантом имени Элиаш, если окажется, что дед мёртв, и просто русским именем в противном случае. Он ошибался, думая, что имеется только созвучие разных имён. Однако имя Илья – это русский вариант имени того же Ильи-пророка, который Илияху на иврите, и Элиаш на польском языке. Мать этого тождества хотя и не знала, но была интуитивно решительно против. И настояла на своём.
В патовой ситуации родители обратились за советом к доброму знакомому дяде Васе – Василию Фридриховичу Фришу, учителю русского языка в сельской таджикской школе, сорокалетнему ссыльнопоселенцу из упразднённой республики немцев Поволжья.
Этот почти обыкновенный русский мужик был потомком крестьян из мелких немецких княжеств, которых в XVIII веке их землячка императрица Екатерина уговорила переселиться в Россию. От природных русских мужиков он отличался лишь тем, что несколько меньше пил, также предпочитая водку вину и пиву, несколько больше трудился, рациональнее расходуя время и силы, и существенно меньше пользовался ненормативной лексикой. Он еле-еле мог объясняться на немецком языке 200-летней давности, близком к современному языку гитлеровского Рейха немногим более языка идиш.
А идиш был основным языком общения моих родителей в первые годы их совместной жизни, пока отец толком не освоил русский. На остановке, в долгом ожидании редко приходившего из Газалкента, но часто ломавшегося автобуса, дядя Вася услышал звуки речи, напоминавшей deutsche Sprache его исторической родины. Так и познакомились.
Он рассказал, как в 1941-м году с женой Юлией, дочерями Ольгой и Мартой был депортирован в этот отдалённый район Казахстана вместе с ещё десятком семей. Бдительная власть проводила профилактические мероприятия против ожидавшихся, неизвестно почему, актов массового предательства, саботажа и перехода целых народов на сторону врага.
Первыми кандидатами в пятую колонну были русские немцы. Их, в том числе убеждённых коммунистов, не только не призывали в армию, но не использовали и для работы на предприятиях, хоть в самой малой степени связанных с обороной, предпочитая ставить к станкам на десятичасовой рабочий день наскоро обученных женщин и мальчишек ФЗУ-ушников, начиная с двенадцатилетнего возраста.
Поэтому Фриш, член ВКП(б) с 18-летним стажем, работавший в городе Энгельс главным механиком на кирпичном заводе, учил теперь, как мог без педагогического образования, таджикских детей в начальной школе.
Это был дружественный и самый образованный /со средним техническим образованием/ человек в посёлке. Он и помог родителям выбрать имя для первенца.
Дядя Вася сказал:
– Ребята, имейте в виду, вы сюда надолго, может быть – навсегда. И вашему сыну в Советском Союзе жить. С религией здесь у нас не очень… Поэтому, если бог есть – он все видит, поймёт и простит. Советую вашему Иномчону дать имя Владимир, очень уважаемое в СССР. Это имя нашего вождя и учителя Ленина, и самого лучшего поэта Маяковского.
Так я стал тёзкой Ленина и ещё длинного списка великих и ужасных людей. В раннем моем детстве мать часто раскрывала передо мной книгу о вожде на странице с фотографией пухленького, лобастенького и кудрявого дитяти Володи Ульянова.
– Вот чьё имя ты носишь. Веди себя хорошо.
И я старался изо всех сил, и книга эта мне нравилась, но любимой тогда была другая, немецкая книга, про другого, много менее опасного и куда как более весёлого не кремлёвского мечтателя и фантазёра – барона Мюнхгаузена.
Теперь, на 70-м году жизни, могу сказать, что именем своим я вполне доволен. Хотя оно ни в чём мне заметно не помогло, но также ни в чём и не помешало, имело с течением времени варианты: Вовочка, Вова, Вовка, Вовчик, Володя, Володька. Вариант «Володенька» по обращению к себе я слышал только один раз за всю жизнь – в феврале 1968 года в городе Рязани, где трудился тогда, в ожидании разрешения поступать в аспирантуру или на работу в НИИ, в бригаде бомжей, собранной для очистки железнодорожных путей от снежных заносов в ту, необычно холодную и снежную зиму. Как-то в сумерки плелся я с работы домой в общежитие, уставший и простуженный, в старом длинном до пят рыжем на рыбьем меху пальто земляка-аспиранта Игоря Закурдаева, сам уже по внешнему виду не отличимый от бомжа. Я шёл, опустив голову, чтобы защитить лицо от гонимой ветром колючей снежной пыли, и не заметил, как дорогу мне преградила женщина, абсолютно незнакомая, немолодая, очень высокая, плоская и худая.
