Что в имени? То, что зовём мы розой…

Пере­воды из Вуди Аллена

Уильям Шекспир

Спросите первого встреч­ного, кто написал пьесы «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Король Лир» и «Отелло», и, скорее всего, он уверенно ответит: «Бессмертный бард из Страт­форда-на-Эйвоне». Поин­те­ре­суй­тесь у него насчёт автор­ства шекс­пи­ров­ских сонетов и навер­няка полу­чите такой же бесхит­ростный ответ. А теперь спро­сите об этом у кого-нибудь из бесчис­ленных сыщиков от лите­ра­туры, которых хватало во все века, и не удив­ляй­тесь, если на вас посы­пется: «Сэр Фрэнсис Бэкон… Бен Джонсон… коро­лева Елиза­вета или даже Декла­рация Независимости…»

Последняя из подобных гипотез недавно встре­ти­лась мне в книге, где убеди­тельно дока­зы­ва­лось, что автором шекс­пи­ров­ских творений был Кристофер Марло. Аргу­менты приво­ди­лись настолько бесспорные, что я совсем запу­тался – то ли Шекс­пиром был Марло, то ли Марло Шекс­пиром (или кем-то ещё). Ясно одно – чек бы я не принял ни от одного из них, хотя писали они отлично.
Итак, попы­та­емся разо­браться в этой концепции и для начала выясним вот что: если книги Шекс­пира написал Марло, то кто же тогда написал книги самого Марло? А всё дело в том, что Шекспир был женат на женщине по имени Энн Хатауэй. Тут никаких сомнений нет.

Кристофер Марло

Однако, согласно выше­ука­занной гипо­тезе, насто­ящим мужем Энн Хатауэй был Марло! Шекспир же от этого очень страдал – ведь его даже в дом не впускали.
Но пробил роковой час: супруги поспо­рили, кого первым должны обслу­жи­вать в хлебной лавке, и Марло был убит или, возможно, удрал, пере­одев­шись, чтобы избег­нуть обви­нений в ереси – самом тяжком в ту пору преступ­лении, карав­шемся смертью или изгна­нием, а подчас и тем, и другим.
Вот тут-то юная супруга Марло и взялась за перо, чтобы сочи­нить новые пьесы и сонеты – те самые, которые сегодня известны всем, хоть их никто и не читает. Однако позвольте мне всё объяснить.
Обще­из­вестно, что Шекспир (Марло) одал­живал свои сюжеты у древних (совре­менных) авторов, но, когда пришло время их возвра­щать, выяс­ни­лось, что чужие сюжеты растра­чены подчи­стую, и он был вынужден уносить ноги из страны под чужим именем Уильям Бард (отсюда понятие «бессмертный бард»), чтобы не попасть в долговую тюрьму (отсюда термин «долговая тюрьма»). И тут на подмостках истории появ­ля­ется сэр Фрэнсис Бэкон.

