Петушки на палочках
Моей жене и детям
Мне снова пять лет. Я стою на стуле, а бабушка с мамой любуются мною. На мне новенькие, пахнувшие кожей хромовые сапожки. Брюки галифе заправлены и отутюжены. Коротенькая курточка с блестящими пуговицами, пришитыми бабушкиными руками. Я стою и боюсь пошевелиться. Мама говорит мне, что бы я не ходил в новых сапогах по лужам. Чтобы обходил камни и не дай Б-г не играл в футбол. Бабушка сложила руки на животе:
– Геня, он не маленький, он всё понимает. Ему уже пять лет. Мишенька, сехел мой, ты бабушку любишь?
Господи, она ещё спрашивает или я её люблю? Я хотел сказать, что люблю её, и маму, и папу, и дедушку, но стою на стуле, боюсь шевельнуться. Ведь мне приказано стоять и ждать, что скажет папа. И мы ждём. Папа заходит в комнату, смотрит на меня, на маму, потом на бабушку:
– Мама, я же вам говорил, это мой сын! Он точная копия дедушки Мойсея. Жаль, что он не дожил до этого дня. Он бы гордился своим внуком.
Папа снимает меня со стула. И мы идём гулять. Папа говорит, что мы пойдём к тёте Перл, это бабушкина сестра, и он купит мне сладкого петушка на палочке. Но покупать папе не пришлось. Тётя Перл своим не продавала. Своим было без денег. Она говорила, что не обеднеет, если кто-то возьмёт петушка.
Мы заходим к тёте Перл. Увидев меня, она сразу начинает кричать. У нас в семье все кричат, если им что-то нравится:
– Ой, Мишкеле! Ой, а нахес! Ой, а шейне бухер. Чтобы мне было за тебя. – Она кричит, а её руки гладят мои сапоги: – Ой, а шейне штифеле! А солдатский! Дус ист а галифе? А настоящий галефе? Ой, чтобы, а ты мог всё это порвать на здоровье.
Пока тётя Перл перечисляла все пожелания, я, не отрываясь, смотрел на баночку, в которой было полным-полно цветных сладких красивых петушков. Я вдыхал запах горячего чуть подожжённого сахара и знал, что на свете ничего подобного и вкуснее нет и не будет.
Когда Перл слышит, что папа хочет купить мне петушка, то её крик становится ещё громче:
– Ой, и как вам это нравиться? Эдик хочет купить у меня петушок. Он хочет сделать меня богатой!
Ты слышишь, Мишкале, твой папа хочет дать мне деньги? Ты это слышишь?! Так ты скажи своему папе, что Перл у своих денег не берёт. Скажи ему! Я жду! Или мы уже не свои?
Я с трудом отрываю глаза от петушков:
– Мы свои, бабушка Перл, мы свои. Вы же меня знаете, я бабушки Ховы внук. – А Перл продолжает причитать:
– Забирай все петушки. Скажи своей бабушки, что её сестра не жадная. И тащит из банки двух петушков. Один – красный с гребешком, второй – зелёный и без гребешка. Увидев, что я смотрю на инвалида и вот-вот заплачу, втиснула мне в сжатую ладонь жёлтый пистолетик.
Это было новое изобретение тёти Перл. Когда спрос на петушков стал падать, она быстро сообразила, и в её ассортименте появились цветные пистолеты.
Перл была единственным производителем сладких игрушек в нашем местечке. У неё на базаре было своё место. И даже если Перл оставалась дома и не шла на базар, никто не занимал её место. Иначе крик (а кричать она умела) был слышен далеко за пределами базара.
У тёти Перл был единственный работник: её хромой полусумасшедший муж Шома. Он был на войне и его контузило. И, наверное, от всех фронтовых испытаний он немного сошёл с ума. Он был добрым человеком и всегда улыбался. Вы видели, как смеются сумасшедшие? Нет? Так смеются только маленькие дети и безгрешные люди.
Шома работал на свою жену. Сидя на низенькой табуретке, он нарезал сосновые палочки, на которых потом появлялись мои любимые петушки.
Когда я стал взрослым, то часто приезжал погостить к родственникам и всегда заходил к Перл и Шоме. Увидев меня, он улыбался и подмигивал. Я знал, что это была просьба угостить его рюмкой водки. Шоме пить нельзя, говорила мне Перл, иначе… и не найдя причины, по которой ему нельзя, она ставила печать: – нельзя и всё.
Но я на печать не обращал внимания. Я брал Шому за руку, и он, прихрамывая, сильно сжимал мою ладонь. Шома любил меня. А я его. Мы заходили в чайную, и я заказывал водку. Закусывали мы бутербродами с сыром. Выйдя на улицу, мы оба радовались нашей встрече. Я был рад ещё раз увидеть мою большую семью. А Шома? А Шома, пройдя немного, дёргал меня за рукав и, улыбаясь, смотрел в глаза. Этой улыбке я отказать не мог. И мы возвращались в чайную.
Дома Перл собиралась, как всегда, кричать, но в этот раз, увидев счастливого мужа и внука, ведь я внук её сестры, только сказала:
– О! Шикорники вернулись. И что скажут соседи? Что приехал внук из Одессы и напоил дедушку Шому?
Потом подошла ко мне и протянула свои золотые руки. Я наклонился. Ведь я уже был тогда взрослым. Перл целовала меня, а её глаза были полны слёз. Ну почему, почему в нашей семье все кричат и плачут, когда им хорошо? Ну, почему?
Но сегодня мне пять лет. Сегодня я гуляю с папой. На мне новые хромовые сапожки. В руках два сладких петушка и жёлтый пистолет. Мы идём домой. Мама приготовила обед. Папа сказал: если я всё покушаю, то могу взять петушка. Я поел всё. И взяв зелённого петушка с гребешком, выбегаю во двор. Мой друг Марик подсаживается ко мне, и мы начинаем по очереди облизывать петушка.
Никогда, никогда не забуду тех петушков и тётю Перл. И Марика я не забуду. Он похоронен в Нью-Йорке.
Прошло пятьдесят лет. Сегодня я гуляю с внучкой по улицам Берлина. Мы заходим в русский магазин. Возле кассы в баночке на пластмассовых палочках красуются карамельные цветные петушки.
– Выбирай, – сказал я внучке. Выбирай самого красивого. Она долго перебирала… и выбрала зелёненького петушка без гребешка.
– Дедушка, дедушка, почему ты плачешь?
Я взял на руки моё счастье:
– Нахес мой, у нас в семье все плачут, если им хорошо.