– Стой, Володенька, я тебе песенку спою.
И запела в нагло-весёлом подпитии хриплым, когда-то давно поставленным голосом песню, которую я не слышал ни разу в жизни ни до ни после:
Куда идёшь Володенька,
Хорошенький ты мой,
Гляди, умрёшь молоденький
Студёною зимой.
И окончила свой короткий концерт обычной в этих местах репризой:
– Дай народной артистке полтинничек на солнцедар, не жидись.
Песенка эта меня не то чтобы испугала – мне было двадцать два года, я был практически здоров, не пуглив и полон честолюбивых планов, но в ряду непрерывно и непривычно преследовавших меня в ту студёную зимнюю пору неудач – оптимизма не прибавила. И я отдал рязанской Сивилле последний рубль.
Добавлю также, что имя моё никогда не звучало в модных в последующее смутное время вариантах: Боб, Бобон и Вован и ни у кого не вызывало раздражения, за одним запомнившимся исключением.
В 1995 году, в Иерусалиме, молодой хасид в полной боевой раскраске – дальний родственник моего старого знакомого до эмиграции – секретарь комсомольской организации техникума связи сказал, глядя на меня с укоризной есенинской небесной голубизны глазами:
– Вам следовало бы изменить имя. Ваше имя – не еврейское. Я спросил, для поддержания разговора, какое из еврейских имён выглядело бы естественной заменой. Хасид задумался, сдвинул на затылок большую чёрную шляпу так, что обозначилась под ней чёрная же, бархатная кипа и изрёк, наматывая на указательный палец правый пейс цвета спелой ржи:
– Полагаю, Вам нужно следовать примеру нашего великого учителя Жаботинского.
Он имел в виду не знаменитого в 60-х годах слоноподобного штангиста-тяжеловеса Леонида Жаботинского, а талантливого русского писателя и журналиста Владимира Евгеньевича Жаботинского – друга детства Корнея Чуковского, превращённого реалиями России начала XX века в теоретика и практика сионизма и лидера сионисткой партии крайне правого толка – Зеева Жаботинского. Впрочем, добавил хасид, на «Владимир» больше похоже еврейское имя «Велвел».
Я попросил эту белокурую бестию объяснить мне значения имён «Зеев» и «Велвел», но бывший комсомольский вожак изучал в СССР язык исторической родины по ускоренной программе и значения этих имён не знал. Более продвинутые знакомые объяснили, что и «Зеев», и «Велвел» означают «Волк», только «Зеев» – на иврите, а «Велвел» – на языке /жаргоне/ идиш, презираемом в Израиле.
Я не стал менять коммунистического вождя на сионистского. К 1995 году число великих вождей резко возросло, всем не угодишь, имя своё я решил оставить прежним. Волков в то смутное время и без меня хватало, как, впрочем, хватало и овец, заблудших без пастухов кто – куда. Имя же «Владимир» предлагаю считать и еврейским именем, пусть в некотором противоречии с теорией, зато в блестящем согласии с имеющейся практикой его распространения в еврейском социуме[1]. Вот очень краткий, навскидку, перечень еврейских и полуеврейских знаменитых Владимиров:
– Владимир Владимирович Познер – президент Академии Российского телевидения,
– Владимир Александрович Познер – советский разведчик, отец В.В. Познера,
– Владимир Этуш – народный артист СССР, выдающийся актёр театра и кино,
– Владимир Винокур – народный артист РСФСР, певец и пародист.
Но краса и гордость этого перечня – несравненный Владимир Вольфович Жириновский (до 1964 г. – Эйдельштейн), то приходящий в наш социум, как родной, то оказывающийся вдруг в стае его яростных хулителей и смертельных врагов, то возвращающийся вновь, как друг сердечный, но наш, безусловно наш, лучшей своей половиной наш! – лидер партии ЛДПР, вице спикер Российской Государственной Думы, член Парламентской ассамблеи Совета Европы, непобедимый полемист и герой народного фольклора под псевдонимом «Лимонадный Жирик» и прочая, и прочая…
За последние двести лет ни один сын еврейского отца, ни юриста, ни эквилибриста, ни налётчика, ни сахарозаводчика не смог сделать в православной России /семидесятилетний безбожный советский период не в счёт/ политической карьеры, хоть проблеском напоминающую жириновскую.