Фрэнсис Бэкон

Бэкон значи­тельно обгонял своё время и работал тогда над рево­лю­ци­он­ными мето­дами замо­ра­жи­вания продуктов. Легенда гласит, что он погиб, пытаясь замо­ро­зить курицу. Видимо, последняя замо­ро­зила его первой. Чтобы скрыть Марло от Шекс­пира (окажись они всё-таки одним и тем же лицом), Бэкон принял имя Алек­сандр Поп, кото­рого в действи­тель­ности звали Поп Алек­сандр (он же Папа Алек­сандр, глава римско-като­ли­че­ской церкви) и жил он в изгнании, поскольку Италия тогда подверг­лась наше­ствию послед­него из остав­шихся кочевых племён – племени бардов (понятие «бессмертный бард» именно отсюда) и ещё задолго до описы­ва­емых событий он прискакал в Лондон, где в Тауэре в ожидании смерт­ного приго­вора томился Уолтер Рэли.
Ситу­ация стано­вится ещё более запу­танной после того как Бен Джонсон инсце­ни­рует похо­роны Марло, уговорив какого-то второ­сте­пен­ного поэта лечь в гроб вместо мэтра. Драма­турга Бена Джон­сона не следует путать с критиком Сэмю­элом Джон­соном. Он-то был Сэмю­элом Джон­соном, а вот Сэмюэл Джонсон им не был! На самом деле Сэмюэл Джонсон был мему­а­ри­стом Самю­элом Пипсом. Пипс же, в свою очередь, был Уолтером Рэли, сбежавшим из Тауэра, чтобы напи­сать «Поте­рянный рай» под псев­до­нимом Джон Мильтон, который, будучи слепым, случайно забрёл в Тауэр, где и был повешен под именем Джонатан Свифт. Но всё прояс­ня­ется, когда мы узнаем, что Джордж Элиот – женщина.
Из выше­ска­зан­ного следует, что «Король Лир» вовсе не трагедия Шекс­пира, а сати­ри­че­ское шоу Чосера, перво­на­чально озаглав­ленное «Всяк человек порочен есть», где разоб­ла­ча­ется убийца Марло, известный в елиза­ве­тин­ские (полное имя – Элизабет Барретт Брау­нинг) времена как Олд Вик, или Старина Вик. Сегодня Старина Вик знаком нам больше как Виктор Гюго, напи­савший роман «Горбун Париж­ской Бого­ма­тери», который, по мнению боль­шин­ства лите­ра­ту­ро­ведов лишь несколько видо­из­ме­нённый «Кориолан» (стоит произ­нести оба названия быстро, чтобы убедиться, как они похожи).
Возни­кает вопрос: а не воссо­здана ли паро­дийно вся эта ситу­ация Льюисом Кэрроллом в «Алисе в стране чудес»? Судите сами: Мартов­ский Заяц – это Шекспир, Безумный Шляпник – Марло, Мышь-Соня – Бэкон; или, например, Безумный Шляпник – Бэкон, Мартов­ский Заяц – Марло; или, скажем, Кэрролл, Бэкон и Мышь-Соня – это Марло, тогда Алиса – либо Шекспир, либо Бэкон, а Кэрролл – Безумный Шляпник. Жаль, что Кэрролл умер, а то бы он всё объяснил. Или Бэкон. Или Марло. Вывод: заду­маете пере­ез­жать – сооб­щите на почте свои новые коор­ди­наты. Конечно, если не всё равно, как вас назовут потомки.

Ирланд­ский гений

Изда­тель­ство «Лейк О‘Пластор и сыновья» выпу­стило в свет отком­мен­ти­ро­ванные «Стихо­тво­рения Шина О‘Шона» – гордости ирланд­ской лите­ра­туры, признан­ного самым невра­зу­ми­тельным и, следо­ва­тельно, наиболее значи­тельным поэтом своего времени. Для пони­мания стихов О‘Шона, изоби­лу­ющих лишь одному ему понят­ными намё­ками, требу­ется такое подробное знаком­ство с обсто­я­тель­ствами жизни автора, каким, по мнению иссле­до­ва­телей, не обладал и он сам.
Приведём отрывок из этой заме­ча­тельной книги.

Поверх ихоров
Поплыли-ка! Поплыли в
Алек­сан­дрию с челю­стью Фогарти,
А в это время оба брата Бимиш
Хихикая, спешат на башню,
Чрез­вы­чайно дёснами кичась.
Прошло тыся­че­летие с тех пор,
Как Агамемнон крикнул: «Эй, ворота
Не отпи­райте! Ну на кой вам сдался
Таких размеров дере­вянный конь?»
Какая связь? А дело в
Том, что Шонесси, вздыхая
Тяжко, не заказал закус-
Ку на обед, хотя
Имел на это право.
А славный Биксби, хоть и походил
Наруж­но­стью на дятла, не сумел
Вернуть свои трусы,
не предъ­являя Квитанцию Сократу.
Парнелл бы мог отве­тить, но никто
Его об этом так и не спросил,
За исклю­че­нием старины Лаферти, чей
Ляпис-лазурный ляпсус
Все поко­ление заставил брать
Уроки самбы.
Да, был Гомер слепым, и потому
Он назначал свидания всегда
Подобным дамам.
Но Эгнус и Друиды – суть немые
Свиде­тели людских стремлений
К метаморфозам.
И Блейк мечтал о том же и
О‘Хиггинс, у кото­рого украли
Костюм, что был на нём.
Циви­ли­зация напо­ми­нает круг
И повто­ря­ется; но так похож
О‘Лири пик
На трапецоид.
Ликуйте же! Ликуйте! И взывайте
Вы к матери, хотя бы иногда.

