КНИГИ И ЛИТЕРАТУРА

УВЕДОМЛЕНИЕ

Критики – стрелки на страже рубежей лите­ра­туры! Заранее преду­пре­ждаю, что в этом вопросе я ничего не смыслю, и, чтобы сказать еще что-нибудь о моей пригод­ности как критика: я не люблю читать книги.
Припо­минаю, что уже много лет я редко дочи­тывал до конца книги, за исклю­че­нием разве чего-нибудь науч­ного или совсем плохих романов, от которых невоз­можно оторваться, словно от большой тарелки макарон в шпапсе, – глотаешь, пока не кончатся. Если же книга и в самом деле лите­ра­тура, то редко прочи­ты­ваешь больше поло­вины; с коли­че­ством прочи­тан­ного растет в геомет­ри­че­ской прогрессии и сопро­тив­ление, никем еще поныне не объяс­ненное. Будто ворота, через которые должна войти книга, раздра­женные, судо­рожно и плотно смыка­ются. При чтении такой книги быстро утра­чи­ва­ется есте­ственное состо­яние и возни­кает ощущение, что тебя подвер­гают какой-то операции. Встав­ляют в голову нюрн­берг­скую воронку, и совер­шенно посто­ронний тип пыта­ется пере­лить в тебя истины, присущие только его чувствам и мыслям; неуди­ви­тельно, что, как можешь, стара­ешься избе­жать этого насилия!
Амери­канцы другие люди. Такой человек, как Джек Лондон, очень живой и умный человек, не гнуша­ется идти на выучку к покой­ному капи­тану Марриету, радо­вав­шему нас в детстве, и прясть нить прямо из шкуры дикой овцы, которую он спра­вед­ливо считает нутром своих чита­телей. И он очень доволен, если при этом ему удается прота­щить одну-другую глубокую мысль или эффектную сцену, потому что на лите­ра­туру он смотрит как на мужской бизнес, который должен что-то давать и поку­па­телю, и продавцу. А мы, немцы, наста­и­ваем на гени­альной лите­ра­туре вплоть до буль­вар­щины на моральные темы. Сочи­ни­тель у нас всегда человек необычный; он чувствует либо необычно смело, либо необычно обычно; он неиз­менно разво­ра­чи­вает перед нами свою так или иначе упоря­до­ченную психи­че­скую систему для того, чтобы мы ей подра­жали. Он редко бывает чело­веком, который считает своим долгом всту­пать в диалог с чита­телем, а если и делает это, то, как правило, сразу же скаты­ва­ется до безгра­нично пошлой беседы, подобно душе обще­ства – возбу­ди­телю веселья и слезной чувстви­тель­ности. (Позднее, возможно, пред­ста­вится повод расска­зать об этом побольше.) Впрочем же, веро­ятно, мало что можно возра­зить против стрем­ления к гени­аль­ному в лите­ра­туре. Разу­ме­ется только одно: даже самый большой народ не в состо­янии произ­вести доста­точное коли­че­ство гениев для такой литературы.

МОГУТ ЛИ ПИСАТЕЛИ НЕ ПИСАТЬ ИЛИ ЧИТАТЕЛИ НЕ ЧИТАТЬ?

