«ПОДЪЕСАУЛ»

У Гоши был дед. Ещё с Великой носил у себя в пояс­нице железный «пода­рочек». Ходить не мог. Лежал. Над кроватью, домо­тканый ковёр. На нём черкес­ский кинжал и казацкая шашка. Она была более метра. Двух­лез­венная эфес-руко­ятка без кресто­вины, с круглым нако­неч­ником. Дед любил учить:
– Смотри, малой. Стеблей можно только рубить. Справа, слева, но только сверху.
– Деда, а кого рубить?
– Гото­вили «пахарей» за две недели. Трени­ро­ва­лись на лозе, кавунах, тыкве. Главное на скаку не прогадать.
– А это не стебля?
Дед припод­ни­мался, снимал клинок и, вертанув его три-четыре раза для коор­ди­нации движений, прижимал к губам.
– Казацкая шашка рубит, колет и подре­зает. Замах не нужен. Секунды, а многого стоит. Это кольцо для пассовых ремней портупеи. Они на выпуклой стороне. По-кавказски, лезвием назад. Шашку всегда носят на плечевой портупее, а не на поясной, как саблю. 
– Это что, лучше?
– Это быстрее. Всегда, внучок, наперед надо быть. Конь и шашка – спут­ники мужчины на всю жизнь. Любить коня и уметь владеть сталью – это значит сохра­нить жизнь себе и защи­тить родных.
– Деда, а кинжал? 
– Длинный клинок в ближнем бою неудобен. Вот на помощь и приходит «Сашхо» – нож-кинжал. Острый, как бритва. Им не защи­ща­ются, только атакуют, и его удары смертельны. 
Гоше нравился кинжал больше, чем папин кортик. Он лежал в буфете. Папа был далеко. С Север­ного флота его пере­вели на Тихо­оке­ан­ский. Мама со своим город­ским проф­со­юзом расста­ваться не захо­тела. Отец – лежачий больной, да и сын уже три школы поменял. Папа с капи­тан­ским поня­тием, маминым доводам подчинился. 
– Малой, давай чаёк и музыку!
Гоша ставил на столик пузатый заварник, сахар-рафинад, мелкие баранки. Подходил к секре­теру и пере­водил белый пласт­мас­совый, стре­ло­видный пере­клю­ча­тель «Яузы» на «пуск». Песня была запи­сана восемь раз. Дед так хотел. Ему она тоже нрави­лась. Там «…Ехали и ехали по Берлину наши казаки…»
Внук пристра­и­вался с краешка кровати. Дед ворчал сквозь свои усы, но протя­гивал правую руку. Она была твёрдой, пахучей, мужской, надёжной. 
Берлин был где-то очень далеко. Девушка-регу­ли­ровщик задер­жала казаков, пропуская броне­тех­нику. Это и решило её судьбу. Кубан­ский полу­сотник с высоты седла разглядел свою поло­винку. Так и выехали вместе с майской столицы Германии. Полу­чили приказ проби­ваться к Карпатам. Красная Армия насту­пала стре­ми­тельно. Враги не успе­вали эваку­и­ро­ваться. Отдельная бригада СС выво­дила архивы на Балканы. Приказ казаки выпол­нили. Личный состав уничто­жили. Архив пере­дали командованию. 
От полу­сотни оста­лось девять человек, да изра­ненный подъ­е­саул со своей потя­же­левшей черно­глазой казачкой. 
Лежали в одной боль­нице под Бело­зё­рами. Из него таскали осколки, а Оксана родила Марию. После двух ранений орга­низм не выдержал. Ей врачи вообще не разре­шили рожать. А она поста­вила жизнь за жизнь. Счастье за счастье.
На клад­бище маме стало плохо. Давали что-то поню­хать, совали таблетки, тёрли виски. Гоша стоял и смотрел на деда. Крупный, скали­стый, он как будто раздвигал этот дере­вянный ящик. Собра­лись опус­кать, но подъ­ехал «Уазик». Из него цугом прошли семь вели­канов. Один из тыквен­но­об­разной ёмкости в тёмные стаканы налил какой-то жидкости. Выпили залпом. Сняли папахи. Подер­жали их, прижимая к груди. Бросили на землю. Расстег­нули бурки и движе­нием плеча осво­бо­ди­лись от них. Взялись за верёвки и опустили гроб. Всё делали молча, без слов. Резко рванули шашки. Опусти­лись на левое колено. Подняв клинки высоко над головой, они одно­вре­менно пере­ло­мили их через правое колено. По два оско­лыша бросили на крышку гроба. Встали, подняли бурки, папахи и уехали.
Гоша пришёл в комнату. Мама сказала, что кровать и ковёр уберёт через сорок дней. Он сел. Снял шашку. Дважды описал круг и прикос­нулся к лезвию губами. Положил рядом с собой и зажал руко­ятку. Поправил подушку и заплакал. Един­ственный маленький, с любимым, ушедшим стареньким.

Берлин, 2018 г.