Поплыли-ка! О‘Шон обожал плавать на кораблях, хотя ему так и не дове­лось выйти в море. Маль­чишкой он мечтал стать капи­таном, но, прослышав об акулах, оставил эту мысль. А вот его старший брат Джеймс всё-таки нанялся на военный корабль. Впослед­ствии он был с позором списан на берег за то, что продавал боцману морскую капусту.
С челю­стью Фогарти. Несо­мненно, речь идёт о Джордже Фогарти, который надо­умил О‘Шона стать поэтом, уверив, что его и после этого будут прини­мать в приличных домах. Фогарти издавал журнал, в котором печа­та­лись начи­на­ющие поэты, и хотя круг чита­телей огра­ни­чи­вался лишь матерью изда­теля, журнал приобрёл между­на­родную извест­ность. Весёлый, розо­во­щёкий ирландец, Фогарти считал, что нет лучшего развле­чения, чем улечься на газоне, изоб­ражая щипцы. В конце концов, это привело к нерв­ному расстрой­ству, и он был арестован за то, что в Страстную пятницу поедал панталоны.
Фогарти посто­янно терпел изде­ва­тель­ства из-за своей нижней челюсти, такой крохотной, что многие вообще сомне­ва­лись в её суще­ство­вании. На поминках Джима Келли он признался О‘Шону: «Всё отдам за нормальный подбо­родок. Если я его в ближайшее время не раздо­буду, так точно над собой что-нибудь сделаю». Кстати, Фогарти дружил с Бернардом Шоу, и тот ему как-то даже позволил потро­гать свою бороду при условии, что после этого Фогарти уберётся вон.
в / Алек­сан­дрию. Ближ­не­во­сточные аллюзии встре­ча­ются во многих произ­ве­де­ниях О‘Шона. Например, в стихо­тво­рении, начи­на­ю­щемся словами «Весь в мыле скачу в Вифлеем…», язви­тельно расска­зы­ва­ется о гости­ничном бизнесе, увиденном глазами мумии.
Оба брата Бимиш. Родные братья, оба слабо­умные. Пыта­лись добраться из Белфаста в Шотландию, отправляя друг друга по почте.
Лайам Бимиш учился с О‘Шоном в Иезу­ит­ской школе, откуда был исключён за то, что однажды выря­дился бобром. Что же каса­ется Куинси Бимиша, то он был посто­янно погружён в себя и до двадцати одного года не снимал с головы наматрасник.
Братья Бимиш частенько подтру­ни­вали над О‘Шоном и, бывало, съедали его ланч пока О‘Шон раска­чи­вался. Однако поэт всегда вспо­минал о них с теплотой и в лучшем своём сонете «Моя любовь, как здоро­венный як» зашиф­ро­вывал братьев в образе двух этажерок.
На башню. Покинув отчий кров, О‘Шон посе­лился в башне на юге Дублина. Это была совсем невы­сокая башня, примерно 1 м 83 см, то есть даже ниже, чем сам О‘Шон. Жил он там со своим другом Гарри О‘Коннелом, чело­веком не без лите­ра­турных амбиций – его пьеса «Мускатный бык» неожи­данно сошла со сцены, поскольку труппе потре­бо­вался общий наркоз.
О‘Коннел оказал огромное влияние на стиль О‘Шона, в конце концов сумев его убедить в том, что не обяза­тельно каждое стихо­тво­рение начи­нать строкой «Розы алеют, фиалки синеют».