Говорят, что вино­ваты книги, и немецкие писа­тели могли бы не писать. Это очень привле­ка­тельная и убеди­тельная гипо­теза для объяс­нения того свое­об­раз­ного неудо­воль­ствия, в которое впадаешь при чтении книг. Но ни на мгно­вение нельзя забы­вать, что это только гипо­теза! Как и всякая гипо­теза, она разду­вает факт до избы­точ­ности, и если уж придер­жи­ваться голой истины, которая заклю­ча­ется в утвер­ждении, что писа­тели могут не писать, то можно напрямую заклю­чить, что немецкие чита­тели могут больше не читать. Это един­ственная опре­де­лен­ность, пригодная для опоры. Мы, немецкие чита­тели, испы­ты­ваем ныне необъ­яс­нимое, прин­ци­пи­альное сопро­тив­ление по отно­шению к нашим книгам. Все прочее в высшей степени неясно. Неясно также, кого и что обви­нять в этом сопро­тив­лении. А значит, нам надо прежде как следует или не как следует разо­браться в том, как, собственно, читает ныне человек, который не испы­ты­вает от чтения никакой радости и тем не менее отдает книгам свое время?
К этому вопросу хоте­лось бы подойти очень осто­рожно, чтобы не сложи­лось впечат­ление, будто нам изве­стен исчер­пы­ва­ющий ответ, от чего бы наших изда­телей охва­тила золотая лихорадка.
Нам бы хоте­лось также усмат­ри­вать в чело­веке не блаженную жертву романов с продол­же­ниями, вокруг которых еще свиреп­ствуют истинно чита­тель­ские страсти, а чита­теля, который выби­рает книгу столь же серьезно, как пред­ста­ви­тель­ство церковной общины или имя для ново­рож­ден­ного сына.

НЕТ ГЕНИЕВ В НАШИ ДНИ

Общение с ними сразу же указы­вает на феномен, явно отно­ся­щийся к нашему рассмот­рению: когда два таких ответ­ственных лица, встре­тив­шись где-нибудь, заго­ва­ри­вают на возвы­шенные темы, то не проходит и пяти минут, как они обна­ру­жи­вают, что у них есть общее убеж­дение, которое можно пере­дать примерно такими словами: нет уже в наши дни великих творений и нет гениев!
При этом они разу­меют отнюдь не ту область, которую пред­став­ляют сами. Нет также речи о какой-нибудь особой форме ссылки на старые лучшие времена. Так как выяс­ня­ется, что времена Биль­рота хирурги вовсе не считают хирур­ги­чески более вели­кими, чем свои собственные; пианисты же абсо­лютно убеж­дены, что со времени Листа форте­пьянная игра усовер­шен­ство­ва­лась, и даже теологи лелеют мнение, что какие-то бого­слов­ские вопросы изучены ныне все же лучше, чем во времена Христовы. Но вот когда у теологов заходит разговор о музыке, лите­ра­туре или есте­ство­знании, у есте­ство­ис­пы­та­телей – о музыке, лите­ра­туре и религии, у лите­ра­торов – о есте­ство­знании и т. д., каждый оказы­ва­ется уверен, что другие создают не совсем то; что при всем таланте этих других важнейшей, высшей и невы­пла­ченной частью их долга перед чело­ве­че­ством явля­ется именно гениальность.
Этот песси­мизм от куль­туры всякий раз за счет других – феномен, широко распро­стра­ненный в наши дни. И он странным образом проти­во­речит тем силам и умениям, которые повсе­местно развиты в каждом отдельном чело­веке. Скла­ды­ва­ется впечат­ление, что великан, который необык­но­венно много ест, пьет и создает, не желает об этом знать и, подобно юной девице, утом­ленной мало­кро­вием, апатично заяв­ляет о своем бессилии. Есть очень много гипотез, объяс­ня­ющих это явление: от взгляда на него как на последний этап обез­ду­ши­вания чело­ве­че­ства и вплоть до того, что оно – начальный этап чего-то нового. Хорошо бы без нужды не умно­жать эти гипо­тезы очередной новой, а обозреть еще несколько других явлений.