И во всей долгой и изменчивой российской истории, от крещения Киевской Руси – до крещения компартии Геннадия Зюганова /последнее стало возможным, когда по личной инициативе Геннадия Андреевича, компартия отказалась от неверного, основанного на устаревших данных науки XIX века, положения «материя первична»/, у Владимира Вольфовича просматривается только один конкурент. Это отдышливый от ожирения при короткой шее птенец гнезда Петрова и его тёзка Пётр Павлович Шафиров /до крещения – Шая Сапсаев по одним источникам, и Шая Шафаревич – по другим/ – наглый ругатель, склочник и мздоимец, но великий искусник как по разумению всех иноземных христианских и басурманских языков, так и по части иудейских коммерческих плутней, исхитрившийся получить аж генеральский чин тайного советника[2].
Первые Романовы, в отличие от последних, да и от нынешних правителей России, умели, ловко пользуясь большим кнутом и маленьким пряником, приспособить всякий человеческий сброд к приношению государственной пользы. Шафиров усердно служил Петру главой Посольского приказа /министром иностранных дел/, а императрицам: супруге Петровой – первой Екатерине и племяннице его Анне Иоанновне – президентом коммерц-коллегии/ министром финансов – любимое еврейское занятие, крести – не крести/. И умер он, в отличие от многих других птенцов петровых, по природной хитрости своей – своею же смертью, и не забыт – помнится ещё и до сих пор.
Но если Владимир Вольфович осуществит хоть малую часть обещанного им с трибун телеэкранов – Шая, там, у себя в аду, будет только кусать локти от зависти. Тогда наше с Вольфовичем имя Владимир засверкает на страницах исторических хроник, как кирзовый сапог, омытый водой Индийского океана под солнцем обильных нефтью степей аравийской земли, где три гордые пальмы высоко росли.
Пальмы эти росли без цели и смысла, не понимая, как удобны прочные длинные черенки их больших, похожих на опахала темно-зелёных листьев для просушки километров портянок, выкроенных из полотна в далёкой России, в стране, где девять месяцев зима, вместо фиников – морошка, где так и тянет из окошка брякнуть вниз на мостовую одичалой головой.
И брякнут, не сомневайтесь – брякнут соборно, к гадалке не ходи, если Владимир Вольфович не заступится за бедных и за русских.
А он заступится? – Непременно заступится, потому что он сам – и бедный, и русский – беднее самой бедной мыши на Патриаршем подворье и, как многие его активные соплеменники – русее любого русского. И удивляться тут нечему. Прав, тысячу раз прав Александр Исаевич Солженицын – двести лет вместе не прошли даром.
За это долгое время два избранных богом народа – народ Третьего Рима и народ Третьего Иерусалимского Храма – взаимно просочились, переплелись, выпали в осадок и обменялись национальными идеями.
Теперь многие из евреев приняли православие и не по необходимости неискренне, что и раньше бывало / и народ – богоносец неискренность эту понимал, и попам – крестителям в пику говорил: еврей крещёный – что вор прощёный /, а от всей души и честно. На храмы с крестами глядят благоговейно, лепту вносят по мере скромной возможности, на исповеди искренне каются: грешен, батюшка, бес попутал, надысь бутылочку красного на троих православных делил, так в свою пользу незнамо как вышло, а в пост великий, с бодуна и сослепу, пирожка скоромного поел, а поевши ещё попросил.
А многие русские люди акции да облигации, банки да офшоры, нефтедоллары да газоеврики пуще Христа спасителя возлюбили, и не затем, чтоб со шлюхами пропить да в рулетку проиграть, что и раньше бывало, типа «орёт от пьянства лютого, от живота раздутого: желаю выйти тутова, рубите дверь по мне», а для того, чтобы всех, кто на страже стоит, купить, во власть тихой сапой пролезть и там остаться.
Но самые опасные – те, которые смешанного еврейско-русского происхождения. Их за день туда-сюда по десять раз мотать может. И чего от них ждать – неизвестно.
А ещё есть антисемитизм и русофобия – однояйцевые близнецы-братья. И это теперь вовсе не колющие инструменты русско-еврейского межнационального общения, а популярный мировой бренд. Не любят нас нигде, обоих двух не любят и ругают облыжно. Ругают потому, что завидуют острому уму нашему, способностям эксклюзивным и богатствам несметным. Кто, может, и скажет – это и со всеми народами то же, и всегда так было. А я спрошу: слышали вы что-нибудь про антимонголизм или бразилофобию? – Не слышали. То-то.