Дёснами кичась. Братья Бимиш отли­ча­лись восхи­ти­тель­ными дёснами. Лайэм Бимиш, например, мог, вынув вставную челюсть, разгрызть кара­мель, чем собственно и зани­мался ежедневно на протя­жении шест­на­дцати лет, пока ему не объяс­нили, что это всё-таки не профессия.
Агамемнон. О‘Шон посто­янно размышлял о Троян­ской войне, недо­умевая: как это можно быть такими крети­нами, чтобы во время войны принять подарок врага. Тем более что, подойдя к дере­вян­ному коню, они услы­шали, как внутри хихи­кают! Эта история глубоко запала в душу юному О‘Шону, и он всю жизнь тщательно разгля­дывал подарки. Дошло до того, что, получив однажды на день рождения ботинки, он стал высве­чи­вать их внут­рен­ности фона­риком и прокричал: «Эй, есть там кто-нибудь? Выходи живо!»
Шоннеси. Полное имя: Майкл Шонесси, писа­тель-мистик, специ­а­лист по оккуль­тизму. Сумел убедить О‘Шона, что живущим экономно угото­вана загробная жизнь.
По мнению О‘Шона, луна влияет на земные дела: скажем, тем, кто стри­жётся во время полного затмения, неми­нуемо грозит бесплодие. О‘Шон нахо­дился под сильным влия­нием Шоннеси и посвятил много лет оккультным прак­тикам, хотя так и не достиг конечной цели – войти в комнату через замочную скважину.
В поздних стихах О‘Шона луна упоми­на­ется особенно часто. Он говорил Джеймсу Джойсу, что испы­ты­вает неопи­су­емое насла­ждение, лунной ночью погружая руку по локоть в заварной крем.
Эпизод с отказом от закуски отно­сится, по-види­мому, к тому времени, когда оба они обедали в ресто­ране «Иннесфри», где, кстати, Шоннеси однажды обстрелял горохом через соло­минку некую толстую леди, не разде­лявшую его взгляды на бальзамирование.
Биксби. Полное имя: Имон Биксби. Политик, фана­тично защи­щавший чрево­ве­щание как способ избав­ления от всех напа­стей. Один из самых знаме­нитых после­до­ва­телей Сократа, хотя и не согласный с его взгля­дами на «спра­вед­ливое благо­устрой­ство»: оно, по мнению Биксби, может насту­пить лишь при условии, что у всех будет одина­ковый вес.
Парнелл бы мог отве­тить. Ответ, который имеет в виду О‘Шон, – «олово», а вопрос: «Какая главная статья экспорта Боливии?» Ничего удиви­тель­ного, что никто Парнелла об этом не спра­шивал. А вот на вопрос «Какое из живущих ныне четве­ро­ногих, покрытых шерстью, самое крупное?» Парнелл ответил: «Курица», за что подвергся суровой критике.
Лафферти. Мозольный оператор Джона Миллинг­тона Синга. Достой­нейший человек, страстный роман кото­рого с Молли Блум продол­жался до тех пор, пока до него не дошло, что Молли – персонаж «Улисса».