ЕСТЬ ЕЩЕ ТОЛЬКО ГЕНИИ

Ибо кажется, что обри­со­ванная страсть к крити­кан­ству проти­во­речит той легкости, с которой в наши дни сыплют высшими похва­лами по адресу тех, кому они в этот момент подходят, и что изнутри, по-види­мому, состав­ляет с крити­кан­ством единое целое.
Если взять на себя труд и собрать наши книжные рецензии и статьи за длительный период, сделать это целе­на­прав­ленно и мето­дично, с тем, чтобы извлечь из них образ духовных движений нашего времени, то несколько лет спустя мы будем сильно удив­лены коли­че­ством потря­са­ющих душе­про­видцев, мастеров изоб­ра­жения, вели­чайших, лучших, глубо­чайших писа­телей, совсем великих писа­телей и, наконец, еще одним великим писа­телем, кото­рыми была одарена нация за данный период, будем удив­лены тем, как часто пишется лучшая история о животных, лучший роман последних десяти лет и самая прекрасная книга. Проли­стывая такие собрания неод­но­кратно, всякий раз будешь вновь и вновь удив­ляться силе мгно­венных воздей­ствий, от которых в боль­шин­стве случаев несколько лет спустя не оста­ется и следа.
Можно провести второе наблю­дение. Еще в большей мере, чем отдельные крити­че­ские выска­зы­вания, герме­ти­чески непро­ни­цаемы друг для друга целые круги, обра­зо­ванные опре­де­лен­ными типами изда­тельств, к которым отно­сятся опре­де­ленные типы авторов, критиков, чита­телей, гениев и успехов. Ибо харак­терно, что в каждой из этих групп можно стать гением, достигая опре­де­лен­ного коли­че­ства изданий, при том, что в других группах это едва заме­ча­ется. Несмотря на то, что в совсем крупных случаях часть публики, веро­ятно, дезер­ти­рует от одного знамени к другому, вокруг наиболее чита­емых писа­телей обяза­тельно скла­ды­ва­ется собственная публика из всех лагерей; но если соста­вить список сочи­ни­телей, поль­зу­ю­щихся успехом, по коли­че­ству их изданий сверху донизу, то из сопо­став­ления тотчас же станет ясно, как мало способна пара светлых фигур, которая среди них обна­ру­жится, влиять на форми­ро­вание обще­ствен­ного вкуса и с тем же энту­зи­азмом, с каким этот вкус увлечен ими в данный момент, удер­жи­вать его от обра­щения к мрако­бесной посред­ствен­ности; отдельные светлые фигуры выходят из пред­на­чер­танных им берегов, но, когда их влияние падает, им оказы­ва­ется впору любое из русл наличной системы каналов.
Эта разоб­щен­ность стано­вится еще более впечат­ля­ющей, если не огра­ни­чи­ваться рассмот­ре­нием только худо­же­ственной лите­ра­туры. Просто не пере­чис­лить Римов, в каждом из которых есть свой Папа. Ничтожная группа вокруг Георге, коалиция вокруг Блюера, школа вокруг Клагеса по срав­нению с тьмой сект, упова­ющих на осво­бож­дение духа посред­ством вишне­едения, дачного садо­вод­ства, ритми­че­ской гимна­стики, устро­ения собственной квар­тиры, эубио­тики, чтения Нагорной пропо­веди или какой-нибудь другой част­ности, которых тысячи. И в центре каждой из этих сект воссе­дает великий имярек, чьё имя непо­свя­щенные еще никогда не слыхали, но который в кругу своих адептов поль­зу­ется славой спаси­теля чело­ве­че­ства. Такими духов­ными земля­че­ствами кишит вся Германия; в большой Германии, где из десяти значи­тельных писа­телей девять не знают, на что им жить, неис­чис­лимые полу­и­диоты вкла­ды­вают мате­ри­альные сред­ства в печа­тание книг и осно­вание журналов ради собственной рекламы. Уменя нет под руками нынешних данных, но перед войной в Германии выхо­дило ежедневно свыше тысячи новых журналов и свыше трид­цати тысяч новых книг, и мы, конечно же, вооб­ра­зили себя духовным маяком, свет кото­рого заметен изда­лека. Однако, веро­ятно, с тем же успехом можно пред­по­ло­жить, что этот избыток явля­ется неучтенным признаком роста атри­бу­то­мании, коей одер­жимые группки на всю жизнь связы­вают себя с какой-нибудь идефикс, да так, что в этом состя­зании люби­телей насто­я­щему пара­ноику утвер­диться у нас действи­тельно трудно.

Перевод А. Науменко.