В доказательство справедливости теории русско-еврейского обменного взаимодействия – ещё один, как говорят в нашей чистой помыслами науке, наглядный экспериментальный факт. Когда писались эти строки – умер бывший президент ЮАР, борец с апартеидом Нельсон Мандела, пользовавшийся во всём мире заслуженным уважением. На его похороны съехались все, точнее, почти все руководители ведущих государств. Не приехали только двое. Кто же? Да вот кто: президент России В. В. Путин и премьер-министр Израиля Б. Нетаньяху. И имели на то свои веские основания. Покойник одобрял не все действия правого Израильского правительства, за что и был признан антисемитом, а по поводу России имел этот старый бабуин наглость вообще никак не высказываться, будто великой сверхдержавы такой и нет вовсе. Очень важно подчеркнуть, что методика русско-еврейской идентификации перешла на совершенно новый уровень, покинув примитивную базу, основанную на вероисповедании, происхождении, расовых признаках, групп крови, генетических характеристиках и прочей учёной чепухе. Об этом раньше можно было только мечтать. И самое главное – произведён этот крутой поворот не где-нибудь во властных структурах, в религиозных или в академических кругах, а в самой народной гуще. Приведу, в качестве примера, случай из жизни моего друга и коллеги Льва Борисовича, доцента физфака МГУ, рассказанный им самим.
Стоял Лев Борисович промозглым московским ноябрём на стоянке автобуса, в ожидании его прибытия, рядом с другими гражданами. Ждал десять минут, пятнадцать минут, двадцать, и все напрасно. А рядом с ним стоял мужичок лет пятидесяти, скукоженный, маленький, этак метр пятьдесят с кепкой блондинчик. Ладошки тоже маленькие, как у ребёнка, видно, что не из рабочих и крестьян, а из последнего разряда канцелярских служащих, вышедших из гоголевской шинели. Стоял себе, стоял – переминался, а потом, видимо, почувствовал ложно во Льве Борисовиче единомышленника и сказал тихо:
– Дерьмо теперь стала вся наша жизнь. Грязь везде, дороговизна, криминал и проституция, инородцы только и банкуют, Сталина на них нету. Он бы порядок навёл. Он о народе думал, а его с головы до ног обосрали. Нужно сейчас Хруща – покойничка выкопать, сжечь и пепел на все четыре стороны развеять, а Мишку Горбача меченого на площади Красной у мавзолея вверх ногами повесить.
И вопросительно так на Льва Борисовича посмотрел: мол, согласен ли ты, товарищ? Но Лев Борисович – человек мягкий и неконфликтный, от речей таких, наоборот, рассердился не на шутку, и поставленным своим преподавательским голосом стал объяснять «мыши этой белой» про культ личности, про XX съезд, про архипелаг ГУЛАГ, про дела преступные товарищей Ежова и Берии, да про убиенных невинно Бухарина с Рыковым и Тухачевского с Блюхером.
Мышь этот головёнку свою на правый бок склонил, глазёнками злыми во Льва Борисовича впёрся и пропищал: – А ты – еврей!
Лев Борисович возмутился от облыжного обвинения:
– Какой я тебе еврей! У меня и отец, и мать русские. Но дерьмонтин этот бледный продолжал нудить своё: – Про родителей Ваших ничего худого сказать не могу, не видел, не слышал, может, они, и правда, русские, а вот ты – точно, еврей!
У израильских властей есть много сложных проблем, связанных с еврейской идентификацией новоприбывших граждан: кто еврей, кто – самозванец. Особо серьёзные трудности имеются с русскоязычной алиёй. Заявится такой гой-изгой с подозрительными по вранью документами и трудись потом, доказывай, что единственная настоящая еврейка в его семействе – покойная школьная подруга двоюродной бабушки его первой жены. Этот архипринципиальный вопрос /куда поселить? как женить? где хоронить? / предлагаю, на основании вышеизложенного, решить так: надо поручить разведке Моссад найти этого мыша, похитить, обездвижить, перевезти в Израиль без членовредительства и там назначить министром идентификации подлинности еврейства от партии Наш Дом Израиль. Он разберётся, не сомневайтесь. Он остро чувствует проблему и правильно понимает суть дела.
И на это переселение народов мыслители серьёзные, басовитые, бородатые – евразийского и примыкающих справа направлений, глядят удовлетворённо и в одну сторону всей соборной сборной дугу гнут: мол, вот уж двести лет как от них у нас в Евразии жизни нет. Слава богу, теперь и у этих там, в Афроамерике, тоже жизни не будет… Однако пора уж и вернуться к прославленному тёзке.
предыдущая страница | следующая страница
[1] В спор о том, что такое еврейский социум, бесполезный для ума и только несущий инфаркт больному сердцу, я вступать не намерен.
[2] Владимир Вольфович пока только полковник, но он настоящий полковник. А какой настоящий полковник не хочет быть генерал-полковником? Все ещё впереди.