Лафферти слыл большим шутником. Однажды он обвалял стельки Синга в муке с яйцом и, хотя походка мэтра сдела­лась от этого довольно странной, после­до­ва­тели Синга пыта­лись её пере­нять, надеясь таким образом научиться писать хорошие пьесы. Отсюда строки: «Всё поко­ление заставил брать/Уроки самбы».
Был Гомер слепым. В пред­став­лении Т. С. Элиота, кото­рого О‘Шон считал «поэтом огром­ного масштаба, несмотря на огра­ни­чен­ность», Гомер являлся фигурой символической.
Позна­ко­ми­лись они в Лондоне на репе­тиции пьесы Элиота «Убий­ство в соборе» (назы­вав­шейся тогда «Роскошные ножки») Под воздей­ствием О‘Шона Элиот сбрил баки и оставил мечту посвя­тить себя испол­нению испан­ских танцев. Писа­тели соста­вили мани­фест, изла­гавший цели «новой поэзии» (одна из них – пореже упоми­нать кроликов в стихах).
Эгнус и Друиды. Кельт­ская мифо­логия сильно повлияла на О‘Шона. В одном из стихо­тво­рений («Рявкну рыкно – чур, чур, чур!») расска­зы­ва­ется о том, как древ­не­ир­ланд­ские боги превра­тили двух влюб­лённых в трид­цать два тома Британ­ской энциклопедии.
К мета­мор­фозам. Веро­ятно, восходит к мечте О‘Шона «изме­нить род чело­ве­че­ский», погрязший, по его мнению, в грехах (особенно жокеи). О‘Шон, как известно, слыл песси­ми­стом. Он полагал, что всеобщее счастье не наступит до тех пор, пока люди не понизят темпе­ра­туру тела. Трид­цать шесть и шесть, уверял он, темпе­ра­тура совер­шенно нелепая.
Блейк. Подобно Блейку, О‘Шон был мистиком и не сомне­вался в суще­ство­вании поту­сто­ронних сил.
Особенно он укре­пился в своей вере после того, как в его брата Бена, высу­нув­шего язык, чтобы лизнуть почтовую марку, ударила молния. Бедняга, как ни странно, остался жив – по мнению О‘Шона, лишь благо­даря милости Прови­дения (впрочем, Бену пона­до­би­лось ещё семна­дцать лет, чтобы втянуть язык обратно).
О‘Хиггинс. Полное имя: Патрик О‘Хиггинс. Позна­комил О‘Шона с его будущей женой Полли Флаэрти. До свадьбы О‘Шон десять лет ухаживал за Полли. Самое большое, что они позво­ляли себе во время тайных свиданий, это сидеть рядышком и тяжко взды­хать. Полли так и не поняла, что её супруг гений, и пола­гала, что в историю он войдёт отнюдь не своими стихами, а, скорее, тем прон­зи­тельным криком, который издавал перед тем, как впиться зубами в яблоко.
О‘Лири пик. Здесь О‘Шон сделал пред­ло­жение Полли, кстати, за секунду до того, как она сорва­лась вниз. Наве­стив невесту в госпи­тале, О‘Шон покорил её сердце стихо­тво­ре­нием «На разру­шение плоти».
К матери. Бриджит, мать О‘Шона, на смертном одре умоляла сына оста­вить поэзию и заняться торговлей пыле­со­сами. О‘Шон не мог выпол­нить эту просьбу и до конца своих дней испы­тывал чувство вины. Впрочем, на Между­на­родной конфе­ренции поэтов в Женеве он таки всучил по пыле­сосу У. Х. Одену и Уоллесу Стивенсу.

Города и люди. Воспоминания

Бруклин. Буль­вары. Бруклин­ский мост. Куда ни кинь – церкви и клад­бища. И конди­тер­ские. Мальчик помо­гает боро­да­тому старику перейти улицу и поздрав­ляет его с шабатом. Старик улыба­ется и выби­вает трубку о голову маль­чика. Тот, обли­ваясь слезами, бежит домой…
Бруклин зады­ха­ется от влаж­ного, раска­лён­ного воздуха. Люди вытас­ки­вают на тротуар складные стулья – поси­деть, побол­тать после обеда. Вдруг начи­на­ется снегопад. Всеобщая паника. По улице семенит продавец брецелей. На него набра­сы­ва­ются собаки и заго­няют на дерево. К несча­стью, на дереве собак ещё больше.
– Бенни! Бенни! – мать зовёт сына. Бенни, кото­рому только шест­на­дцать, уже на учёте в полиции. В двадцать шесть лет его посадят на элек­три­че­ский стул. В трид­цать шесть – повесят. В пять­десят он станет владельцем химчистки. А пока что его мать накры­вает на стол. У них нет денег даже на свежие булочки к завтраку, и Бенни нама­зы­вает мармелад на газету.
Стадион Эббетс Филд. Болель­щики выстро­и­лись вдоль Бедфорд-авеню в надежде, что бейс­больный мяч пере­летит через стену, и они смогут бросить его обратно. После восьми безре­зуль­татных подач разда­ётся рёв толпы. Мяч выле­тает на улицу, к нему устрем­ля­ются болель­щики. Все удив­лены – мяч оказы­ва­ется футбольным. В том же сезоне владелец Brooklyn Dodgers обме­няет своего защит­ника на левого край­него из Питтс­бурга, а затем приоб­ретёт владельца команды Boston Braves и двух его младших детей в обмен на себя самого.
Залив Шипсхед. Мужик с заду­белым лицом вытя­ги­вает из воды ловушки для крабов. Он весело смеётся. Огромный краб хватает его клешней за нос. Уже не до смеха. Прия­тели мужика тянут в одну сторону, прия­тели краба – в другую. Силы примерно равны. Садится солнце. Борьба продолжается.
Новый Орлеан. Идёт дождь, и под скорбные мелодии джаз-банда в могилу опус­кают покой­ника. Траурная музыка сменя­ется весёлым маршем, и оркестр шествует в город. На полпути до кого-то доходит, что похо­ро­нили не того. Этот и близко не лежал c покой­ником. Живой был и здоровый, а во время погре­бения даже распевал тироль­ские песни. Прихо­дится возвра­щаться на клад­бище и выка­пы­вать бедо­лагу. Тот грозит судом, хотя собрав­шиеся обещают вычи­стить костюм за свой счёт. Никто не пони­мает кого надо хоро­нить. Музы­канты продол­жают играть и присут­ству­ющие хоронят друг друга, рассудив, что тот, кто станет возра­жать меньше всех, и есть покойник. Вскоре стано­вится ясно, что никто не умирал, но насто­я­щего покой­ника уже не раздо­быть – перед празд­ни­ками они нарасхват.
Карнавал нака­нуне Вели­кого поста. Повсюду креоль­ские лаком­ства. На улицах толпы ряженых. Чело­века, наря­див­ше­гося морским гадом, бросают в кипящий суп. Он кричит, что он не гад, но ему не верят. Прихо­дится предъ­явить води­тель­ское удосто­ве­рение. Оказы­ва­ется, он не врал.
Площадь Борегар забита зева­ками. Когда-то Мария Лаво устра­и­вала здесь цере­монии вуду. А теперь старый колдун-гаитянин продаёт куклы и амулеты. Поли­цей­ский требует, чтобы тот прова­ливал. Гаитянин проте­стует после чего рост поли­цей­ского умень­ша­ется до десяти сантиметров.
Он вне себя и всё ещё пыта­ется аресто­вать старика, однако голосок поли­цей­ского стал таким тонким, что никто не пони­мает, чего он хочет. Завидев кошку, пере­бе­га­ющую улицу, поли­цей­ский спаса­ется бегством.
Париж. Мокрые тротуары. И огни, повсюду огни! В уличном кафе знаком­люсь с фран­цузом. Его зовут Анри Мальро. Но он почему-то считает, что Анри Мальро – это я. Объясняю, что это он Анри Мальро, а я пока ещё студент. Он очень раду­ется, что всё обошлось, поскольку любит мадам Мальро, и огор­чился бы, окажись она моей женой. Мы ведём серьёзную беседу: он говорит, что человек свободен в выборе своей судьбы и, мол, нельзя понять смысл суще­ство­вания, пока не осознаешь, что смерть – это тоже часть жизни. Затем пыта­ется продать мне кроличью лапку на счастье. Много лет спустя мы снова встре­ча­емся на званом обеде, и он опять наста­и­вает, что Анри Мальро – это я. На этот раз я не спорю и съедаю его фрук­товый салат.
Осень. Париж пара­ли­зован очередной заба­стовкой. На этот раз бастуют акро­баты. Никто не кувыр­ка­ется и город словно замер. Вскоре к басту­ющим присо­еди­ня­ются жонглёры и чрево­ве­ща­тели. Но для парижан профессии эти жизненно важные – заба­стовку запре­щают и вспы­хи­вают студен­че­ские волнения. Демон­странты ловят двух алжирцев, стоящих на руках, и бреют их наголо.
Зеле­но­глазая деся­ти­летняя девочка с длин­ными кашта­но­выми локо­нами прячет пласти­ковую бомбу в шоко­ладном муссе мини­стра внут­ренних дел. Не успев его даже распро­бо­вать, бедняга поки­дает ресторан Фуке через крышу и благо­по­лучно призем­ля­ется в «Чреве Парижа». Сегодня «Чрева Парижа» уже нет.
По Мексике на авто­мо­биле. Ужаса­ющая нищета. Повсюду сомбреро, как на фресках Ороско. Больше сорока градусов в тени. Бедный индеец продаёт мне энчи­ладу с острейшей свиной начинкой. Вроде вкусно. Запиваю ледяной водой. Вдруг подсту­пает тошнота, в животе что-то урчит, и я начинаю гово­рить по-голландски. Брюшные колики сгибают меня пополам, словно кто-то захлопнул книгу. Через шесть месяцев я прихожу в сознание в мекси­кан­ском госпи­тале уже совер­шенно лысый. В руках у меня флаг Йель­ского универ­си­тета. Да, опасное вышло приклю­чение. Мне говорят, что, нахо­дясь в бреду на волосок от смерти, я заказал два костюма из Гонконга.
Восста­нав­ливаю силы в палате среди прекрасных крестьян. Неко­торые станут моими близ­кими друзьями. Например, Альфонсо, мать кото­рого хотела, чтоб он стал мата­дором. Альфонсо боднул бык. Позже его забо­дала собственная мать. Или вот Хуан. Простой фермер, который и имени-то своего напи­сать не мог, как-то умуд­рился нагреть теле­фонную компанию ITT на шесть милли­онов долларов. Или старый Фернандес, много лет проска­кавший бок о бок с Сапатой, пока знаме­нитый рево­лю­ци­онер не арестовал его за то, что Фернандес посто­янно задевал его ногой.
Дождь. Шесть дней подряд дождь. Потом туман. Мы с Вилли Моэмом сидим в лондон­ской пивной. Я расстроен, что критики так холодно встре­тили мой первый роман «Благо­родное рвотное». Един­ственная благо­же­ла­тельная рецензия появи­лась в «Таймс», но и её испор­тила последняя фраза, в которой мои стра­ницы объяв­ля­лись «миаз­мами идиот­ских клише, не имеющих парал­лелей в западной литературе».
Моэм говорит, что поскольку эту фразу можно пони­мать по-разному, лучше её в рекламных целях не исполь­зо­вать. Мы идём по Олд Бромп­то­н­роуд, и снова начи­на­ется дождь. Я пред­лагаю Моэму зонт, тот берет, хотя имеет свой. Теперь он шагает под двумя зонтами. Я по-преж­нему рядом с писателем.
– Не надо слишком серьёзно отно­ситься к критике, – говорит Моэм. Помню, один критик страшно разругал мой первый рассказ. Я долго думал, после чего отпу­стил несколько язви­тельных заме­чаний по его адресу. Впослед­ствии я пере­читал рассказ и понял, что критик был прав. Рассказ действи­тельно слабый и компо­зи­ци­онно недо­ра­бо­танный. Я надолго запомнил тот случай и годы спустя, когда само­лёты Люфтваффе бомбили Лондон, подсветил дом, где жил критик.
Моэм оста­нав­ли­ва­ется, поку­пает третий зонтик и раскры­вает его.
– Чтобы стать писа­телем, надо экспе­ри­мен­ти­ро­вать, не боясь, что со стороны это выглядит глупо. Работая над «Остриём бритвы», я носил бумажный колпак. В первой редакции рассказа «Дождь» Сэди Томпсон была попу­гаем. Мы, писа­тели, двига­емся на ощупь. Мы не боимся риска. Всё, что я имел, когда начинал «Бремя стра­стей чело­ве­че­ских», это союз
«и». Но я чувствовал, что роман, в котором уже есть «и», будет вели­ко­лепным. Посте­пенно появи­лось всё остальное.
Внезапный порыв ветра отры­вает Моэма от земли и швыряет об стену дома. Писа­тель зали­ва­ется хохотом. Затем Моэм даёт мне самый ценный совет, какой только может полу­чить начи­на­ющий писатель:
– В конце вопро­си­тель­ного пред­ло­жения ставьте вопро­си­тельный знак.
Вы не пред­став­ляете, как мощно это может сработать.